Я весь для тебя

Стук раздается снова. Сяо Чжаня охватывает злость! Что он себе позволяет? Идет к нему после того, как зажимался с бухгалтером! Немыслимо. Ему хочется открыть дверь и высказать господину Вану все, что он думает о нем, открыть ему глаза на его отвратительное поведение. Но Чжань этого никогда не сделает. Да и с чего бы ему предъявлять? Только из-за того, что его якобы захотели поцеловать? И пусть Чжань понял (если понял правильно) позже суть произошедшего тогда у такси, господин Ван ему вообще ничего не должен. Однако от осознания этого злость не становится меньше. Как с этим справиться, он подумает позже, как и над всем, что с ним происходит. Он открывает дверь, но не широко, а только чтобы увидеть направленный на себя чужой взгляд. Чжань знает, что господин Ван пил вино, но пьяным он не выглядит. Однако в его глазах есть что-то такое, что заставляет немного испугаться. Какая-то мрачная безысходность. Словно он и сам сожалеет, что стоит здесь, но никак не может это исправить. — Господин Ван? — осторожно спрашивает Чжань, но его не слушают. Господин Ван внаглую заходит в каморку, отодвигая Чжаня в сторону плечом. Чжань, ощущая чужую силу, безропотно сдается, отступая. В комнате вдвоем становится невыносимо тесно. Странно, а вот со стариком Го такого ощущения нет. На контрасте с холеным господином Ваном, его дорогой одеждой (пусть сейчас он без пиджака и с закатанными рукавами рубашки, в этаком неформальном стиле), убранство комнаты выглядит еще ущербнее. Она и раньше не блистала роскошью, но Чжань как-то не замечал ее бедности. Сейчас же ему почему-то стыдно и за старенький диванчик, и за раритетный телевизор, показывающий больше помех, чем изображение. За чайник из самого дешёвого пластика. За запах, который здесь витает. Он привык, но вряд ли господину Вану понравится аромат заварной лапши, дешёвого чая, рабочей одежды и стариковский запах господина Го. Чжань стоит у двери, наблюдая за господином Ваном, который, кажется, совсем не испытывает неудобства, находясь здесь. — Вам что-то нужно? — спрашивает Чжань. А внутренний чертенок так и хочет спросить: «Вы там напачкали с госпожой Лу Эньцзе? Надо убрать?». Однако ему совсем не хочется представлять, чем они могли там напачкать. Но в силу своей неиспорченности и, скажем прямо, девственности, он представляет разве что разбросанные предметы, разлитое вино и одежду, валяющуюся на полу, чем нечто иное. — Ты такой глупый, — говорит господин Ван, поворачиваясь к нему. В его взгляде, направленном на Чжаня, так много всего, что даже страшно. Чжань никогда не видел такого. Он даже не обращает внимания на его слова. Да и не сказал ничего нового господин Ван. Сяо Чжань глупый, и он признает этот факт. — Вы пьяны? — делает еще одну попытку Чжань. — Вам плохо? Господин Ван прислушивается к его словам, склоняет голову, задумывается. А потом говорит: — Мне плохо уже очень и очень давно, — говорит он. В его голосе грусть и давняя, застоявшаяся боль. Его признание находит отклик в душе Чжаня, вызывая чувство, очень похожее на сочувствие. Страх и злость немного отступают, позволяя Чжаню немного прийти в себя. Он пока плохо понимает, что здесь происходит. Господин Ван делает к нему шаг, что заставляет его отступить. Сяо Чжань напрягается, но пока не боится, почему-то думая, что сможет справиться с этой ситуацией. — Мне надо работать, господин Ван, — его голос тихий и, очень хочется надеяться, успокаивающий. Мужчина делает еще шаг. — Ты даже не представляешь, что ты делаешь со мной, — так же тихо, доверительным голосом сообщает господин Ван. Чжань все еще не боится. Наверное, потому что его мозг не может все происходящее сложить в угрозу. В самом деле, что господин Ван может сделать? А главное — хочет? Если бы тот угрожал увольнением или проблемами иного толка, подобное Чжань понял бы сразу. С этим он еще может как-то договориться. Но мотивы мужчины для него сейчас скрыты. В любом случае, что бы здесь ни происходило, Чжань решает выйти в коридор. Там есть камеры. Вряд ли ему это как-то может помочь, но находиться в замкнутом пространстве с господином Ваном неправильно. Почему — он пока не может понять, но чувствует, что ему следует покинуть комнату. И только он разворачивается, чтобы сделать это, как дверь с громким хлопком закрывается, а он сам оказывается прижат к ее гладкому полотну крепким и на удивление горячим телом. Чжань и не подозревал, что тело может излучать такой жар. Он сдавленно пищит от удивления и непонимания, но по какой-то причине не старается вырваться. Лишь съёживается в чужих крепких руках, словно хочет стать меньше, переждать, стать неинтересным, а потом попытаться убежать еще раз. Типичное поведение добычи, которую поймал хищник. Господин Ван шумно дышит ему в ухо. Чжань лишь сильнее зажмуривает глаза, стараясь отделаться от мурашек, бегущих по телу. Господин Ван водит носом по его уху, потом переходит на шею, сворачивая к загривку. Чжань вот нисколько не удивится, если услышит его утробное мурчание. Сам Чжань старается не дышать слишком часто, словно только этим он может спровоцировать господина Вана на дальнейшие действия. Для него больше не секрет, что же сейчас происходит. Его обдает жаром, щеки пылают, его дыхание сбивается. Он все еще не боится, скорее, больше растерян и от этого словно парализован. Пока его кожи не касается что-то мягкое, теплое и мокрое. Уходит некоторое время, чтобы понять, что это. Язык. — М-м-м, — выдыхает господин Ван ему в ухо. Этот звук вибрацией проходит по слуховому каналу, вдоль позвоночника и оседает где-то внизу приятной и странной щекоткой. Чжань пытается рыпнуться, но господин Ван лишь сильнее прижимает его к двери. — Чжань, Чжань, Чжа-а-ань, — тихо шепчет он, расцеловывая его шею. — Прошу, позволь мне… Чжань не знает, что он должен позволить. Но вот что точно не должен — вполне. Господин Ван явно находится в измененном сознании. И он пока плохо понимает, чего именно боится: того, что может произойти, или того, что произойдет, когда господин Ван придет в себя. Чжань в полной мере ощущает его силу. Его словно прижало к стене грузовиком. Тело господина Вана ощущается твердым, монументальным, что ли. И очень горячим. — Что вы делаете? — пищит Чжань, когда язык на его шее терпеть уже невмоготу. — Господин Ван… — Непослушный, — откликается господин Ван. — Я же просил тебя называть меня по имени. Так сложно сказать? «Ибо»? Нет, это не является сложным. Но назвав господина Вана по имени, между ними пропадет еще одна грань. А Чжань не может этого допустить. Почему-то. Впрочем, нежелание озвучивать чужое имя сейчас явно не является главной проблемой. — Господин Ван, вы явно делаете что-то очень непонятное. — Непонятное? — хриплый смешок в шею. — А мне кажется, я делаю что-то предельно ясное. И тут его рука ложится на ягодицы Чжаня. Тот пищит и встаёт на носочки, чтобы уйти от чужой неожиданно большой руки. Ее теплота ощущается через ткань штанов, и его еще никто так не трогал. Это не неприятно, просто неожиданно и довольно смущающе. — Ибо, — выдавливает Чжань, пытаясь таким образом отвлечь внимание, — что Вы делаете? — Исследую тебя. — Зачем? — Зачем? Потому что я хочу. — А меня вы спросили? — Я не спросил? — кажется, господин Ван удивляется этому. — Нет. Чжань думает, что сейчас господин Ван одумается, отойдет от него. И они оба смогут сделать вид, что ничего не было. Чжаню дастся это чуть сложнее, наверное, он еще не скоро забудет чужую руку на своей заднице, как ее поглаживают и несильно сжимают. Его щеки пылают от происходящего, но мозг все еще не может поверить в то, что он на самом деле каким-то образом привлекает господина Вана. — Ну и ладно, — откликается господин Ван. — Я не люблю спрашивать. — Но, может, я не хочу? — Может? — господин Ван явно намерен вырывать слова из контекста. Для его состояния он очень хорошо соображает в данном направлении. А, может, Чжань придумал все себе? То, что господин Ван пьян. Может, он явно и отчетливо осознает, что делает и с кем. Тогда это получается особо волнующе. То, что господин Ван не утруждает себя вопросами, вполне понятно. Чжань думает, у того явно никогда не возникает проблем найти кого-то, с кем он захочет провести время. Чжань, может, и бывает наивным местами и без каких-либо жизненных опытов, но он понимает одно: внешность и деньги очень упрощают поиски второй половинки. Такие половинки не требуют каких-то ухаживаний, четко разграничивая условия. Неужели господин Ван думает, он один из таких? Что можно вот так прийти к нему, облапать, а потом что… Получить что-то большее? От мысли о том, что господин Ван может хотеть его, у Чжаня чуть не останавливается сердце. Впрочем, действия того вполне конкретны. Он гладит (все еще) его ягодицы, целует его шею, что-то мычит периодически и не отпускает. — Господин Ван! Чжань понимает: это надо заканчивать. Заканчивать, пока не произошло чего-то непоправимого. Он не знает, как донести до мужчины, что он, вообще-то, повода не давал и ничего не обещал. Его мужчины вообще не привлекают! И вряд ли со своим нулевым опытом он может быть тем, кто подходит господину Вану. — Сяо Чжань, почему ты такой? Тебе неприятно? — Это неправильно. Чжань на самом деле не может ответить, приятно это или нет. Но правда в том, что ему отчасти даже немного приятно, что он, оказывается, может привлекать такого человека. Этот факт тешит остатки его самолюбия, что-то тревожит глубоко внутри. Несмотря на все свое равнодушие к романтическим делам, у Сяо Чжаня были объекты внимания. Люди, которые привлекали его по тем или иным причинам. Как правило, это были популярные ученики школы или университета. Яркие личности на работе. Те, кто никогда не посмотрел бы в сторону Сяо Чжаня. Те, к кому бы он никогда не посмел подойти. Ими приятно любоваться издалека, ни о чем не мечтая. Сам же Чжань таким объектом для кого-то вряд ли был. Он ничем нигде и никогда не отличался. Разве только тем, что был заучкой и разъезжал по олимпиадам. Он тогда внушил себе, что ничего из этого не важно. Романтика не прокормит и не наймет тебя на хорошую должность. А учеба — да. В его варианте выбор очевиден. Жалел ли он о таком выборе? Если это вообще был его выбор. Когда задумывался, да. Он не был на молодежных тусовках, где люди знакомятся, находят друзей или любовь. Его никто не звал, и поэтому он чувствовал себя несколько оторванно от студенческой жизни. И то, что он не как все, вселяло неуверенность. Будь все не так, он точно бы знал, что надо делать сейчас. Как ответить господину Вану. Не быть таким зажатым и беспомощным. Пока он думает обо всем этом, другая рука господина Вана обхватывает его под нижней челюстью, разворачивает голову. Он уже хочет спросить, что же… Как его губ касаются другие. Он, конечно, не сразу понимает, что происходит. Просто его губ касаются, и он, о боги, словно на рефлексе открывает свои, неумело отвечая. Он даже подумать об этом не успевает, пораженный своими же действиями. А когда в его рот проникает язык господина Вана, Чжань начинает вырываться. Для него это уже слишком. К подобному он точно не готов. Господин Ван только сильнее прижимает его к двери, пытается поцеловать его снова. Чжань крутит головой, не даваясь. Громко дышит, словно задыхается. Он пытается отцепить от себя руки господина Вана, пытается оттолкнуть его, но тот едва ли поддается. Через какое-то время господину Вану начинает надоедать эта возня, и он рявкает: — Да что не так?! — Отпустите меня! — отдает Чжань приказ. Он думает, что его вряд ли послушают, но его внезапно отпускают. Он, видимо, совсем дурак, раз решает не выбежать в коридор, как планировал изначально, а отходит в дальний угол комнаты. Он тяжело дышит, попутно поправляя на себе одежду. Те участки тела, которых касался господин Ван: ягодица, шея, губы — горят, словно их натерли жгучим перцем. Господин Ван выглядит ошалело, словно вот именно в этот самый момент он наконец-то пришел в себя. Он смотрит на Чжаня удивленно и даже немного испуганно. Он обводит взглядом каморку. — Чжань… — он хочет что-то сказать, но прерывается. Облизывает губы. — Не думаю, что здесь нужны слова, господин Ван. — Но мне надо сказать. Сейчас, когда они стоят друг напротив друга, произошедшее кажется еще более диким и нереальным. Чжань оглядывается, словно ищет хоть что-то, за что может ухватиться, чем-то отвлечь себя. На ум даже приходит бредовая мысль предложить выпить чаю. Он может просто занять себя его приготовлением и пока не думать о том, что они тут делали. Точнее, делал господин Ван, а Чжань лишь терпел. Честно говоря, ему совсем не хочется слышать оправдания господина Вана. Ему не хочется знать, почему он так поступил. Он словно заранее рассчитывает услышать о том, что тот ничего не соображал, будучи в измененном сознании. Чжань не хочет быть жертвой, в том смысле, что на его месте мог быть кто угодно, кто бы попался господину Вану в этот вечер. И еще, почему-то Чжань не хочет слышать, что все случившееся — ошибка, и для господина Вана это лишь ничего не значащий эпизод. Ну, с кем не бывает, да? Чжань пока не хочет разбираться, почему он так чувствует. — Мне надо сказать, — снова начинает говорить господин Ван, — но я не знаю, как это сделать. Как правильно донести до тебя свои мысли и чувства. — Какие чувства, господин Ван? — немного истерично вскрикивает Чжань. Кажется, его нервы все-таки не выдерживают. Господин Ван трет лицо, потом с силой сжимает пальцами переносицу, словно у него резко заболела голова. Возможно, так оно и есть. Похмелье — вещь беспощадная. Чжань немного смягчается. Ну вот такой он дурачок. И такое мягкое и лояльное отношение к людям всегда выходит ему боком, но поделать с собой он ничего не может. Себя не переделаешь. В тюрьме пытались, но до конца так и не смогли. Господин Ван смотрит на него, заломив брови, словно умоляет Чжаня самому обо всем догадаться. Но Чжань не может. Он во всем этом ничего не понимает и боится подумать не так. И еще почему-то начинает чувствовать вину. Господин Ван отходит от стены и внезапно садится на низкий, продавленный диванчик. Чжань теряет дар речи. Он вообще ничего не понимает и начинает готовить чай. А что еще делать? Все это происходит в полной тишине. Чжань сомневается, что господин Ван будет пить его чай из старых, со сколами кружек. Да и чай такой себе на вкус, но упорно готовит на две персоны. Господин Ван принимает чашку, смотрит какое-то время на темную коричневую жидкость, а потом делает глоток. — Горячий же! — только и успевает предупредить Чжань, но поздно. Господин Ван мычит от боли и выплевывает кипяток на пол. Чжань даже не знает, что делать. Все, что он может — это протянуть стакан с холодной водой. — Сильно обожгли? — Чжань садится рядом с диваном на корточки. Он смотрит на слезящиеся глаза господина Вана. Так сильно обжёгся? Черт, надо было разбавить холодной водой этот чертов чай! Это его вина. — Покажите? — просит Чжань. Господин Ван слушается. Высовывает язык. Красный с белыми пятнами. Выглядит очень болезненно. — Может, к врачу? — делает Чжань слабую попытку исправить ситуацию. Господин Ван кивает. Говорить, вероятно, больно. Чжань начинает быстро одеваться: свитер, куртка. Проверяет, на месте ли телефон. — Я сейчас вызову такси. Господин Ван мычит, то ли соглашаясь, то ли пытаясь подсказать. Чжаню все равно. Он уже открывает приложение, попутно размышляя, как поступить с офисами. Впрочем, черт с ними. Они уже спустились вниз, когда до Чжаня доходит: они не зашли в зал для конференций, чтобы взять пальто господина Вана. Тот так и остался в своей белой рубашке, с закатанными рукавами. Ну почему Чжань такой глупый! Благо такси приезжает быстро, и они садятся в машину. Над тем, куда везти господина Вана, он даже не думает — конечно же, в больницу, в которой работает Мэн Цзыи. Пока они едут, он пишет ей сообщение. Звонить ей бесполезно: она вечно в работе и на звонки не отвечает. А сообщение прочтет. Он как может описывает ситуацию и отправляет. Всю оставшуюся дорогу просто сидит с закрытыми глазами, словно смертельно устал. Его уже начинает укачивать, когда они останавливаются у высокого белого здания, в каждом окне которого горит свет. У входа стоит суета. Машины приезжают и уезжают; люди выходят и заходят, или же просто курят в специально отведенном месте; парковка у больницы тоже занята, несмотря на поздний вечер. Чжань сомневается, что их при входе встретит именно Мэн Цзыи, но она оказывается у стойки информации, когда они заходят. Чжаню кажется, этот день никогда не закончится.