Глава 11 Копошение под кожей
1 сентября 2025 г., 17:17
«Я слышу зов, я вижу свет,
Но я в плену — и нет мне воли…»
— Осип Мандельштам
Город за окнами сиял, как электронная схема, и с высоты башни Старка казался игрушечным. Внутри — музыка, смех, звон бокалов. Пятничный вечер и чувство победы. — За то, что снова спасли Нью-Йорк, — произнёс Тони, держа стакан с чем-то шипучим и золотым, — и за то, что никто из нас не стал кормом для травы. — Пока, — буркнула Наташа, наклоняясь за бутылкой джина. Тони Старк, развалившись в кресле с ногами на столике, вёл оживленную дискуссию с Клинтом насчёт того, какой кофе из худших может считаться терпимым. Наташа, сдержанно улыбаясь, наблюдала за ними, время от времени попивая джин. Стив, в строгости привычек даже в пятничный вечер, держался у барной стойки, наливая себе воду со льдом. Где-то на фоне болтал телевизор, из которого можно выхватить заголовки новостей о поимке Питера Паркера. Скотт Лэнг — он же Человек-Муравей, сидел на кожаном диване, окруженный теплом и вниманием. Он смеялся громче всех, наивно радовался каждому слову, словно не до конца верил, что находится здесь, среди настоящих Мстителей, которых когда-то знал только как легенду и невозможность. Его глаза блестели, щеки горели. Он тянулся за орешками, рассказывал нелепые истории из тюрьмы, и даже Стив, сдержанный до костей, пару раз усмехнулся. — Можете себе представить, — говорил Скотт, размахивая рукой, — я здесь! Скотт Лэнг! Не знаю, кто больше в шоке — я или моя бывшая. Хотя… наверное, моя бывшая. — Он хихикнул и запрокинул голову назад. — Или её нынешний хахаль. Отпивая длинный бокал пива, он не мог замолкнуть — Вы видели, как я выпрыгнул и увеличился прямо перед ним — сказал он, вращая бокалом. — Я вам говорил что нам нужно нанять оператора? Капитан Америка хмыкнул: — Ты предлагал это трижды. И мы не будем этого делать — Если Тони не уговорил Стива, тебе даже не стоит мечтать Скотт— добавил Клинт. Лёгкий смех. Наташа налила ещё себе и Скотту. Вечер был хорош. Скотт поймал мысль, что чувствует себя принятым в ряды «великих». Не как вечно запаздывающий клоун, а как часть стаи. Даже непонятной зуд на шеи не мог испортить ему вечер. Музыка чуть усилилась. Кто-то включил старый плейлист Куилла. Танцевать никто не стал, но головы начали покачиваться в такт. — Знаете, — сказал Скотт, устраиваясь поудобнее на диване, — мне правда приятно быть здесь. Не с преступниками, не в бегах, не на пробежке с муравьями. А вот так. С вами. Настоящими героями Сэм рассмеялся: — Только не говори «моя вторая семья», я слишком трезв. — Нет-нет. Я скажу, что вы все чертовски сексуальные, — выдал Скотт и поднял брови, обводя взглядом всех но задерживаясь на черной вдове. — Особенно ты, Наташа. Честно. Я иногда думаю, что твои наручни не только для боя, если ты понимаешь, о чём я. Наступила короткая пауза. Наташа посмотрела на него поверх бокала. Её взгляд был безэмоционален, но в нём что-то дрогнуло. — Кажется ты перебрал, муравей. — лишь ответила она — Я? Да ладно, я шучу! Мы же все тут взрослые, да? Скотт попытался встать, сделал шаг, зацепился ногой о край ковра и рухнул на кофейный столик. Стекло хрустнуло, напитки разлились, он соскользнул на пол, не оставляя попыток сохранить лицо. — Всё нормально! Я… это был… трюк! Каскадёрский! — заулыбался Скотт, но голос дрожал. — Праздничный номер от Человека-муравья! Тони махнул кому-то, и в помещение вошёл андроид с ведром и тряпкой. — Думаю, тебе стоит перевести дух, — сказал Стив. — Слишком много шуток. — И джина, — добавил Клинт. Скотт поднял руки, сдаваясь. — Да, да, — буркнул Скотт, поднимаясь и отряхиваясь. — Что-то… перегрелся. Наверное, просто устал. Или коктейль странный. — Это ты странный, — пробормотал Тони, и в его голосе не было злобы только лёгкая тревога. Скотт посмотрел на своих товарищей. На усталую Наташу, на молчаливого Сэма, на улыбающегося Клинта. И сердце его стал разъедать кислотный стыд так ему знакомый. «Я снова все испортил» — Извините. Правда. Я просто… немного увлекаюсь. Бывает. — Всё в порядке, — ответила Наташа. — Но всё же отдохни. На всякий случай. Смех ещё звенел в ушах, когда Скотт покинул общий зал. Казалось, он идёт не по коридору Башни Старка, а по коридору какого-то чужого сна — стены вытягивались, воздух густел, шаги отдавались в висках. Он пытался убедить себя, что это усталость и джин. Но чем ближе он подходил к двери гостевой комнаты, тем сильнее липкая, сладкая нота проступала сквозь запах кондиционированного воздуха. Одна из нескольких спален для гостей в Башне Старка была образцом стерильности. Бело-серые стены, минималистичная мебель, запертое окно. Городской шум здесь гасился стеклопанелями, а кондиционер гудел с едва уловимым шорохом. Всё было слишком чистым, слишком упорядоченным, слишком далеким от хаоса. «Я просто устал. Слишком много выпил.» Скотт захлопнул за собой дверь и тяжело осел на стену скользя по ней вниз. Под кожей будто кто-то развел парник. Его майка прилипла к позвоночнику, пот стекал по груди и спине. Скотт рывками сбросил одежду, включил душ, дал воде стекать по телу. Холодный поток приносил обманчивую свежесть, и спустя секунды становился бесполезным, вода покрывала плёнкой. Кожа не дышала. Ни душ, ни кондиционер не приносили облегчения, и Скотт еле дошел до кровати, чувствуя, как ноги подгибаются, а мир качается. Он рухнул на кровать. Простыни были свежими, но и они впитали в себя пот, сделались влажными, как бельё в летней духоте. Грудь тяжело поднималась, дыхание хрипело. Он сжимал веки, пытаясь вытолкнуть напряжение из тела. Запахи… сначала еле уловимые. Запах сирени, свежескошенной травы, мокрой земли после дождя. Приятный, знакомый, как будто он снова оказался в саду из детства. Но постепенно аромат становился гуще, слаще, приторнее, слишком интенсивным. Он душил, забивался в легкие, проникал под кожу. Лэнг чувствовал, как простыни слипаются с его кожей, как влага ползет между лопатками. Взгляд упал на его костюм Человека-Муравья, аккуратно сложенный на стуле. В голове звучал какой-то далекий гул, похожий на жужжание пчел, но гораздо ниже и зловеще. Тут раздался голос. Мягкий. Ленивый. С насмешкой. — Ох, вот это у тебя номер.Скотт резко повернул голову. На подоконнике, поджав ноги, сидел Питер. Босой, свободный, улыбающийся и липкий, как липа в июне. В одной руке — белый цветок, распустившийся как влажный рот. Взгляд пацана был теплым и пронзительным одновременно, словно он изучал Скотта. — Спал, как младенец. Почти храпел, — сказал он, сжимая в пальцах маленький белый цветок. — Забавно, правда? Храбрый муравей спит, пока лес растёт у него под ногами. Сердце билось, как бешеное. Скотт вскочил и нащупал коммуникатор — тот молчал. Экран телефона был чёрным, а суперкостюм полностью обесточен. Бросился к двери, но та не поддавалась. Он ударил по ней, потом крикнул, но ответа не было. Когда Скотт обернулся, Питер уже лежал на кровати, развалившись среди простыней. — Ты прям как золотой ретривер, знаешь?.. Такой преданный. Такой… правильный.— голос Питера был насмешливым, но мягким, почти ласковым Из-под кровати выскользнули первые темно-зеленые лианы. Поначалу тонкие побеги, утолщались, на них проступали острые, словно стекло, шипы. Они двигались медленно, чувственно, как живые, разумные змеи. Скотт почувствовал легкий, проникающий укол в лодыжку, затем в запястье. Лианы начали властно обвивать его конечности, притягивая к кровати. Они были прохладными и упругими, их движение было почти ласкающим, однако шипы, неумолимо впиваясь в кожу, причиняли тонкую, пронзительную боль. Скотт боролся. Пытался отбросить их. Но они лишь крепче прижимали и фиксировали его тело к матрасу. Простыни стали влажными от пота, от слизи растений, от невыносимого жара. — Отпусти! — выдохнул он. Скотт чувствовал, как лианы стягивают его сильнее. Он мог ощущать их шероховатую поверхность, их живую пульсацию тепло. Запах цветов становился все более удушающим, дурманил разум. — Может, хочешь, чтобы тебя приласкали? — голос растягивался, словно струился медом. — Ведь ты, Скотт, всегда был мальчиком, который старается. Погладь по шерстке, скажи, что молодец и ты пойдёшь на смерть. Правда? Дыхание Питера было сладким, как гнилой персик. Он опустился сверху на Скотта и тот ощутил весь его вес. Скотт был прижат к кровати, лианы держали его крепко, шипы впивались глубже. Питер провёл цветок по груди Скотта, по шее, по лицу оставляя неприятный липкий след. — Наверняка ты прячешь много секретов. — теплыми пальцами Питер провел пальцем по центру грудной клетки. Он поднял руку. Деревянный нож, живой, вытесанный из корня, с бьющимся жилками лезвием, появился в его ладони. В следующий миг Скотт почувствовал резкую, пронзительную боль. Деревянный нож вонзился ему в грудь.Тело дернулось, а комната вспыхнула ярким, зеленым светом. — Давай посмотрим, из чего ты сделан, добренький герой. Скотт Лэнг резко распахнул глаза. Он лежал в своей кровати, весь в поту. Занавески были задернуты, в комнате царил полумрак, но за окном уже рассвело. Сердце колотилось как сумасшедшее. «Это был сон. Кошмар. Глупый, жуткий сон» Он посмотрел вниз и увидел твердую неуместную эрекцию. Скотт почувствовал, как тошнота подкатила к горлу. Отвращение к самому себе, к телу, которое предало, сдалось, отреагировало, будто всё это не было насилием. Он упал обратно в постель, закрыл лицо руками. И в полумраке комнаты, среди тихого гудения кондиционера, понял, что всё ещё чувствует прикосновение белого цветка. Всё что шло было почти нормальным. Он умылся — вода была прохладной, ободряющей. Он даже улыбнулся своему отражению в зеркале, коротко, осторожно, проверяя знакома ли оно ему. Завтрак проскользнул без кома в горле, кофе — без дрожи в пальцах. Улицы казались знакомыми, люди — обычными. Почти как прежде. Почти. Потому что спустя пару часов когда он, стоял в лифте, застрявшем на восьмом этаже, — всё начинало рушиться. Металл вибрировал едва слышно, цифры мигали, а внутренности Скотта сжимались, как в кулаке. Он тяжело дышал. Пространство сужалось. И — будто кто-то крикнул внутри — он ударил по стене. Кулаком. С отчаянием, злостью, жаром. Костяшки хрустнули. Мягкая боль прорезала ладонь. Он выдохнул. И вытер пот со лба. Густой, липкий — как после бега. И снова этот запах — неуловимый, сладкий, как от переспелых фруктов. Где-то за ухом защекотало, будто что-то ползло по коже. Он почесал затылок, и под ногтем остался крошечный кусочек кожи. Сердце колотилось. Он вышел из лифта, словно сбежал с поля боя. Иногда всё налаживалось. Один день — почти обычный. Другой тоже. Он шёл по улице, ел мороженое, даже насвистывал себе под нос. Но на третий он ехал в метро, сжавшись в углу вагона, пытался спрятать тело от самого себя. Каждый звук, каждый голос, каждое случайное прикосновение пассажиров действовали, как наждачная бумага по рваной ране. Кто-то задел его плечом и он сразу рванулся в ответ, резко, с какой-то хищной, необъяснимой агрессией, как будто тело решило что делать, раньше, чем мозг успел подумать. — Осторожнее, мать твою… — прикрикнул Скотт, и мужчина, задевший его, быстро отвернулся, притворившись, что ничего не услышал. Пот, уже привычный, снова выступал у пульсирующих висках. Все казалось ему отвратительным. Вид чужих ног, чужих пальцев, торчащих из сандалий, запахи дешёвого одеколона, еда на вынос, пот, плесень. И как бы он не пытался убеждать себя быть терпеливее это не работало. Когда просто хотел выпить кофе, — бариста ошибается. Вместо крепкого ристретто подаёт что-то сладкое, тёплое, молочное. — Я же сказал без молока, — голос Скотта срывается на рычание. — Ой, простите, я сейчас… — Не надо «простите». Надо слушать. Скотт стучит по стойке со злостью. Девушка за стойкой вздрагивает. Люди в очереди оборачиваются. Скотт отступает назад, вырывает стакан. Он хочет бросить его в мусорку, но вместо этого вжимает пальцы в пластик, пока он не начинает трещать. А на четвертый день кое-что случилось в метро. Он стоял, прислонившись к поручню, и рядом оказался парень — высокий, худощавый, с немного вьющимися волосами и телефоном в руке. Парень был одет в тонкую майку, сквозь которую проступали линии спины, и, когда он усмехнулся, на шее натянулась жила — коротко, красиво, идеально. Скотт заметил это и… Он не сразу понял, что чувствует желание. Яркое, грязное, чувственное. Ему захотелось прикоснуться. Провести пальцами по позвоночнику. Сжать бёдра. Укусить. Это было маняще и пугающе. Он даже слегка подался вперёд, вдыхая аромат потный аромат молодого тела, и только потом — словно очнувшись от порочного кошмара — отпрянул от поручня, врезался в другого пассажира. А один раз когда он ожидал своего талона в банке, он заметил у стойки женщину, пышную, в светлом платье, с пакетом в руках. И Скотт смотрел. Дольше, чем нужно. Слишком пристально. Платье прилипало к её телу, и он ненавидел себя за то, что замечает это. Ненавидел то, что улавливает изгибы, полуулыбку, помятости одежды. Его губы невольно приоткрылись. Тело отреагировало, прежде чем он успел отвернуться. — Блять… — прошипел он сквозь зубы и закрыл глаза. «Ты больной… Ты извращённый ублюдок… Что с тобой…?» Мысли неслись не хотели убегать, а кружились по кругу тяжёлые, густые, как нефть. Его тошнило от самого себя. Он вжался в кресло, стараясь не смотреть больше ни на кого. Пот стекал по вискам, грудь сжималась. — Всё под контролем, — выдавил он шепотом. — Всё. Под. Контролем. Он выходит на улицу. Свет. Жара. Толпа. Он идет дальше. Через шум. Через запахи. Через женщин и мужчин, на которых он снова смотрит слишком долго, а потом опускает глаза, сжимая челюсти, словно хочет откусить язык, чтобы тело больше не предавало. И тогда — впервые за всё время — Скотт сел в парке, просто на лавочку, и закрыл лицо ладонями. Вокруг гуляли люди, кормили голубей, смеялись. Всё было обыденным, человеческим, нормальным. А внутри липкая чернота. «Что, чёрт возьми, со мной не так? Ты же уже проходил это. Ты же был лучше. Ты вышел из тюрьмы. Ты помог Стиву. Ты стоял плечом к плечу с Кэпом, мать твою, с Кэпом. Ты был с Мстителями. Ты — отец. Пример. Хоуп верит в тебя. Кэсси — она гордится тобой. Ты не имеешь права срываться на незнакомых. Не имеешь права смотреть на женщин, как на мясо. Не имеешь права хотеть…» Он запинается вспоминая парня а метро, облегающие женские платья «Ты должен собраться. Сегодня её день. Её праздник. Всё должно быть идеально. Ты не испортишь это. Не сегодня. Ни за что.» Он делает глубокий вдох. Один. Второй. Ладони дрожат, но дыхание выравнивается. И идёт дальше. Через шум. Через жар. В сторону праздника — туда, где его ждет лучик света в темном царстве***
— Эй! Я видел вас по телеку! Вы ведь были вместе с Мстителями. Скотт смущенно смеялся, поднимая руки. — Ну… технически да, — говорил он и чувствовал настоящее тепло в груди. Он даже почти забыл про жар. Про зуд. Про цветочный запах, который время от времени всё же подползал к нему, сквозь ароматы праздника. Словно где-то в уголке двора кто-то рассыпал лепестки экзотических цветов: сладких, приторных, неуместных. Иногда он чувствовал укол под кожей, будто кто-то изнутри царапал жвалом. Но он гнал это прочь. Смотрел на Кэсси, и это помогало. — Ты справился, — прошептал он себе. — Видишь? Всё хорошо. Ты нормальный. До тех пор, пока не случилось то, что казалось бы — пустяком. Клоун — тот самый, который с самого начала раздражал Скотта своими нелепыми фразами, громким смехом и липкими прикосновениями к детям — поскользнулся на капле мороженого, и упал. Прямо на торт. Красивый, бело-розовый, украшенный фигурками муравьёв и гигантской цифрой «девять». А ещё Кэсси. Торт размазался по её платью, крем попал ей в волосы, а шляпа клоуна влетела ей прямо в лицо. Кэсси застыла. Потом всхлипнула. Уже была готова начать плакать. Мир сжался. Словно резкое приближение камеры в фильме ужасов. И внутри Скотта что-то натянутое до предела обороволось. Он подошёл к клоуну. Тот ещё не успел подняться. Скотт схватил его за ворот, резко, с силой, которая явно была избыточной. — Ты чёртов урод, — прорычал он сквозь зубы. — Ты испортил ей праздник! — Простите! Я не… я не хотел, я… — Ты вообще умеешь следить за своими ногами, идиот? Скотт встряхнул его, как тряпичную куклу, потолка вперед пока эта цветастая фигура не ударился о деревянный забор. Глаза раскрыты как у быка, ноздри раздувались, пальцы сжались до побелевших костяшек. Он не слышал, как кто-то зовёт его по имени. Не слышал, как дети замолчали. Как родители начали отводить детей в сторону. — Скотт! — раздался настойчивый голос Хоуп — Отпусти его! Он замер. Посмотрел на неё. Потом — на Кэсси. Она плакала. Смотрела на него в ужасе будто не узнавала. Скотт отпустил клоуна, тот пополз назад, цепляясь за землю. — Я… простите— прошептал Скотт, качаясь. — Я не хотел… я… просто… Хоуп стояла рядом держа руку на плече. Бывшая жена вытирала лицо дочери, обнимала её. — Что с тобой происходит? — спросила Хоуп А Скотт не знал. Он смотрел на свои руки, дрожащие, испачканные кремом, и на секунду ему показалось, что под ногтями у него что-то шевелится. После того, как он отпустил клоуна, на него накатила пустота. Хоуп отвела дочь, и Скотт остался стоять, пока шум праздника растворялся вдалеке. Он пообещал себе, что это был последний срыв. Что он будет собранным, разумным. Больше не будет поддаваться своим ужасным порывам. Что сделает все, чтобы не тошнило от собственного отражения Но уже через пару дней сердце снова потребует ударов. — Ну что, док, как там мои анализы? — Лаборатория Мстителей была чистой, белой, стерильной. То, что сейчас нужно было Скотту. — МРТ, анализ крови, никаких патологий не наблюдается, уровень кортизола повышен, но это нормально для нашей работы. — Скромный и тихий, как и всегда, Брюс Бэннер отвечал на вопросы друга. Он не был врачом, говорил это, но Скотт так просил пройти обследования, что тот долго не сопротивлялся. — Да, работа у нас неравная, нужно будет просить выплаты за вредность. — Пошутил Скотт, но, как и все его шутки за последнюю неделю, они были вымученными даже для него самого. — И не говори. — Уронил Брюс на него обеспокоенный взгляд. — Знаешь, я не врач, думаю, если чувствуешь проблемы, стоит обратиться к врачу. — Да нет! Со мной всё в порядке. Просто решил обследоваться. — Соврал Скотт. — Ну мы же Мстители, вдруг в общественных больницах кто-то решит продать мои анализы на фанатском сайте. Или какой-то суперзлодей вместо прививки вколет наноботов! — Да, паранойю можно назвать нашей профессиональной болезнью. — Спокойно сказал Брюс. Скотт рассмеялся на его шутку. — Отлично сказано, док. Но я как-нибудь справился. — Замялся Лэнг, создавая неловкую тишину. — Как, кстати, наш новый пленный? Он все еще здесь, в башне, или его отправили в тюрьму? — Еще парочку дней будет здесь. — Оживился Брюс, будто энтомолог, увидевший редкую бабочку. — Он просто загадка. Кровь у него просто травяной сбор, но работает как надо. При этом растворяет любые транквилизаторы и успокоительные, которые ему давали. Все вроде как у обычного человека, но каждая клетка знает другую и передает сигналы…. Скотт слушал продолжающую научную речь и улыбался. Делает вид, что понимает из вежливости. — Я даже попросил Стивена Стрэнджа взглянуть на него и убедиться, что это не магия. Но наш верховный чародей слишком занят для таких мелочей. — Вздохнул Брюс. — Даже жалко, что его скоро переведут в воздушную тюрьму. Даже не удалось поговорить с ним нормально. Он постоянно огрызается. — Он преступник, если не раскаивается сам, то, может, решётка его исправит. — Уставившись в пол, ответил Скотт. — Раньше ты был более дружелюбным? — удивленно бросил Бэннер. — Он все-таки всего лишь молодой парень, который получил непонятную силу. У всех должен быть второй шанс. — Да, должен быть. — Потирая глаза от бессонницы, ответил Скотт. — Но если он не может вести себя хорошо. То это не наша вина. Каждый делает выбор и может быть лучше. Брюс ничего не ответил, только удивленно глянул на Скотта и вернулся к данным. Даже ему было понятно, что Скотт говорит не про Питера, про что-то другое. Тишину в лаборатории разрушил телефонный гудок, который раздавался от мобильника Скотта Лэнга. Тот слегка улыбнулся, когда увидел номер Стива Роджерса. — Скотт, надеюсь, ты недалеко от центра. Банк грабят необычные преступники. Нам нужны твои способности. — Конечно, капитан, скидывайте адрес, скоро буду. — Тут же ответил Скотт и, сияя от радости, начал собирать вещи. — Пришло время геройства, рад был пообщаться, док. — Знаешь, Скотт, жизнь Мстителя приносит не только хорошее. Если нужна будет помощь, то все готовы выслушать. — Сказал уходящему коллеге Брюс. — По себе знаю, что держать все в себе чревато последствиями. — Не переживайте. Со мной все будет хорошо. — Со своей вечной улыбкой ответил Скотт. И, не оглядываясь, он побежал навстречу геройству и хорошим делам. К тому, что он так стремится обладать Вход в переулок был огражден. За машинами полиции стояли агенты Щ.И.Т., эвакуируют прохожих. Изнутри здания доносились приглушённые крики. Внутри — минимум десять человек с оружием, и полсотни заложников. На стёклах — трещины, как от взрывов. К Скотту подошел агент с планшетом. — Ружья, читаурийская модификация. Плазменные заряды. Драться в лоб — риск. Нужно тихо. Выведи их из строя по одному. Скотт кивнул и нажал кнопку на костюме. Сократился до размеров насекомого, запрыгнул в вентиляционный проход. Он двигался сквозь трубы, как призрак. Слышал, как один из бандитов переговаривается с другим — нервный, вспотевший голос: — Сколько ещё ждать?! Где вертолёт?! Скотт наблюдал за ними из невидимости маленьких размеров, оценивал ситуации. Незаметно спрыгнул одному на ружьё, залез внутрь, перерезал провода. Теперь это только игрушка, то же сделал с несколькими другими. Медленно, осторожно. Последний отделился от группы, Скотт завис на его одежде, следовал за ним, пока он не попал в уборную. Скотт не стал ломать оружие, он воспользовался моментом. Мгновенно вырос, и бандит получил удар в подбородок. Оружие выпало из рук. Скотт сжал его и прикладом вырубил мужчину, который беспомощно распластался на грязном полу. Скотт втянул воздух. Сердце билось, но не от страха. Он чувствовал, как каждая клетка тела поёт от этого адреналина, как мышцы наливаются сладким напряжением, как в простом действии он чувствовал наслаждение. Следующего отставшегося одного бандита он поймал у лестницы. Кинул ему в спину уменьшительный диск, тот уменьшился до размеров щенка. Скотт тут же схватил его и поднял пищащее тело перед собой. Скотт смеялся от радости и чувства власти. Увидел рядом мусорку, открыл крышку и бросил вопящего бандита в гору объедков, сигаретных бычков, грязных платочков. И с наслаждением закрыл крышку. — Эй, карапузы, — прокричал он. — Любили в детстве играть в стрелялки? Он вошёл в главный холл, не маскировался, с распростертыми руками. Удивленные, но не испуганные они направили ружья, щелкнули на курок. Ничего не сработала, и вот тогда они уже испугались. Их главный скомандовал идти в рукопашку, однако вряд ли они могли что-то сделать. Скотт одного ударил по ногам, другого в горло. Он уменьшался и увеличивался, играюче уклоняясь и избивая. Вскоре они уже лежали.Один из грабителей поднял руки: — Не надо! Пожалуйста! Скотт схватил его за рубашку, уменьшился с ним до размера куклы. Тот визжал. Заложники кричали. Скотт, увеличившись, швырнул бандита об потолок. — И это всё? — прохрипел он. — А на словах были такими грозными. Другой бандит схватил заложницу, женщину лет сорока, выставил вперед и приставил охотничий нож к горлу. Кричал чтобы Скотт остановился, но тот только размял плечи и уменьшился. Незаметно заскочил и вывернул средний палец бандита, тот закричал, нож упал на пол. Глаза бегали искали, врага, но ничего. Скотт как муравей, хищно, цепко, оставлял микроскопические удары — в колено, в пах, в шею. Унижение приносило физическое удовольствие. В конце резко увеличился, вдавливал коленом в мраморный пол, подавляя каждое его движение. — Вот ты какой? Да Хрустящий, ломкий. Пугаешь детей и кассиров, а сам пищишь, как мышь. — процедил он, стирая лицо врага о плитку. Главаря он решил побить особым образом: увеличившись до гигантских размеров, поднял его за ногу вверх тормашками, словно проверяя вес, как ребёнок — игрушку. Грабитель плакал. Скотт рассмеялся: — Может, мне тебя оставить как брелок? Или подарить дочке, пусть играет. Ты ведь смешной, правда? Его внутренний голос ликовал. Это было освобождение. Это было животное, честное, не притворное удовольствие. «Они бояться меня. Не Кэпа. Не Старка. Меня. Потому что я могу. Потому что я действительно чего-то стою.» — Достаточно! Голос ударил звонко, как молот по металлу. Через дверь ворвался Капитан Америка. Его взгляд был холодным. — Отойди, — произнес он. Скотт застыл. Щит Кэпа был прямо перед ним. Он чувствовал, как по спине скатывается пот. — Ты, отошел от плана и поставил под угрозу заложников. А это? Просто похоже на издевательство Скотт открыл рот, чтобы что-то сказать — но не смог. Его лицо пылало, а мысли скакали. Он хотел возразить: «Но я ведь сделал всё правильно. Я остановил их. Я никого не убил. Только… заставил почувствовать, что значит бояться. Почему меня отчитывают?» Но в груди жгло не гордость. Стыд. И страх. И… непонимание.***
После происшествия в банке он не смог вернуться домой сразу. Щёки горели от слов Кэпа, в висках еще звенела кровь, а руки помнили, как это — держать чужую жизнь между пальцев. Он бродил по городу, пока ноги сами не вынесли его на пустую крышу одного из многих небоскребах. Над головой бездна неба, внизу, как подсматривающие глаза недремлющего города, мерцали миллионы окон. Ветер, играючи трепал волосы и приносил прохладу, смешанную с запахом выхлопных газов. Гудение автомобилей, лишь глухими откликами доносились до ушей. Скотт Лэнг сидел на самом краю, его ноги беспомощно свисали в пустоту, а руки упирались холодный бетон парапета. Он отчаянно пытался разобраться в рое мыслей, что вихрем кружились в его голове, стремясь отделить истину от самоосуждения и самооправдания, чтобы обрести хоть какое-то подобие покоя. Но снова и снова перед его внутренним взором возникали осуждающее лицо Кэпа, испуганные глаза Хоуп, и образы незнакомцев, порождающие грязные, отвратительные фантазии. Одна ошибка за другой, нагромождаясь, заслоняли даже этот дивный закат, превращая его в безразличное пятно на холсте его собственного отчаяния. — Я снова всё испортил, — выдохнул Скотт в никуда. — Снова. Чёрт возьми. Позади послышались шаги. Легкие, уверенные, не угрожающие — почти святые. — Ты не испортил. — прозвучал знакомый голос, и Скотт вздрогнул, резко оборачиваясь. Стив Роджерс стоял в мягком свете заката, как будто высеченный из него самого. Его фигура была чёткой, правильной, почти нарочито идеальной — словно живое воплощение воодушевляющего плаката: открытые глаза, тяжесть забот на плечах, прямота спины и что-то почти родственное в складке его улыбки. Он подошёл ближе и сел рядом, аккуратно, с уважением к тишине. От него пахло тем, что нельзя назвать одним словом — смесь свежести, выстиранной ткани, древесной смолы и чего-то, что Скотт бы назвал доверием. Скотт отвернулся от взгляда капитана, уводя его куда-то в горизонт, и проглотил все слова что хотел сказать. — Прости. Что накричал тогда. Это было неправильно — произнес Стив, голосом мягким, как вечерняя заря. — Нет, Кэп. Ты был прав, — прошептал Скотт. — Я облажался. Не только в банке. Во всём. В жизни. В браке. Перед дочерью. Я хотел быть значимым, а стал… просто гадким. — Ты не гадкий. Ты один из самых добрых, искренних людей, которых я когда-либо знал. Возразил Стив, и его рука легла на плечо Скотта. И в этом касании не было ни власти, ни жалости, только желание поддержать. — Все мы можем ошибаться. Даже я. Особенно когда нас толкают в грязь. Главное — не остаться в ней. Скотт повернулся. Во взгляде Стива не было ни осуждения, ни жалости, только безграничное тепло и безоговорочное принятие, словно он видел его насквозь и любил таким, какой он есть. — Ты… удивительный, — Стив улыбнулся, мягко, почти стесняясь, и его глаза светились искренностью. — И да, я серьёзно. Ты самый преданный из нас. Самый настоящий. Он приобнял его за плечи. Просто, по-дружески. Скотт вздохнул, неловко рассмеявшись. — Прекрати, — сказал он сквозь улыбку. — А то я заплачу. А потом возненавижу себя за это. Плакать перед Капитаном Америкой… даже звучит пафосно. Стив не ответил. Он просто остался рядом. Чуть ближе, чем нужно было. А когда его ладонь легла на затылок, Скотт не успел отстраниться. Их губы соприкоснулись, мир вокруг них растворился в едином, всепоглощающем моменте. Поцелуй был не спонтанным, в нём чувствовалась странная уверенность, словно кто-то знал, что это должно произойти. Он был бесстыдно ласковым, почти целительным, и стирал все мысли одну за другой. В голове осталось только одно: Капитан Америка целует его. Скотта Лэнга. Не кого-то более достойного, не кого-то другого. Его. Он хотел отпрянуть — но тело не слушалось. Внутри всё звенело, плавилось, наполнялось теплом. — Не сопротивляйся. Здесь только мы. Здесь никто не осудит, — шептал Стив, целуя шею Скотта, его пальцы скользили по спине, оставляя за собой дорожку из щекочущего волнения. И всё его движениях было таким правильным, уверенным, будто Стив Роджерс знал как исцелять лаской, близостью, теплом своих ладоней. Его пальцы были горячими, будто в них пульсировала сама идея заботы, его прикосновения напоминали те, что должен был получать Скотт в другие времена — в детстве, в юности, в те пустые годы, когда всё, чего он хотел, — это быть нужным и принятым.— Нет, я не… не могу. — выплюнул Скотт вместо «Я не могу изменять Хоуп. Мы ведь сокомандники. Нас могут увидеть». — Почему? Зачем отказываться от того что ты хочешь? У Скотта ничего не получилось ответить. Губы Стива касались кожи на его шеи, будто изучая каждый миллиметр, и от этих поцелуев не было стыда — лишь странное, оглушающее чувство благодарности. Скотт тянулся к ним, как растение к свету, и сердце билось всё быстрее, всё настойчивее. Скотт сдался, его руки сами легли на грудь Стива — и тот приблизился ближе, сжал его крепче. У Скотта подкашивались ноги, он уже не понимал, чего хочет: прижать Капитана к этой бетонной плите, как грешника к алтарю, или раствориться целиком в этих руках. Он знал, что их могут увидеть. Кто-то внизу. Камеры. Весь мир. Это было отвратительно. И невероятно возбуждающе. — Снимай! Пожалуйста… — шептал Стив голосом теплым, как и его губы. — Хочу увидеть, что прячется под этим костюмом. Пальцы Скотта дрожали, когда расстёгивал молнии, он то и дело бросал взгляд, чтобы увидеть одобрение и желания. Остатки стыда ещё заставляли сжиматься, стеснясь своего спортивного, но не рельефного тела, гадать, не отпугнет ли волосы на груди или подмышками. Скотт ощущал, как городской ветер касается обнажённого тела, и этот холод не пугал, а подогревал: всё казалось обостренным — каждая капля пота скатывается по позвоночнику; каждый лёгкий укус ветра, тронувший пах; каждая тень, что могла. Но улыбающийся капитан, с вожделением рассматривающий оголенное беззащитное тело, счищал стыд, как кожуру. — Ты прекрасен! — шептал Стив, покрывая поцелуями его шею, изучая руками его тело. Скотт не мог почти сделать от радости и удовольствия. Только держался за широкие и крепкие капитана. Электрический удар удовольствия разошёлся по телу, когда рука в жестких перчатках схватила эрегированный член Скотта. Мужчина издавал стон под ритм движений руки. Удовольствие нарастало, громкий стон был заглушён поцелуем с горячими шершавыми губами и настойчивым языком. Скотт держался за спину крепче, чтобы не упасть от бессилия Стив прекратил ласки и переложил руки Лэнга на свое тело. Скотт сжал ягодицы капитана и через твердую ткань костюма, сжимал упругую плоть. Сильнее, жёстче, он хотел мять и трогать всё, до чего можно дотянуться. — Я хочу быть твоим. Всегда хотел, — прошептал Стив, оторвавшись от поцелуя и облизал губы на которых еще осталась слюна Скотт. Затем, держа партнера за руку, направился к ближайшей стене. Скотт с восхищением наблюдал, как Стив расстегивает ремни на своей форме. Синяя ткань медленно сползла и обнажила гладкую кожу, обтягивающую крепкие мышцами. Стив уперся руками в стену, выгнул спину и подставил свою накачанную задницу. Его движения были полны соблазна и дразнилки. Лэнг хотел прикоснуться к нему, поцеловать, укусить, ласкать и сжимать всё, до чего мог дотянуться. Он жаждал полностью завладеть тем, что раньше казалось недосягаемым. Стив прижался к его ягодицам, поддаваясь эмоциям. Он укусил его, оставляя следы от зубов на коже ягодиц, и вдохнул приятный запах, который его нисколько не смутил. Затем раздвинул их, открывая вид на чистую, бритую розовую анальную дырочку. Тело Лэнга дрожало от нетерпения. Он провел языком по колечку, смачивая его слюной и ощущая солоноватый вкус. Услышав стон Стива, он погрузил лицо в ложбинку между ягодиц. Его язык проникал внутрь, исследуя гладкую кожу внутри. Собственный член Лэнга был напряжен и пульсировал. Но он не прикасался к нему, желая испытать что-то большее. Он выпрямился, не убирая руки, и погрузил большой палец в смоченное отверстие, разминая мышцы внутри под стоны. — Да, войди в меня! Пожалуйста! — стонал Капитан, сводя Скотта с ума. Скотт вытащил пальцы, раздвинул ягодицы и провел головкой по отверстию, направляя член внутрь. Он медленно входил глубже, чувствуя, как мягко обволакивает тело его плоть. Стив кричал и выгибался в пояснице. Скотт ускорял темп, ощущая, как нежные внутренности обхватывают его член. Затем он двигался все быстрее и быстрее. — Быстрее, Скотт, давай! — подталкивал его голос. Скотт не мог сдерживаться, он начал двигаться резче и стремительнее, погружая член внутрь и вытаскивая его обратно. Скотт стонал, схватившись за мокрую спину Капитана. Стоны мужчин смешивались со звуками шлепков кожи. Скотт не говорил, только стонал и ругался. Время потеряло значение. Осталась только животная страсть и похотливые мысли. Вскоре Скотт приблизился к своему оргазму, заполняя Капитана Америку своей спермой. Обессиленный, он упал на мускулистое тело Стива, его обмякший липкий член ласкал холодный воздуха. Скотт глубоко дышал, пытаясь собраться с мыслями среди удовольствия и нескончаемой радости. Он не хотел отпускать это ощущение и обнял мускулистую фигуру Капитана. Но… Под ладонью что-то изменилось. Сначала едва уловимо. Кожа стала чуть влажной — но это была не испарина. Нет. Она была вязкой. Как смола. Плотной, липкой. И когда он попытался отдёрнуть руку — тянулись тонкие нити, как паутина. Он открыл глаза, и отпрянул в ужасе. Перед ним уже не было Стива Роджерса. Фигура, ещё мгновение назад такая надёжная, словно растворилась в дымке. Черты лица вытянулись, стали юношескими, почти инфантильными. Тело — тонким, змеевидным. Аромат ударил в нос: сперва цветочный, как утренняя роса. Потом — гниющий. Мед, цветы, пот. Слишком сладко. Слишком плотно. Как пар в теплице, где среди цветов уже зреет тление. Внутри всё залепило тягучим нектаром. — Ты и правда поверил, что он тебя хочет? — произнес голос, и это уже был не голос Капитана. Босой, в тонкой рубашке, обнажающей грудь, на которой цвёл какой-то невозможный цветок. Он стоял в метре, склонив голову, и смотрел, как человек смотрит на муху, попавшую в паутину. — Такой правильный герой… мечтает о грязном публичном сексе, чтобы все смотрели. Ути-пути, — хихикнул он. — Кто бы мог подумать? Скотт заорал. Размахнулся — и ударил. Его кулак пронесся сквозь образ. Только воздух. Только пустота. Питер растворился, словно дым от сгоревшего листа. Скотт дрожал. Грудь вздымалась, как у утопающего. Его тело блестело в лунном свете — голое, липкое, испачканное бетонной пылью, потом, и чем-то, чего он не хотел называть. Он опустился на колени. Ветер казался ледяным. Он ощупал себя — будто надеясь, что кожа с него сойдет, и под ней — чистота. Но она не сходила. Он больше не знал, где заканчивается сон и начинается явь. Он не знал, что в нём — от него, а что — от чего-то другого. Он просто остался. Один. Голый. Грязный.***
Тюрьма Питера Здесь не было окон, только белый свет, лишённый температуры, отблески на гладких стенах и мягкое шуршание фильтров. В самой середине помещения — стеклянная клетка. Без швов. Без замков. Прозрачная, как аквариум, только в ней не плавали рыбки — в ней сидел Питер Паркер, босой, в тонкой серой одежде которую выдали через специальное устройства. Он лежал на полу, вытянув ноги, подложив руки под голову, будто отдыхал после прогулки, а не ждал перевода на воздушную тюрьму. Его волосы спутались, губы были чуть обветрены, но глаза блестели — спокойно, насмешливо. Пол под ним был безупречно чист. Ни соринки, ни пылинки. Воздух проходил через три степени фильтрации. Даже его собственное дыхание — редкое, медленное — казалось слишком живым для этого места. Сначала появилась тень. Маленькая, еле различимая, словно пятнышко на полу. Потом — всплеск искры, расширение. И вот Скотт Лэнг вырастает до полного роста. Измождённое от бессонницы лицо блестит от пота. Волосы растрепаны. Суперкостюм мятый, пахнет чем-то кислым, а его тело сжатая пружина, готовая выстрелить. Он подошёл к стеклянной стене и встал перед Питером, тяжело дыша. Их разделяло не больше полуметра. Питер лишь повернул в его сторону голову. — Я зациклил камеры, — выдохнул Скотт.— У нас есть несколько минут. Хочу поговорить один на один. Взгляд Питера скользнул по фигуре Скотта, остановился на лице. Мягко, почти понимающе улыбнулся, будто встретил старого друга, после возвращения домой. — Ты плохо выглядишь, — сказал он без насмешки. — Не спишь? Скотт стиснул челюсти. Его пальцы сжались в кулаки. — Не начинай, у меня нет сил на шутки— прошипел он. — Я хочу знать. Что ты со мной сделал? Питер не ответил. Только сел. Медленно, плавно, как кот, вытянув ноги перед собой. Его движения были настолько спокойными, что сами по себе были провокацией. — Говори! — сорвался Скотт, ударив ладонью по стеклу. — Говори, чёрт побери! Почему я… почему я не могу выносить свой собственный запах? Почему у меня в голове эти мысли? Питер склонил голову на бок, а губы разошлись в лёгкой улыбке. Глаза сверкнули. — Знаешь, многие считают, что я повелеваю растениями, — сказал он, глядя в потолок, будто разговаривал с ним, а не со Скоттом. — Что я заставляю их расти, ползти, убивать. Как дирижёр с цветами вместо нот. Но всё гораздо… сложнее. Это не приказ. Это обмен. Связь. От них ко мне. От меня — к ним. Он медленно протянул руку вперёд — и из рукава его серой тюремной рубашки на кожу выскользнули тонкие, полупрозрачные муравьи. Зеленоватые, с переливчатым блеском, как если бы их панцири были сотканы из стекла, травы и плесени. Они ползали по его венам, собирались у ногтей. Один за другим. — Муравьи чем-то похожи на растения, такие-же простые и красивые. Ты же сам работаешь с ними, ты знаешь на что они способны. Откликаются на тепло. Запоминают запах. — Он поднял один палец с муравьем. — Вот, этот был один из тех, с помощью которых вы схватили меня. Скотт побледнел, отказываясь осознавать. — Нет. Это какой-то бред! — Не совсем, — ухмыльнулся Питер. — Когда ты налаживаешь контакт с колонией, ты ведь открываешься им. Ты — их король, их отец. Ты не думал что это связь может работать в обе стороны? Он слегка встряхнул рукой, и один из муравьёв, как капля, сорвался с его ногтя и исчез в щели между плитками пола. — Через них. Через костюм. Каждый раз когда ты его использовал, ты открывался для меня: немного, но достаточно. Всё, что было нужно, — немного времени. Ты впустил меня, Скотт. Ты сам. — Заткнись! — рявкнул Скотт. — Ты всё это устроил! Всё, что было — это ты. Ты внедрил свои мысли в мою голову. Это… это ты заставил меня думать об этом! Ты… — Заставил? — перебил Питер, его голос стал нежным, почти жалеющим. — Думаешь, я настолько силён, чтобы контролировать мысли через муравьёв? Ты переоцениваешь меня. Всё, что я сделал, — чуть-чуть расшатал химию. Самую малость. Просто толкнул в сторону которую ты сам смотрел. Он поднялся. Встал, не теряя ни капли безмятежности. В стекле отразилось его лицо — искаженное углом, расплывчатое, но всё равно обостренное и хищное. — Не я позволил тебе мечтать, о том как пахли волосы Капитана. Не я сделал твои ладони влажными, когда ты думал, что на тебя смотрят. Не я сорвал с тебя маску, когда ты хотел ударить человека, который просто испачкал платье твоей дочери. Ты. Ты, Скотт Лэнг. Сдержанный. Добрый. Правильный. Скотт стоял, будто прибитый к полу. Его губы дрожали. Он открыл рот, хотел крикнуть, возразить, разбить эту стеклянную тюрьму словами — но голос предал. Питер подошёл вплотную к стеклу, почти касаясь его лбом. — Ты так старался казаться хорошим. Самым светлым из них. Примерным отцом. Героем для бедных. Добряком с муравьями. А на деле хочешь бить, чтобы почувствовать себя выше. Хочешь трахаться, чтобы кто-нибудь — хоть кто-нибудь — увидел, какой ты сильный. Грязный. Живой. Он прижался к стеклу, словно хотел поцеловать отражение Скотта. Улыбка была почти ласковой. — Признай. Это ведь так освобождает. Скотт не выдержал. Его лицо исказилось, мышцы сжались. Он резко уменьшился — стал пятном, молекулой, бегущей злостью — и в одно мгновение оказался внутри стеклянной клетки. — Ты врёшь! — закричал он, увеличиваясь. — Это не я! Это не моё! Я хороший! Он обрушился на Питера всем телом. Первый удар — в скулу. Второй — в живот. Третий — куда придётся. Кулаки тонули в плоти, ладони Скотта были липкими и он не знал, от крови ли, от пота ли. Питер не сопротивлялся. Он смеялся. Сквозь сбитые губы, сквозь кровь на зубах. Смех был звонким, как капель весной. — Конечно, ты хороший, — прохрипел он, вскидывая голову, — ты настолько хороший, что ворвался в стерильную тюрьму, нарушил изоляцию, вылил внутрь весь свой гнев и… Он провёл пальцем по вороту Скотта. — …и весь мешок пыльцы и спор, что спрятали муравьи в складках твоего костюма. Скотт замер. Тело обдало холодом. И в тот же миг — начался рост. Из его пояса, из швов, из складок униформы, из микроповязок — стали вырываться лианы. Теплые, с налётом слизи, шершавые как кора, липкие как полуживые тенты. Они росли неумолимо, пронзая воздух, издавая скрип, как рвущаяся плоть дерева. Они охватили Скотта, обвили запястья, прижали грудь, сбили его с ног. Накрепко, почти ломая обвязали пальцы, лишив возможности уменьшится. Потом, самые длинные связывались в толстые канаты, начали бить по стеклу, один раз, два, сколько нужно, чтобы трещины поползли, как паутина. — Прости, — тихо сказал Питер, вытирая кровь с лица. Голос был искренним, почти печальным. Он нагнулся, коснулся губами щеки Скотта. Влажный, мимолётный поцелуй. — Прости, что заставил тебя страдать. Ты, правда, был лучшим из них. Питер встал, обошёл опутанного Скотта, прошёл мимо пульсирующих лоз, и толкнул растрескавшееся стекло, которое тут же рухнуло на пол. Скотт остался лежать. Он был связан, как насекомое в капле янтаря. Пальцы дрожали, лицо покрылось испариной, губы были приоткрыты, но голос исчез. Все, что ему оставалось это смотреть как Питер уходит, ступая босыми ногами, по осколкам его бывшего плена.
Примечания:
Мне нравится это глава. Надеюсь вам понравилась тоже.
