Глава 13 Красное на зеленом
4 октября 2025 г., 18:31
Как беден наш язык! — Хочу и не могу. —
Не передать того ни другу ни врагу,
Что буйствует в груди прозрачною волною.
Афанасий Фет
Башня Старка... Когда-то сиявший центр технологий теперь напоминал вскрытый улей: сухие, ломкие лианы висели на перилах и потолке, стеклянные панели были покрыты тёмным налётом пыльцы. В солнечных лучах она мерцала искрами и напоминала золотой пепел. Запах травы и перегоревшей электроники смешивался с привычной свежестью кондиционеров. Тони Старк стоял среди этого бардака, глядя на разваленные сервера, и чувствовал злость, которая не находила выхода. — Великолепно, — сказал он сухо, пнув ногой хрупкий, уже мёртвый стебель. — Ни одна моя вечеринка столько грязи не оставляла. — Хоуп только что написала, — сказал Стив. — Скотт всё ещё без сознания в больнице. Врачи говорят: серьёзная интоксикация. и судя по записям… он как-то замешан в побеге. Мы приставили к нему охрану. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась горечь. Тони скрестил руки, повернулся к нему: — Какой-то пацан нас обставил. Надеюсь, ты больше не будешь настаивать отговорить его. — Нет. Я думаю, мы опоздали. — Стив качнул головой. — И всё же… каждый раз, когда хороший парень идёт по скользкой дорожке, это и на нашей совести. — Не драматизируй. Стив хотел возразить, но дверь открылась, и в холл вошёл генерал Таддеус Росс. Серый костюм, папка в руке, взгляд холодный, без намёка на приветствие. Седины стало намного больше. Его походка была размеренной, но в каждом шаге чувствовалось желание приказывать. — В этот раз вы превзошли себя, — сказал он, не поднимая голоса. — Пресса рвёт телефоны в клочья, Башня Старка в лозах, десятки свидетелей. Что я должен сказать президенту? Что «гений, миллиардер и национальная икона» потерял экотеррориста, который сейчас бегает где-то по улицам Нью-Йорка? — Только не надо притворяться, что вы не рады нашему проколу. — отозвался Тони с кривой улыбкой. Росс даже не моргнул.— Всё, что мне нужно, — это благо американского народа. И, к сожалению, Мстители и Щ.И.Т. всё меньше способны его поддерживать. — Генерал сделал многозначительную паузу. — Все ваши оплошности исправят профессионалы. — Думаете оставить нас за бортом? — бросил Тони. — Просто прошу не мешать и не делать никаких заявлений в прессу о том, что Паркер на свободе. Паника на улицах сейчас никому не нужна. — Считаете, что врать населению — хорошая мысль? А что будет, когда он выложит новый манифест? — Мы устраним его быстрее. Стив шагнул вперёд, встретив его взгляд.— Мы говорим о мальчике, который недавно ходил в школу. И который ищет способ справиться с горем. Если вы начнёте охоту, у него не останется выбора. — У него его уже нет, капитан, — сухо бросил Росс. — И у вас тоже. Он закрыл папку и ушёл, оставив за собой тишину, куда тяжелее прежнего. Тони вяло потер виски. На экране монитора в углу промелькнула размытая запись с камер — силуэт Питера, растворяющийся в толпе.— Мы ведь не будем стоять в стороне. Да, Тони? — с надеждой в голосе обратился Стив. — Конечно нет, — буркнул себе под нос Тони. — Но мы не знаем, где он, чего хочет и что унёс на флешке. Стоит ему покинуть городскую черту — он спрячется в своей листве. В этот момент двери холла снова распахнулись. Вбежал Харли Киннер — взъерошенный, с пыльной курткой и глазами, полными упорства. Тони резко развернулся. Его лицо, усталое и злое, напряглось ещё больше.— Харли, — голос его прозвучал хлёстко, как удар. — Ты уходишь. Сейчас же. Это дела взрослых. — Я не ребёнок! — Харли сжал кулаки. — Я знаю, что был неправ. Я защищал Питера, когда не должен был. Но теперь… теперь я хочу помочь. У меня есть идея, как его поймать. На секунду между ними повисла тишина — и только экран продолжал показывать зелёные лианы, облепившие шпиль Башни.***
Боксёрский зал был наполнен светом. Не тем электрическим, к которому он привык, а мягким — будто весенний мёд протекал сквозь грязноватые оконные стёкла. Лучи ложились на стены, выхватывая милые мелочи: трещины в краске, облупленные края, выцветшие плакаты, расшатанные кнопки выключателей. Он всё это видел. Видел свет. Видел краску. Видел цвет. Зал его отца снова был перед ним до деталей: скрипящий пол из старых досок, прожилки древесины, потёртости от времени и сотни шагов. Потускневшие боксёрские груши, каждая со своим узором трещин и пятен от пота. Канаты — грубые, шероховатые, но сейчас в свете они казались мягкими. Стены были увиты виноградными лозами. Тонкие усики скользили по краске, цепляясь за неровности, тянулись к потолку. Между ними распускались орхидеи — белые, почти прозрачные лепестки, сияющие так, словно их нарисовали прямо на воздухе. Всё казалось невозможным, но в то же время естественным: зал и цветы существовали вместе, будто так было всегда. И тишина. Совершенная, всепоглощающая. Не было ни шагов, ни гулких ударов, ни шёпотов, ни стонов, ни плача. Ни стука сердец, которые всегда преследовали его. И эта тишина была сладкой, как ласка. Он снова был ребёнком. Холодный пол щекотал ступни. Он протянул руку и сорвал виноградину с грозди, свисающей прямо над рингом. Кожа ягоды лопнула под зубами. Сок коснулся языка — сладкий, текучий, как в детстве, когда отец приносил из лавки дешёвые, но самые вкусные фрукты на свете. Счастье было всепоглощающим. Таким, что хотелось остаться здесь навсегда. Но именно это и насторожило. И в этот миг Мэтт понял: за стенами ничего нет. Ни улиц, ни домов, ни Нью-Йорка, ни его бесконечной боли. Нет мольбы о помощи, нет страданий, нет обязанностей. Есть только этот зал, этот виноград, этот свет. В трещинах на полу мелькнула тень — слишком длинная для его детской фигуры. Цветы на стенах дрогнули, будто от невидимого ветра. И сладость винограда показалась приторной, тошнотворно липкой, как сироп. Он понял, что что-то не так. И тогда словно кто-то накинул тёмный занавес. Цвета исчезли. Тишина рассыпалась на осколки. Мэтт вдохнул — и на грудь навалился знакомый тяжёлый мир. Его настоящий мир: багровый, дрожащий, сотканный из ударов сердец за стенами, писка клопов в щелях, электрического гула ламп. Вязкая, как кровь, тьма, где зрение заменяли звуки, шорохи и запахи. Когда привык, он различил клавиши — ровный, неторопливый стук, почти как капли дождя. Питер Паркер работал за ноутбуком. Потом — запах: свежая трава, сладковатая пыльца, а рядом — кислый перегар, духи, смешанные с потом, и гниль. — Что?.. — Голос был хриплым. — Что это было? Это ведь был не сон. Стук клавиш не прервался. — Заглушил твоё чувство долга, — буднично сказал Питер, не поднимая головы. — И совесть тоже. Они орут так громко, что даже спящего тебя невыносимо слушать. Мэтт опустил голову. «Это было приятно», — мелькнула мысль. Приятно быть снова пустым, не слышать ни боли, ни чужих страданий. Но Мэтт тут же отбросил эти мысли: «Если убрать мою боль, от меня ничего не останется». Пальцы сжались в кулак. Он попытался собрать в голове последние воспоминания: канализация, лозы, машущие, как хлысты, автоматные очереди. Взрыв гранаты, белый шум — и потом ничего. Ощупывая себя на наличие ран, Мэтт осознал, что на нём только нижнее бельё. Тело ломило, плечи ныли. Он будто заново ощутил каждую царапину после боя. Слова не спешили складываться в вопросы, но Питер опередил его. — Чтобы не привлекать внимание к «Дьяволу Адской кухни»… пришлось снять костюм. Мэтт ощупал пространство вокруг. Постель была скомканной, дешёвой, простыня пахла чужим потом. За тонкой стеной — хриплые стоны, пьяный смех, удары каблуков по полу. «Видимо, бордель», — подумал он. Место, где человеческое тело — товар, а жизнь пахнет не страстью, а распадом. Мэтт глубже втянул воздух, пытаясь справиться с внезапной тошнотой. Мэтт моргнул, пытаясь собраться и выровнить дыхание. Голова всё ещё болела. — А… почему именно сюда? — выдавил он, вслушиваясь вокруг. За подоконником Питер продолжал тихо щёлкать по клавишам ноутбука. Сидел прямо, словно всё происходящее было обычной рабочей ночью. — У меня было мало сил, — сказал он так, будто речь шла о пустяке. — А с полуголым мужчиной без сознания без вопросов пустили только сюда. Питер наконец оторвался от клавиатуры и бросил короткий взгляд. В уголках губ мелькнула тень усмешки. — Здесь… здесь ничего не вызывает вопросов, — он обвёл рукой пространство. — Здесь привыкли к любым запахам, к любым телам. Даже не пришлось сильно давить на разум. Здесь нет лиц, только функции. Цветы гниют, тела стареют, стены трещат — и всё продолжается. Никому нет дела. Любому городу нет дела до его жителей. Мэтт молчал. Но запахи вокруг жгли его лёгкие, как кислота: дешёвый парфюм, прогорклое масло, прелая ткань — всем этим насквозь пропах этот дом. Он вдруг вспомнил запах винограда из сна — сладкого, живого. А теперь — эти духи, эти гнилые простыни, этот воздух, где жизнь и смерть переплетались, как лозы. — Наверное, тебе это очень нравится… — тихо сказал Мэтт и сам удивился, как спокойно это прозвучало. — …снова подтверждать свои мизантропические взгляды. В глазах Питера мелькнула тень — будто от правды, которую он не хотел признавать. — Твой костюм, кстати, — продолжил он, слегка кивнув в сторону, — сложен в углу. Вместе с дубинками. Мёрдок нащупал у изголовья свёрнутую ткань — свой костюм и дубинки, аккуратно сложенные. Очень заботливо. Каждое движение возвращало не только привычный ритм, но и тяжесть. Мэтт молча поднимал куски своего облика с пола. Куртка, ремни, шлем. Каждый элемент казался тяжелее, чем обычно — будто в тряпках и коже лежала не просто форма, а вся его прежняя жизнь. Мэтт следил за сердцем Питера. Сейчас оно билось ровно, спокойно. Не как сердце преступника в бегах, а как сердце студента, работающего над дипломом. Мэтт натянул перчатки, застегнул ремни. — Спасибо, что вытащил меня, — произнёс он. Питер закрыл ноутбук, захлопнув крышку так, что звук эхом прокатился по стенам. — Не обольщайся. Это не жест доброты. Просто вернул долг, — сказал он холодно. Но в этом холоде Мэтт услышал, как дрогнула невидимая нота: сердце сбилось с ритма на полдоли. Мэтт застегнул последние ремни. — Судя по тому, что о тебе говорят в новостях, техника это явно не твоё.— негромко сказал скорее, чтобы заполнить тишину — До конца жизни бы не прикасался, — ответил Питер, устало сжимая переносицу. — Но приходится. Особенно если удалось украсть столько данных, которых «Старк Индастриз», как они любят это называть, «мониторинг в целях выявления сверхчеловеческих угроз». В его голосе мелькнуло ехидство, но Мэтт уловил в нём что-то простое, земное — как если бы говорил упрямый подросток. — Ради этого ты полез в Башню Старка? — спросил Мэтт. — Ради файлов? Питер оторвал руки от клавиатуры и закатил глаза, сожалея, что Сорвиголова этого не видит. — Я не нападал на них. Это они пленили меня. Я лишь воспользовался ситуацией, — язвительно сказал он. — Башня, кстати, теперь выглядит лучше. Думаю, что-то похожее нужно сделать с заводом на Статен-Айленде. Или со свалкой в Гарлеме. Мэтт чуть склонил голову, вслушиваясь в ритм его сердца. — Попытки остановить прогресс? Тебе не кажется это немного нереалистичным? Получат страховку, построят новые заводы и устроят новые свалки. Питер рассмеялся — почти по-детски. — И это говорит Дьявол Адской кухни. В школе были фанаты твоих ночных подвигов. Но мне всегда казалось, что ты бьёшься с ветряными мельницами. На каждого избитого тобой бандита вырастают два новых. — Возможно, — спокойно ответил Мэтт, — но каждый избитый преступник создаёт больше страха. Страха, что наказание есть, даже если не от закона. — Если бы только люди становились лучше. Страх проигрывает растущей жадности, гордыне и эгоизму. Ни один человек не может увидеть дальше собственного носа, отложить свой комфорт или цель. Меня аж тошнит. — Тогда почему во всех твоих налётах ты никого не убил? Если судить по новостям, — Мэтт улыбнулся. — Даже меня вытащил из-под пуль. Немного противоречиво, не находишь? Питер молчал дольше обычного. Он будто собирался с силами. — Людей убивать… себе дороже. Появляется намного больше охотников, чем просто от сломанной техники. Мэтт криво улыбнулся, почти устало. — Главное — никого не убивай в моём районе. Тогда нам не придётся снова встречаться. Он шагнул к окну, открыл раму, впустив ночной воздух с запахом бензина и пыли. Перед уходом бросил через плечо: — Я слышал из разговоров полиции — на все выезды из города поставят наблюдение. Если кто-то попытается достать тебя снова… будь осторожен. И Сорвиголова исчез в темноте. В комнате остался только свет от грязной лампы и молодой одинокий парень. Несколько минут Питер просто сидел, глядя на тёмное окно, где всё ещё колыхалась занавеска от порыва воздуха. В глазах мелькнула нерешительность, тень сомнения — едва заметная, почти неуловимая. Но рядом не было никого, кто мог бы это увидеть.***
Мэтт добрался до дома без происшествий. Под серым небом Нью-Йорка привычный гул улиц звучал как заунывная музыка: детский плач за стеной, треск бутылки в переулке, визг шин. В запахах бензина, дешёвого алкоголя, рвоты и крови он давно перестал различать отдельные оттенки. Но теперь, когда на нём всё ещё держался слабый цветочный аромат, они снова ударили в нос. Он не мог забыть тишину зала, сладость винограда во сне. Вернувшись, он просто рухнул на кровать. Но утро пришло, как всегда, слишком быстро. Звонок будильника, папки с делами, бесконечные клиенты. Обычная рутина, где его цель всегда оставалась далёкой, как эхо в горах. «Питер не был угрозой Адской кухне», — подумал он. — «Скорее всего, уже сбежал в лес и там затеряется». Мэтт позволил себе поверить, что «зелёные приключения» позади. Дни тянулись, будто ничего не произошло. И как-то раз, среди этих странно-обычных дней, он уговорил Карен выпить с ним кофе. — Ты сегодня какой-то напряжённый, — заметила она, когда официант поставил перед ними чашки. Сегодня весь вечер она улыбалась, несмотря на мимолётные огоньки печали в глазах и пятнышки усталости на бледно-розовой коже. Но собеседник, к сожалению, не мог этого увидеть. Мэтт чуть улыбнулся. — Просто работы много. Новые владельцы «Оскорпа» хотят уволить охранника без выплат — мол, впустил Паркера. Сложно доказать контроль разума, когда всё, что есть скандальная запись в сети. — Но ты ведь никогда не любил лёгкие дела. Они пили горьковатый кофе, закусывали пережаренными пирожками. Говорили о том, что легко сказать, но обходили то, что действительно важно. — Кто-то вообще верит, что заросли в Башне никак не связаны с Паркером? — поддерживал беседу Мэтт. Карен вздохнула, покачав головой. — Вряд ли. Соцсети кипят. Кто-то требует суда, кто-то — чего похуже. А Мстители молчат, будто им есть что скрывать. Мэтт уловил в её голосе ту же настойчивую интонацию, что всегда помогала ей докапываться до правды. Это вызвало у него тепло и лёгкую боль воспоминаний — о днях, когда он, она и Фогги были неразлучны. — Уверен, ты уже пыталась взять комментарии? — Конечно, — усмехнулась Карен, но за улыбкой пряталось разочарование. — Старку плевать на газеты. Они все делают вид, что ничего не произошло. Хотя в небе постоянно кто-то летает — то игрушки Старка, то тот новый герой, Сокол. Мэтт кивнул. — Я тоже пытался выйти на них. Добиться от Мстителей показаний для защиты. Но они молчат. Даже не прячутся за «грифом секретности». А молчание… оно громче любых отказов. Карен посмотрела прямо, не мигая. — Ты что-то знаешь. Правда? Он замялся. Никогда не умел врать близким. — Наткнулся на него… случайно. После инцидента. Тепло вечера сразу ушло. Между ними легла тяжёлая тень. — Во время своей ночной работы, да? — её голос стал твёрдым. — Ты же говорил, что бросил это. Но, похоже, дьявол не уходит с улиц. Мэтт горько усмехнулся. — От мольбы о помощи трудно отвернуться. Карен Пейдж молчала, обдумывая всё. Жажда правды журналиста боролась с беспокойством за близкого человека. — Значит, он и правда сбежал, а они это скрывают, — в голосе Карен звенела тревога. — У этого парня сверхспособности. Уверен, что тебе стоит в это вмешиваться? — Он не угроза моему району, — сказал Мэтт, допивая кофе. — Думаю, ему скоро надоест играть в суперзлодея и он либо уйдет в лес. Или его снова поймают Мстители. — Будем надеяться, — тихо ответила Карен. — Но у меня плохое предчувствие. Мэтт положил холодную руку на её ладонь. — Обещаю, я буду осторожен. Они ещё немного посидели в молчании. Потом он проводил её до дома. И, как всегда, не сказал того, что действительно хотел. Ночь в Адской кухне дышала вязко и медленно. Город жил в своём привычном ритме, и для большинства этот ритм был хаосом: лай собак, крики у барной двери, радио из такси, запах подгорелой пиццы, смешанный с бензином. Но для Мэтта все эти звуки складывались в карту, в живой узор, где каждая нота имела вес и место. Он скользил в этом шуме, как пловец в воде, и чувствовал каждое течение. Под костюмом кожа реагировала на движение воздуха, на гул труб под асфальтом, на дрожь железа, где проходил поезд. Улицы казались не каменными коридорами, а живыми артериями: в одной пульсировал смех, в другой — напряжённый шёпот, дальше — сухой хруст костей под чьим-то ударом. Это был его город, его тьма, его хор. И среди привычных звуков вдруг прорезался чужой голос — резкий, командный, слишком чистый для этой грязной улицы. Мэтт замедлил шаг. Он уже слышал этот голос раньше — по телевизору, сквозь рой комментариев и новостей. Сэм Уилсон. Сокол. Звук тянул из тёмного переулка, где застыли два сердца — ровных и уверенных. Мэтт приблизился, встал в тени, слился с кирпичной стеной. — Росс использует все ресурсы, — говорил низкий голос молодого мужчины, — но у него ничего не выходит. Он злится. Кажется, он одержим этим парнем. Ответил Сэм, неторопливо, с оттенком раздражённого спокойствия: — Росс злится всегда. Но Старк вместе со своим стажёром уже работает над чем-то крутым. Даже название пафосное придумали — «Проэкт Деметра». — Думаешь, этот пацан заслуживает таких усилий? — спросил собеседник. — Он же всего лишь ребёнок, заблудившийся в своих идеях. Сэм отозвался жёстко: — Убийца, экобезумец и фанатик с суперсилами. Да, его нужно поймать. Главное — не дать ему сбежать в лес. А дальше — ему уже некуда деваться. Мэтт почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Пренебрежение в голосе, холодная лёгкость, с которой «ребёнка» записали в угрозы. — Он действительно такой безумный, как говорят? — Ещё больше. Я почти поймал его на днях. Исцарапал меня шипами, поганец, — сердце Сокола билось сильнее от злости. — Не слишком ли ты злишься? — Меня просто бесят зазнавшиеся мальчишки, которые решают, как всем жить. Пора сбить с него спесь, Хоакин. Шаги, звон кружек, дверь хлопнула. Разговор стих. Мэтт остался в переулке один, слушая, как их голоса растворяются в уличном шуме. Он уловил собственную мысль, от которой ему стало не по себе: почему он так напрягся, когда услышал насмешку в адрес Питера? Он почти не знал его. Они были чужими. И всё же что-то заставляло прислушиваться к его дыханию. Его размышления прервал шум. Шорох, треск, движение — будто через несколько кварталов сразу разом проросло дерево. Но не мягкое — острое, плотное, рвущее бетон. Мэтт сорвался с места. Его тело двигалось быстрее мыслей; он летел по лестницам, мчался через крыши, следуя за этим ритмом. Каждый новый всплеск звука был как зов. Он сам не понимал, что его так тянет: долг или странная тревога о мальчике, которого он почти не знает. Наконец он добежал. Крыша жила боем. Воздух пах пылью и железом, и среди этого запаха пульсировала знакомая сладость пыльцы. Питер Паркер стоял среди лиан, изгибающихся под ногами. Напротив него — фигура в зелёном, с кулаком, сияющим золотым светом, и десятки других — знакомые тени чёрных сёдзоку, что двигались почти бесшумно. Сорвиголова остановился на краю крыши. Сердце билось с непривычным сомнением. Он понял одно: ночь только начинается.
Примечания:
Я надеюсь вы любите Мэтта Мёрдока также сильно как и я))
