Дорога домой (The Way Home)

После похорон и краткой встречи с Геллертом и старыми коллегами на свадьбе друга Ньют решил вернуться туда, где его путешествие было прервано неожиданными обстоятельствами. Его мать и брат не будут скучать по нему, а у друзей есть своя жизнь, к которой им нужно вернуться. После смерти отца он жаждал отвлечься. Все еще казалось странным — потерять того, кого любил, и при этом не суметь должным образом скорбеть.   Его собственное тревожное отсутствие горя было бременем, которое он не хотел анализировать слишком глубоко — возможно, он никогда и не разберется в этом, если сможет убегать от этих чувств достаточно долго. Геллерт предлагал Ньюту остаться с ним в Германии на какое-то время, но после множества социальных обязательств за последнюю неделю Ньют просто жаждал одиночества — только он сам и, возможно, какое-нибудь существо, нуждающееся в помощи.   К счастью, Геллерт, похоже, понял его чувства, которые Ньют неуклюже попытался выразить в своем последнем письме. В ответ старший написал ему, чтобы он заботился о себе и доверял интуиции, которая подскажет, что для него лучше. Геллерт пожелал ему удачи в новых приключениях и великодушно не стал уговаривать его остаться.   В этом отношении Геллерт всегда отличался от его семьи и других друзей. Если семья была равнодушна, то остальные друзья, кроме Геллерта, искренне пытались уговорить его остаться с ними и проводить больше времени вместе. Лишь Геллерт, казалось, понимал, что Ньюту нужно его личное пространство и заслуженная свобода странствовать, как ему вздумается. Это осознание было приятным. Оно выделяло Геллерта и заставляло Ньюта радоваться еще сильнее, что они стали такими близкими друзьями и что их связь не прервалась, несмотря на путешествия Ньюта по всему миру и амбиции Геллерта стать известным политиком, способным изменить магическое общество.   Благодаря поддержке Геллерта Ньют чувствовал меньше вины за то, что снова уезжал на другой край света. Он вернулся в Персию, в то же бюро перемещения с помощью портключей, откуда уехал две недели назад. Он оставался в этом регионе весной, избегая крупных поселений и проводя время в дикой природе. Он отложил эксперименты с защитными заклинаниями, чтобы изучать местную фауну в период их активного размножения.   Однако быстро приближающееся лето вынудило Ньюта отправиться дальше на юго-восток, в Гималаи, спасаясь от невыносимой жары. Он старался избегать британских владений и вместо этого изучал удивительную фауну и местных жителей Тибета, Непала и Бутана. Здесь, высоко в горах, лето едва ли можно было назвать летом — температура поднималась так незначительно, что даже в полдень в рубашке с короткими рукавами он чувствовал легкий холод. В этих, пожалуй, самых отдаленных уголках земли он сделал столько новых открытий, что даже не обращал внимания на легкое чувство одиночества, начавшее подкрадываться к нему после недель уединения в гималайской глуши.   Конечно, он по-прежнему поддерживал связь с Геллертом и другими друзьями, но высота и удаленность его нынешнего местопребывания делали почти невозможным получение их писем. Эту проблему можно было решить только с помощью гималайских почтовых соколов, которых местные волшебники использовали вместо сов. Однако отправка и получение писем таким способом обходились гораздо дороже, поскольку их сначала доставляли международным портключом в почтовое отделение сокольничих, а уже оттуда переправляли ему. Но оно того стоило — Ньют был готов платить каждый галеон и кнут, лишь бы сохранить эту тонкую нить связи с внешним миром.   На свой двадцатый день рождения Ньют получил от Геллерта подарок, доставленный точно в срок. Изначально он даже не хотел говорить другу дату своего рождения, не говоря уже о том, чтобы тот что-то ему дарил, но Геллерт настоял. И Ньют, как обычно, когда дело касалось Геллерта, не смог ему отказать.   Аккуратно завернутая посылка, доставленная прекрасным снежным соколом, была обклеена штампами и наклейками, свидетельствующими о множестве границ и таможенных проверок, которые она прошла, прежде чем оказалась в его руках именно в день рождения, несмотря на расстояние. Под помятыми и потрепанными обертками оказалась безупречная древняя книга, идеально сохранившаяся благодаря защитным заклинаниям, которые Геллерт предусмотрительно наложил на упаковку.   «Энциклопедия древнейших и благороднейших тварей» — гласило название, сразу привлекшее его внимание.   Осторожно перелистывая старинный кожаный фолиант, Ньют заглянул в оглавление и обомлел, увидев дату — 1467 год. Что-то настолько древнее, прекрасно сохранившееся (и с названием, о котором даже такой знаток магизоологии, как он, никогда не слышал), должно было стоить целое состояние!   В детстве и юности Ньют прочел все доступные книги о магических существах, а после получения дохода от продажи сублицензий на свой и Геллертов патент перешел к более редким изданиям. Однако в своих поисках знаний он ни разу не наткнулся на упоминания об этой книге, что говорило о ее исключительной редкости — а значит, и дороговизне.   Просматривая оглавление и пробегаясь глазами по названиям глав, он почувствовал, как сердце сжимается от желания погрузиться в чтение, но уже знал, что не может оставить этот подарок себе. Книга была слишком ценной, и ему придется вернуть ее Геллерту, пока не поздно. Он понимал, что если начнет ее читать, то оставит следы на переплете, снизив ее стоимость, поэтому, как бы ни чесались пальцы, он удержался от соблазна раскрыть ее и погрузиться в древние знания.   Аккуратно отложив драгоценный фолиант в сторону, Ньют вместо этого взял письмо, приложенное Геллертом.   «Мой дорогой Артемис,  С двадцатым днем рождения! Еще на год старше… Как летит время. К сожалению, я не могу быть рядом, чтобы отпраздновать с тобой — хотя именно там, рядом с тобой, мне сейчас больше всего хотелось бы оказаться. Надеюсь, у тебя будет замечательный день, и книга, которую я нашел и отправил тебе, станет достойной компенсацией за мое отсутствие. Уже полгода прошло с нашей последней встречи в Гамбурге, и мне не хватает твоей улыбки, твоего смеха, когда ты рассказываешь о своих приключениях лично, а не в письмах. Но мои обязанности держат меня здесь, ведь я пытаюсь справиться с растущим интересом общественности к моей политической деятельности. Но хватит обо мне! Как ты? Как поживает семья йети, которой ты помог? Ты все еще уверен, что хочешь провести зиму в Бутане, а не в более теплых краях? Говорят, в Сиаме или Французском Индокитае сейчас прекрасная погода — может, пересмотришь планы? Оставив в стороне привычные тревоги, спешу поделиться хорошими новостями. Лукаш написал мне о нашем патенте. После того, как доход от него удвоился через полгода после публикации, я рад сообщить, что мы достигли нового рубежа: прибыль утроилась по сравнению с первоначальной суммой от продажи первой партии сублицензий! Hermès из Франции и Университет Краматорска сделали щедрые предложения, которые Лукаш настоятельно рекомендует принять. В свете этого, надеюсь, ты оценишь средневековую энциклопедию существ, которую я нашел в букинистической лавке, владелец которой выглядел скорее мумией, чем человеком, настолько он был древен. Пусть она станет знаком моей благодарности, ведь честно говоря, я даже не знаю, где бы я был сейчас, если бы не встретил тебя в том убогом студенческом баре столько лет назад. Так что позволь мне четко дать понять: я восприму как личное оскорбление, если ты осмелишься даже подумать о том, чтобы вернуть мне эту книгу! Береги себя и оставайся в тепле! И ради Морганы, держись подальше от тех ракшасов! Искренне твой, Г.Г.» Тронутый словами друга и доказательством того, что он не единственный, кто скучает по их встречам, Ньют покачал головой, поражаясь, насколько хорошо Геллерт его знал — ведь та строка о возврате книги попала прямо в точку.   Кроме того, новости о патенте были потрясающими! Было невероятно осознавать, что его эксперименты и случайное изобретение оказались настолько ценными для других. Около 28 000 галеонов дохода в месяц — больше, чем он мог потратить даже за год путешествий. Это заставило его задуматься о том, что пора серьезно заняться инвестированием денег, скопившихся на его счетах в Гринготтсе.   Он жил скромно, все еще не привыкнув к тому, что у него теперь больше, чем достаточно средств на любые нужды. Ему приходилось особенно внимательно следить за бюджетом с тех пор, как он показал миру, что не создан быть «правильным» чистокровным. Да и до позорного исключения из Хогвартса его вряд ли можно было назвать избалованным ребенком. У него и Тесеуса было все необходимое, это правда. Но они не ездили на роскошные курорты и не получали в подарок новейшие модели мётел, как многие их более состоятельные сверстники.   Их семья никогда не стремилась к показной роскоши — в отличие, например, от Блэков или Малфоев, одних из самых богатых чистокровных семей Европы. Ньюту нравилось думать, что благодаря такому воспитанию он и Тесеус выросли менее снобами — хотя последнее поведение брата несколько подрывало эту теорию. Именно в еженедельном выпуске «International Times», на который он подписался, Ньют узнал о помолвке брата со старшей дочерью Лестрейнджей.   Лета училась с ним в школе, и они даже были чем-то вроде друзей до того инцидента, который изменил его жизнь. После того, как Ньют взял на себя всю вину за происшествие с джарви, хотя Лета тоже была там, когда они застали тех мальчишек за издевательствами над несчастным существом, он больше никогда не общался с ней с того рокового дня.   Гораздо более интересной, чем личная жизнь брата, показалась новость о том, что война магглов, судя по всему, скоро подойдет к концу. Конечно, прогнозы так называемых экспертов, цитируемых в статье, были расплывчатыми и основывались на различных ненадежных факторах, но даже этот намек вселял в него надежду. Геллерт обычно так скуп на подробности о реальном положении дел в Европе, но у Ньюта были подозрения, что ситуация там далеко не радужная.   Он не давил на друга, требуя правдивой оценки текущего состояния войны и ее влияния на политику вовлеченных стран. Может, это и было трусостью — закрывать глаза на все эти страдания, но только так он мог спать по ночам, не переживая заново свою травму в кошмарах.   После того, как день рождения прошел в тихом одиночестве с импровизированным мороженым из ледникового льда и фруктовых консервов, жизнь Ньюта потекла дальше без особых событий. Он изучал местных существ и проводил много времени на природе. В полном покое и тишине гор он чувствовал лишь легкую вину за то, что жил в своем маленьком мирке, отгородившись от всего остального.   Он убеждал себя, что Геллерт и так заботится о политической и экономической ситуации в магической Европе за них обоих. Это немного походило на бегство от ответственности, но в обозримом будущем Ньют позволял себе роскошь жить только здесь и сейчас.   Так прошел еще один месяц, в течение которого он наблюдал за стаей гималайских блиперов и подобрал птенца снежного сокола (магического аналога местных обычных соколов) с переломом крыла, который в дикой природе стал бы для него смертным приговором. Бедный птенец нуждался в особой заботе, так как был напуган падением из гнезда и явно скучал по родителям. Ньют понимал, что не сможет просто выпустить сокола обратно в дикую природу после того, как вылечит его крыло — родители больше не приняли бы его, даже если бы он вернул птенца в гнездо.   Выращивание малыша стало для него приятным вызовом, так как давало возможность глубже изучить развитие магических птиц. Он назвал соколенка Циппи за его привычку нежно покусывать его пальцы и уши, никогда не причиняя боли. В первые дни Ньюту приходилось кормить птенца каждые два часа, но Циппи оказался прекрасным компаньоном. Ньют обожал его, хотя знал, что однажды ему придется отпустить Циппи, когда тот вырастет и сможет жить самостоятельно. Все его подопечные были дикими животными, а не домашними питомцами. Как бы ни болело сердце при мысли о расставании, он не мог быть эгоистом и удерживать их рядом.   Пока же Циппи, почти достигший взрослого возраста, становился все более самостоятельным. Короткие вылазки сменились часовыми-двухчасовыми прогулками, и вскоре он, вероятно, улетел бы навсегда, если бы его крыло не нуждалось в дальнейшей реабилитации. Ньют знал, что однажды вечером Циппи просто не вернется, подчинившись зову природы в поисках пары.   Но пока этот день не настал, Ньют наслаждался их временем вместе. Геллерт, наверное, обрадуется, узнав, что он все же последует его совету и переберется на зиму в более теплые края.   Отложив исследования эволюции магглов и волшебников из-за нехватки информации, Ньют посвятил время тестированию своей концепции трехслойных расширяющих защитных заклинаний.   Полевые испытания быстро показали, что хорошо, что он находился в глуши — все его эксперименты заканчивались впечатляющими взрывами. В качестве побочного продукта он здорово натренировался в создании защитных барьеров, за которыми укрывался во время испытаний. Но как бы он ни модифицировал заклинания, трехслойная защита неизменно взрывалась.   К моменту, когда он решил временно прекратить испытания, Циппи не возвращался уже три ночи. Несмотря на понимание, что так должно быть, Ньют волновался. Его летний компаньон вырос и должен был жить своей жизнью, но Ньют не мог просто уехать, не убедившись, что с Циппи все в порядке.   Материнский инстинкт заставил его применить заклинание поиска, чтобы в последний раз увидеть своего приемного птенца перед отъездом из Гималаев. Увидев темную точку в небе, он широко улыбнулся, услышав знакомый крик. Узнав его, Циппи бросил охоту и подлетел. Он зависал в воздухе, демонстрируя свои сильные, полностью зажившие крылья, и издавал звуки, которыми птенцы зовут родителей.   Ньют рассмеялся, ответив таким же звуком, и поднял руку. Вскоре величественный сокол с размахом крыльев почти как его руки сел на защищенное заклинанием предплечье.   — Привет, дорогой, — прошептал Ньют, когда Циппи, как в старые времена, потерелся о него, а затем легонько клюнул его за мочку уха. — Вижу, ты готов, чтобы я отпустил тебя.   Он улыбался, но глаза наполнились слезами, а в горле встал ком.   — Я буду так по тебе скучать, — продолжал он, голос дрожал. — Но мы оба знаем, что так лучше. Ты больше не нуждаешься во мне.   Циппи издал еще один звук, осмотрелся вокруг и, словно почувствовав, что пришло время прощаться, позволил Ньюту поцеловать себя в голову перед тем, как тот поднял руку вверх.   — Будь счастлив и живи самой лучшей жизнью! — крикнул Ньют вслед, когда Циппи взмыл в небо.   Слезы текли по его щекам, но губы все еще улыбались. Он стоял и смотрел, пока Циппи не превратился в маленькую точку на горизонте. Затем, сжав чемодан, он вытер слезы, глубоко вдохнул морозный воздух и, закрыв глаза, он аппарировал.