Дорога домой (The Way Home)

На следующий день они провели в основном в помещении. Ньют разбирался с ожидаемым потоком перенаправленной почты, которая наконец догнала его этим утром, в то время как Геллерт сидел напротив него за обеденным столом, заваленным такой же бумажной работой. — Ты стал довольно популярен, — заметил Геллерт, окидывая взглядом стопки писем на стороне Ньюта. — Мне стоит ревновать? — спросил он с ухмылкой, выуживая розовое письмо, украшенное красными сердечками, из среди неорганизованных кип. Ньют простонал и оторвался от своего текущего чтения. — Игнорируй это! Я обычно просто выбрасываю такие вещи, не читая. — Но ты же читал их когда-то, да? — Наверняка тебе было любопытно вначале, — размышлял Геллерт, проводя кончиком пальца по верху письма, чтобы вскрыть его, что было непринужденным проявлением его экстраординарного мастерства в беспалочной и бессловесной магии. — Они такие нелепые! — пожаловался Ньют, даже не отрицая, что читал эти письма поначалу, чтобы выяснить, о чем они. — Эти люди даже не знают меня, и вот пожалуйста: шлют любовные письма совершенно незнакомому человеку! — Похоже, ты популярен у дам, — заметил Геллерт, выуживая второе письмо, которое, вероятно, было того же толка, что и первое, из среди неорганизованной стопки, занимавшей половину стола Ньюта. — Они не знают, что пишут именно мне, — указал Ньют. — Эти письма всегда адресованы Артемису. Геллерт оторвался от красочного письма, которое он рассматривал, словно это был экзотический образец, еще не официально задокументированный. — Ты и есть Артемис. Ньют покачал головой и отвел взгляд. — Ты понимаешь, что я имею в виду... — Нет, не понимаю, — другой не оставил тему на этом. — Ньют Скамандр или Артемис Аккерман — оба являются простыми, созданными человеком обозначениями, чтобы определить необыкновенное, блестящее существо, которым ты являешься. — Я..., — начал Ньют, но не знал, как закончить это предложение. — Ты — это ты, независимо от того, каким именем ты пользуешься, — укрепил Геллерт свое предыдущее заявление. Он поднял стопку красочных писем, с которых началось это отступление. — Они адресованы тебе. Ньют сглотнул, будучи более тронутым, чем ожидал, доказательством того, как легко Геллерт может принимать его таким, какой он есть, — независимо от того, каким именем он пользуется. — От этого они не становятся менее нелепыми..., — пробормотал он. — Что нужно, чтобы ты признал, что ты завидный холостяк? — спросил Геллерт, и Ньюту показалось, что он услышал в этом вопросе вызов. Он не был уверен, стоит ли ввязываться или отступить. Какой вообще была цель Геллерта с этой линией допроса? — Вернись к своему чтению, — попытался он отвлечь любопытство другого. — Ты — международно признанный исследователь и уважаемый покровитель наук, — Геллерт проигнорировал его вставку. — Ты зарабатываешь больше, чем я, каждый месяц своими патентами — и поверь мне, то, что я зарабатываю каждый месяц, уже достаточно, чтобы ведьмы и волшебники пытались бросаться на меня. Ньют вздохнул и отложил идею быстрого завершения своего чтения. — Я к тому, что если бы эти люди знали меня лично, то они не говорили бы мне тех вещей, что пишут в этих письмах. — Тебе не стоит звучать так уверенно в этом, — вдумчиво заметил Геллерт. — Люди могут быть ужасно жадными, когда дело доходит до денег. Не говоря уже о том, что ты восхитителен и с тобой приятно знакомиться, конечно. — Ты преувеличиваешь, — обвинил Ньют, занимаясь очисткой своего пера от излишков чернил, скопившихся над его кончиком. — Нет, — настаивал другой, заставляя Ньюта вздохнуть. — Никто не предложит мне брак в лицо, Геллерт, даже зная, что я зарабатываю, — прокомментировал Ньют небрежно. Другой мужчина резко поднялся с места и протянул ему руку. — Выходи за меня, Артемис! — громко и четко заявил он. Он выглядел ужасно серьезно тоже, подумал Ньют, разглядывая своего друга в застигнутом врасплох удивлении. — Ты не в счет, — заявил он неловкую секунду спустя. Это было любезно со стороны Геллерта, но это было не то же самое, поскольку старший был его лучшим другом. Геллерт фыркнул и опустил руку. — Я не в счет?! — возмущенно обвинил он. Ньют улыбнулся и кивнул. Он проигнорировал последовавшие за этим возмущенные возгласы и вместо этого привел в порядок стопку бумаг, которые он уже прочитал. — Я докажу тебе, что ты не прав, в один из этих дней! — пообещал Геллерт. — Я не из тех, кого так легко отшить, друг мой, — заявил другой, обходя стол, пока не оказался за спиной Ньюта. Геллерт положил руки ему на плечи, заставив Ньюта замереть. — Тебе придется постараться сильнее, чтобы отвадить меня, — продолжил другой, пока он скользил руками вперед, вниз по ключицам Ньюта и по его груди, пока они не встретились перед его грудиной. Другой уткнулся носом в его волосы. — Ты стоишь гораздо большего, чем ты думаешь, — прошептал он, его мягкие слова заставили дрожь пробежать по спине Ньюта. Ньют улыбнулся настоящему теплу, которое он мог различить в голосе другого. — Ты тоже мой лучший друг, — сказал он, пытаясь вернуть часть их прежней легкости. Геллерт фыркнул и выпустил его из удивительно комфортных объятий сзади. — Ты можешь читать мои, если я получу право читать твои. — предложил Геллерт, кивнув на отброшенные любовные письма, пока он обходил обеденный стол, чтобы вернуться на свою его сторону. Ньют простонал, с него было достаточно любовных писем после сегодняшнего обсуждения. — Давай, убейся об них. С ликующим оскалом на губах Геллерт извлек еще два любовных письма из стопки корреспонденции Ньюта, прежде чем сесть и прочитать их все. — Боже мой, боже мой! Леди Октерсон, кажется, весьма стремится пристроить одну из своих дочерей за тебя, — заметил Геллерт. — Я слышал, что со смертью их главы дома они действительно оказались в трудном положении. Ньют промычал, но не признал наблюдение другого. —Остерегайся, однако, мисс Викомб, — предостерег его другой. — Говорят, она — роковая женщина. После трагической смерти ее третьего мужа я склонен верить этим слухам. — Я приму твой совет к сведению, — рассеянно пробормотал Ньют. Новейший отчет от смешанной аргентинской исследовательской группы, которую он заставил работать над извлечением маркеров возможных клеточных различий между волшебниками и магглами, был намного интереснее. Геллерт что-то пробормотал себе под нос, но он тоже, казалось, почувствовал, что Ньют больше не обращает на него внимания. Тихо Ньют закончил многообещающий отчет своей исследовательской группы, а затем просмотрел свою почту на предмет таких же отчетов, прежде чем представил их резюме Геллерту. Ведь он тоже был тем, кто теоретизировал, что волшебники и магглы на самом деле не один и тот же вид. Ньют был взволнован возможностью поделиться последними находками с кем-то, кто, как он знал, будет небезразличен к ним. — Я думаю, подход вампиров самый перспективный, — заключил Ньют, закончив объяснять, что обнаружили разные команды, которые он заставил работать над несколькими аспектами этой теории. — Во всех слепых тестах, которые мы проводили, вампиры всегда могли определить, была ли кровь, которую мы давали им понюхать, от волшебника или маггла. — Очень интересно, — согласился с ним Геллерт. — Ты был очень тщателен в своих исследованиях. — Это очень важная тема исследований, — напомнил Ньют своему другу. — Мы не можем делать это спустя рукава, если хотим, чтобы это выдержало проверку коллегами. Геллерт фыркнул, но кивнул. — Что? — спросил Ньют с нахмуренным лбом. — Ты выругался, — указал другой. Ньют закатил глаза. — Я способен на грубый язык, когда считаю это уместным, — объяснил он чопорно, используя свою самую шикарную дикцию. — То, что ты, казалось,считал иначе, поражает меня. — Осторожнее, твое британское чистокровное мракобесие проявляется, — другой не упустил возможность подразнить его. Ньют притворился обиженным. — "Вот видишь! Вот что бывает, когда имеешь дело с низкородными полукровками и грязной маггловской шушерой!" — как любит говорить моя дорогая матушка. — Звучит как милая женщина, твоя мать», — сухо прокомментировал Геллерт. — Я честно не унаследовал свой мягкий нрав и непредвзятость от нее,— согласился он. — Это заставляет меня чувствовать себя немного так, как будто я, возможно, упустил что-то, поскольку моя мать умерла, когда я был еще молод, — размышлял Геллерт. Ньют не знал, насколько чувствительной темой была покойная мать его друга, но он предпочел перестраховаться. — Мои соболезнования», — произнес он то, что считается вежливым говорить в таких ситуациях. Геллерт махнул рукой в отмахивающемся жесте. — Я почти даже знал эту женщину, Артемис. Меня не нужно утешать из-за чего-то, что я не помню, чтобы у меня было когда-то. — Хорошо, — согласился он. Геллерт и правда казался безразличным к тому, что вырос без матери, но что-то подсказывало Ньюту, что семья другого — тема, которую лучше не обсуждать, если он не хочет испортить их дружелюбное настроение. Лучше отвлечь сейчас. — Хочешь просмотреть эти отчеты со мной? Мне пригодился бы твой взгляд и мнение. — Я счастлив помочь, — согласился другой, что заставило Ньюта улыбнуться. — Прочти сначала эти и потом скажешь, что думаешь? — сказал он, передавая стопку пергамента. — Не сдерживайся, говоря мне, если это все чушь, хорошо? — Не беспокойся, я буду правдив в своей оценке, — заверил другой, прежде чем устроиться читать заметки обо всех личных проектах, над которыми Ньют работал в течение прошлых месяцев. — Интересно, очень интересно, — пробормотал Геллерт в какой-то момент пять минут спустя. Ньют ненадолго поднял взгляд, но затем не прервал его, поскольку другой был занят поглощением его заметок. Он вернулся к своему собственному чтению и начал набрасывать ответ аргентинской исследовательской группе. Он вздрогнул, и его перо провело линию по только что написанному, когда Геллерт воскликнул взволнованное — Блестяще! — минут десять спустя. — Ты гений, Артемис! — оживленно сказал Геллерт. — Это абсолютно блестяще! — Ты так думаешь? — немного застенчиво спросил Ньют. Он старался изо всех сил, но не верил, что действительно добился такого прогресса, чтобы заслужить такую реакцию. — Да! Я уверен в этом, — серьезно заверил другой. — Эта рунная работа, например,нетрадиционна, но разве твоя работа когда-либо бывает иной? У тебя нет мастерства в рунах или арифмантии, и это видно — и всё же! Ты с легкостью обходишь так называемых экспертов. Ты более талантлив и успешен, чем все остальные, своим уникальным и инновационным подходом к этим проблемам». — О... Спасибо, — смущенно пробормотал Ньют. Когда хвалили за его академические успехи, он краснел так же легко, как и в те редкие случаи, когда люди пытались с ним флиртовать. Однако признание его тяжелой работы и усердного труда значило для него намного больше, чем какой-то случайный,обычно пьяный незнакомец, выражающий свою симпатию к нему. — Эта твоя теоретическая конструкция барьера может сделать теоретическое бесконечное количество слоев расширяющих барьеров возможным. Наверняка где-то на пути будут некоторые физические ограничения, которые еще нельзя учесть, но теоретически ты должен получать столько расширенного пространства от этих слоистых барьеров, сколько захочешь, — заметил другой. Ньют улыбнулся, услышав это, поскольку он верил слову своего друга, когда тот говорил, что конструкция выглядит работоспособной. — Я думаю, у меня есть еще одна идея, как ты потенциально можешь решить проблему с рунами перераспределения мощности, — добавил Геллерт, указывая на рунный массив, с которым Ньют долго боролся. — Я уверен, что твоя конструкция будет работать на практике именно так, как есть сейчас. Если ты дашь мне немного времени поработать над ней, я, однако, могу найти способы сделать ее более компактной, что может позволить нам пропустить некоторые из этих шагов при нанесении рун. В остальном, я бы сказал, это очень солидная, тщательная работа. — Другой широко улыбнулся, когда посмотрел на него при этом. — Молодец, Артемис! Как только ты доведешь эту конструкцию до рабочего состояния и запатентуешь, ты получишь еще больше тех забавных любовных писем. — Мне не важны деньги, — попытался успокоить Ньют, чувствуя смущение от упоминания нежелательных предложений, которые он всё чаще находил в своей почте в эти дни. — Я знаю, но другим важны, — напомнил ему Геллерт. — Тебе не важны мои деньги, — указал Ньют. — Ты подружился со мной, даже когда я был грязным бедняком. — Ты прав в этом, — согласился другой, прежде чем его улыбка превратилась в усмешку. — Я, однако, не настолько альтруистичен, чтобы протестовать, если ты позволишь мне десятипроцентную долю в доходах, если мне действительно удастся еще раз усовершенствовать твою конструкцию. — Я дам тебе 20%, если ты сделаешь это и больше никогда не упомянешь эти нелепые любовные письма, — заключил пари Ньют. Геллерт ухмыльнулся и, как и следовало ожидать, согласился на сделку. — У тебя, может быть, есть под рукой материалы, необходимые для первого полевого испытания? Я, может, смогу лучше понять, как эти рунные массивы взаимодействуют друг с другом, если увижу их в действии. — Ты просто хочешь что-нибудь взорвать, — заключил пари Ньют, имея сильное предчувствие. Он не мог не улыбнуться, когда другой даже не имел приличия притвориться, что этот аспект не был частью его мотивации предложить полевые испытания его новейшей конструкции. — Это тоже, — добавил Геллерт. Никогда прежде бесстыдство не выглядело так привлекательно и невинно, но Ньют знал, что если один человек мог с этим справиться, то это был Геллерт. — У меня, должно быть, есть под рукой предметы первой необходимости. Все остальное, что нам должно понадобиться, я уверен, мы можем достать на местном рынке, — размышлял Ньют, позволяя своему взгляду упасть за окно на живописный пейзаж, окружающий их уединенную хижину. — Не уверен, будет ли арендодатель счастлив иметь несколько дыр в своем саду. — Ты позволь мне позаботиться об этих тривиальных вещах, пока ты полностью концентрируешься на своих исследованиях, — вставил другой. Поскольку Ньют уже долгое время собирался провести полевые испытания своей последней конструкции, он даже не высказал никаких протестов против идеи Геллерта. Одна лишь мысль иметь столько расширенного барьерами пространства, сколько пожелаешь, заставляла его чувствовать себя весь взволнованным. Если его новейшая конструкция действительно сработает, как думал Геллерт, то последнее препятствие между ним и его собственной мобильной клиникой и реабилитационным центром под рукой будет устранено! Было пугающе думать обо всех новых возможностях и перспективах, которые у него появятся, если им удастся доказать, что его теория работоспособна в реальной жизни. ~*~ Было трудной работой настроить первые полевые испытания — даже больше теперь, когда конструкция стала настолько больше и сложнее. Им пришлось учитывать так много переменных и принимать во внимание мелкие детали, пока они закладывали скелетные руны для 5-уровневой конструкции расширяющего барьера. Геллерт хотел пойти по-крупному и начать с 10-уровневой конструкции, но, к счастью, Ньюту удалось отговорить другого. Они всё еще не знали, как конструкция будет держаться в реальных условиях, и, несомненно, последствия будут сильно хуже с еще большим количеством рун передачи мощности, добавленных в смесь. Итак, пока это будет относительно небольшая 5-уровневая установка. Поскольку другой наслаждался взрыванием вещей и не испытывал никаких проблем с тем,чтобы оказаться в центре потенциальной зоны взрыва, Геллерт сделал честь активировать барьеры,они были завершены и трижды проверены ими обоими. К восторгу Ньюта, конструкция выдержала! Правда, она всё еще была немного шаткой и грубоватой на краях, но эти детали были тем, на что он мог с нетерпением ждать участия своего лучшего друга. Он был уверен, что с помощью Геллерта им удастся устранить эти загвоздки. Даже с недостатками расширенная барьером территория была вещью красоты! Столько искусственно созданного,постоянного пространства никогда ранее не было достигнуто, насколько известно Ньюту, — а он бы знал, он обыскал мир в поисках всего, связанного с рунами расширения и созданием постоянных карманных измерений. Увидев 5-уровневое, экспоненциально расширенное пространство своими глазами впервые, он действительно поверил в существование карманных измерений, хотя раньше он был скептиком насчет их существования. Ничто не было невозможно, когда дело доходило до магии. Он твердо верил, что можно достичь чего угодно, если быть старательным, терпеливым и волевым, усердно работая ради своих целей. Разделить этот значимый момент, который изменит всю игру, когда дело дойдет до расширяющих барьеров, было лучшим, о чем Ньют мог мечтать. Он был так поглощен своим продолжительным благоговением перед огромным, магически созданным пространством, что заметил, что Геллерт уже преодолел собственное благоговение, только когда пара рук обхватила его. Он рассмеялся, когда другой крепко обнял его, а затем вскрикнул, когда его неожиданно подняли и закрутили. — Мы сделали это! — крикнул Геллерт, делая полный оборот с ним на руках. — Вот как выглядит настоящий гений! — закончил он, опуская теперь взволнованного Ньюта. — Я не смог бы сделать это без твоей помощи, — напомнил Ньют другому, прежде чем указал на слегка шаткие углы и слышимые шипения чистой, несфокусированной магии, которые вырывались с высокого потолка, напоминавшего их собственное световое шоу. — И всё еще предстоит много доделать. — Я знаю, но основа всего этого была доказана, и с этими конструкциями ты действительно создал первую, реально работоспособную конструкцию! — выкрикнул другой в ликовании. — Нам так нужно отпраздновать это событие! Ньют выглядел немного встревоженным, сомневаясь, что Геллерт имел в виду под празднованием. Он не был готов напиться и сделать что-то безрассудное, как, казалось, было принято для таких празднований. С другой стороны, он не хотел омрачать ликование другого их достижением, будучи занудным брюзгой. — Мы сделаем это, — заверил Ньют. — Я, однако, ограничусь одним бокалом огненного виски, — предупредил он. Как и ожидалось, это заставило Геллерта надуться. — Обычно я бы попытался надавить, но ты мне нравишься слишком сильно, чтобы исподтишка уговаривать тебя выпить больше, чем ты хочешь, — пообещал другой. — Не волнуйся, ты в безопасности со мной! — добавил он, обвивая его плечи рукой. — Мы оставим эти барьеры работающими, пока будем произносить тост, чтобы посмотреть, как они будут держаться и вести себя со временем. — Согласен. Нам нужно убедиться, что нет недостатков, которые проявятся только после того, как пройдет некоторое время, — согласился Ньют, позволяя себя подтолкнуть ближе к своему другу. — Позволишь? — спросил Геллерт, прежде чем аппарировать их за пределы расширенного барьером пространства после кивка Ньюта. —Выглядит так невзрачно и банально, если смотреть снаружи, — заметил другой, когда они оба подошли ближе к рунам, которые удерживали вместе их чудесное, новое изобретение. Кроме слабого свечения рун, выгравированных на специализированных материалах, которые Ньют выбрал для этой установки, в них не было ничего особенного. Ничто не выдавало того великого чуда, которое эти руны вызвали в пределах границ их установки. — Я рад, что оно не искрит сырой магией или диким, магическим огнем или чем-то еще неудобным, — заметил Ньют, делая оборот вокруг круглой рунной установки. — Как долго, по-твоему, это продержится? — спросил он, любопытствуя узнать мнение своего друга. Учитывая количество магии, изначально вложенной в конструкцию, и недостатки, которые у нее все ещё были, Ньют сомневался, что это продержится не дольше недели. — Это точно не будет постоянным, — согласился Геллерт. — Встроенное световое шоу — это сильное давление на руны, и это придется исправить в первую очередь, прежде чем мы будем работать над сглаживанием других проблем. Ньют кивнул, видя это так же. — Но оно работает, — тихо произнес он. Его настигло настоящее благоговение от того, что ему только что удалось достичь поставленной цели. — Это так, — заверил старший, подходя к его стороне. Охваченный бурей эмоций — в основном ликованием, удовлетворением и облегчением — Ньют даже не заметил, что начал плакать, пока Геллерт цыкнул и притянул его к себе в объятие. — Эй, всё в порядке, — прошептал другой. — Ты в порядке? Ньют шмыгнул носом, глубоко смущенный тем, что его вспышку засвидетельствовали, и был бесконечно рад присутствию и поддержке Геллерта. — Я в порядке. Это просто много, понимаешь? Но это ничего плохого! Я очень счастлив прямо сейчас, клянусь! — пробормотал он, вытирая с лица сбивающие с толку слезы. —Извини, проигнорируй их. — Всё в порядке, Артемис, — приглушил его Геллерт, заставляя Ньюта шмыгнуть носом, а затем неловко хихикнуть. — Вот и я снова делаю вещи странными... — пробормотал Ньют. Вместо того чтобы раздражаться, Геллерт, казалось, был лишь рад его странной реакцией на осознание того, что он достиг огромной вехи своей цели, о которой мечтал и к которой шел много лет. — Не недостаток — обладать сильными эмоциями, — заверил старший. Ньют не мог не фыркнуть при этом. Легко так утверждать, когда ты так сдержан, как Геллерт. Унижение от проливания слез, когда не намереваешься, было чем-то, что Ньют не мог представить, чтобы его лучший друг когда-либо испытывал. — Давай пока закончим и выпьем тот бокал огненного виски, который ты мне пообещал, — Геллерт сменил тему, возвращая их в русло и, к счастью, снимая внимание с него. — Давай! — согласился Ньют с улыбкой, которая на этот раз даже не была натянутой. ~*~ Они снова сидели у потрескивающего камина, и Геллерт с любопытством наблюдал за своим другом, пока тот потягивал из своего стакана 60-летнего огненного виски. Ньют уже осушил свой напиток, но еще не поставил свой теперь пустой стакан. Возможно, его друга всё-таки удастся уговорить выпить второй бокал, подумал Геллерт. — Я всё еще не могу поверить, что у нас получилось! — в тот момент произнес Артемис. Его слова были слегка смазанными, алкоголь уже начал действовать и сделал свою работу, хоть и прошло всего десять минут. Было откровенно говоря,очаровательно, каким легковесом был младший,даже если это не стало сюрпризом. То, что Артемис свободно предложил выпить с ним, было маленьким чудом само по себе. Из их предыдущих встреч Геллерт хорошо знал, насколько враждебным его дорогой магозоолог был, когда дело доходило до алкоголя. Ему было невероятно любопытно узнать, было ли это просто личным предпочтением, потому что младший не наслаждался его вкусом, или же за этим было нечто большее. Артемис однажды упомянул мимоходом, что ужасный зверь, называющий себя его матерью, был любителем крепких ликеров. Возможно, его домашняя обстановка была тем, откуда отвращение его друга к алкоголю появилось . Это было ужасно,когда слегка подвыпивший Артемис был невероятно привлекательным зрелищем, которое он хотел бы видеть чаще. Соблазнительный румянец, пылящий его веснушчатые щеки, и лёгкая непринужденность, с которой его обычно такой напряженный друг развалился в своем кресле, были бальзамом для уставших глаз. Младший наверное доверял ему всё еще очень сильно, чтобы позволить себе быть таким открытым в его компании, несмотря на то,каким Геллерт болваном был в прошлые месяцы. Он был достаточно чувствительным, чтобы полностью осознать полную глубину проявления доверия, которое его дорогой Артемис оказывал ему. Оставить себя таким уязвимым в его компании было чем-то, чего Артемис никогда бы не сделал, если бы он всё еще не доверял ему. Оглядываясь назад и вспоминая свое собственное отвратительное поведение за последние месяцы, Геллерт полностью осознавал, как ему повезло прямо сейчас. Если бы их роли поменялись местами и он оказался на месте своего друга, то он точно не дал бы себе такого огромного второго шанса. Здесь он признал, что Артемис был намного сильнее его. Проявление доброты и сострадания никогда не давалось ему легко, но он начинал видеть ценность этих черт, наблюдая, как его дорогой Артемис растет со своими вызовами и прокладывает свой собственный путь в жизни. Его Артемис был таким сильным и неукротимым существом — трудным для приближения и слегка пугливым, но таким преданным, если ты завоевал его доверие. У Артемиса были свои собственные убеждения, и он стоял за них — независимо от возражений и остракизма, которые ему пришлось пережить за то, что он отдавался им полностью. Такая преданность делу и честная самоотдача были невероятно редки среди его собратьев-волшебников, которые обычно предпочитали идти по самому легкому, самому проверенному пути. Однако младший друг был замечателен не только в этом аспекте. Неосведомленность Артемиса обо всех более чем дружеских чувствах, которые он испытывал к нему, была так же очаровательна, как и раздражающей. Геллерт не мог решить, предпочитает ли он продолжать дразнить своего ничего не подозревающего друга или предпочел бы, чтобы младший мужчина наконец понял его намерения, чтобы они могли выяснить, было ли это действительно взаимно, как он очень надеялся. Он произнес свое брачное предложение в шутку позавчера, но если бы Артемис сказал «да» в тот момент, то он бы последовал своему предложению и с радостью взял бы его за руку. Только когда он наблюдал, как младший смеется над его предложением, он осознал всю серьезность собственного предложения. Обычно он не был тем, кто давал клятвы и брал на себя обязательства, но ради Артемиса он осознал , что вступил бы в законные отношения без нерешительности или сожаления. Время от времени было немного страшно осознавать, насколько он пропал по своему дорогому магозоологу — который был так невероятно привлекателен и ещё, казалось, не признавал своей собственной миловидности. Осознание того, что он мог очень легко потерять всё, что мог предложить его дорогой друг, благодаря его собственной беспощадной жадности, стало шоком в тот момент, когда он освободился от коварного шептания Бузинной палочки. Хотя он сначала считал печально известную палочку благословением, он пришел к пониманию, что на самом деле это не что иное, как проклятие. Если даже такой искушенный в самоконтроле и окклюменции, как он, был беспомощен перед чарами древней палочки, то он с ужасом представлял, какие исторические зверства можно было бы избежать, если бы легендарная палочка никогда не попадала в руки своих предыдущих владельцев. После своего собственного опыта с древней палочкой мифов он был того мнения, что ее следует уничтожить — или, если это не удастся, то спрятать и сделать недоступной для жаждущих власти волшебников на долгое время. Ничего хорошего никогда не выйдет из палочки, которая обладала собственной силой и могла так серьезно влиять на своего владельца. Как никогда раньше палочка показала ему опасность его юношеской самоуверенности в собственной мощи, которая начала его одержимость получением легендарной палочки. Это был жестокий, но полезный урок, которому научила его Бузинная палочка: Победа была бесполезной, если не с кем было ее отпраздновать. В редкий момент слабости он подвел сначала себя, а многих других — во вторую очередь. Он выбрал легендарный магический артефакт таинственной, мистической силы вместо своего дорогого Артемиса в поступке, который вряд ли должен быть простительным. Вот Артемис сейчас, сидит напротив него и улыбается глупой, кривой улыбкой, пока он отдыхает с закрытыми глазами и позволяет алкоголю брать свое. Всего лишь щуплый мужчина,его Артемис был самой замечательной вещью, которую Геллерт когда-либо видел. Само по себе было удовольствием позволять себе купаться в застенчивом внимании младшего и быть получателем самого мягкого и теплого добросердечия, которое он когда-либо знал. Артемис был бальзамом для его рваной души. Подобно тому, как мед успокаивает больное горло, внимание и поддержка Артемиса проникали внутрь и зашивали раны, которые обезображивали его проблемный ум. С тех пор как он познакомился с Артемисом, он больше не чувствовал того же рода слепой ярости и жажды мести и разрушения, как в юности и ранней зрелости. Он всё еще мог злиться и часто злился, когда сталкивался с идиотизмом других, но негативные эмоции никогда не становились такими подавляющими и всепоглощающими, как он знал, что они могли бы быть. Ему стоило только подумать о разочаровании его дорогого магозоолога в нем и его действиях, когда его искушало сделать что-то жестокое и необдуманное, и тогда этот позыв мгновенно ослабевал и позволял ему придумать лучший план, который привел бы к наименьшим жертвам. Он не сказал бы, что был укрощен магозоологом, но это также не было неправильным способом описать его медленное изменение сердца за эти прошлые годы и с тех пор, как он познакомился с молодым рыжеволосым. Он стал более мягким и повзрослел в том, что в наши дни у него был сильно лучше контроль над своим вспыльчивым темпераментом. Вместо того чтобы пробиваться к власти грубой силой, его новый и улучшенный рациональный образ мышления позволил ему сформулировать и преследовать намного более успешную стратегию. Он больше не следовал самому быстрому и легкому пути к власти, а скорее более трудоемкому и в то же время более устойчивому пути. Правление страхом и силой должно было быть более легким достижимым в короткой перспективе, но оно вряд ли обеспечит стабильную основу, на которой можно было бы построить его видение лучшего будущего. История показала, что большая сила обычно имела свойство создавать сильную контрсилу в форме повстанцев. Будучи более терпеливым и умным в своих политических ходах,много потенциальных врагов можно было бы вывести из игры законными средствами, которые были бы более менее провоцирующими на восстание, чем попытки заставить их подчиниться. Помимо его улучшенного ментального состояния, его умный Артемис также дал ему не что иное, как средства выбрать свой собственный путь к власти. Поскольку в наши дни он зарабатывал более чем достаточно денег, чтобы финансировать свое дело, ему не нужно было идти за ними куда-то ещё . Он хорошо осознавал , что богатые и влиятельные мужчины их времени были бы рады заключать сделки с ним и в обмен продвигать свои политические интересы взамен за их поддержку его карьеры. Потребовались бы компромиссы, и его идеи могли быть измененными, чтобы соответствовать вкусам других, если бы Геллерт не смог найти свои собственные средства для накопления средств для своего дела. Поскольку именно его собственные доходы финансировали его политические дела в эти дни, он мог действовать свободно и беспрепятственно довольствоваться сделками, заключенными с жесткими и старыми, но, к сожалению, богатыми чистокровными лордами. Лично он, например, не имел ничего особенно против магглорожденных волшебников,как те ультрабогатые чистокровки всегда делали. Магглорожденные были раздражающими в своем невежестве и общей маггловости — с этим он мог согласиться с чистокровными лордами, — но этот дефект был чем-то, что можно было исправить с легкостью, если бы магглорожденных просто лучше обучали их традициям и образу жизни. Правда, только благодаря ночным беседам со своим дорогим Артемисом он пришел к пониманию, что ему не следует увековечивать стигму наложенную на магглорожденных. Магия была магией, независимо от того, в какой форме она приходила. Традициям можно было научиться, но магии — нет. Она либо у тебя была, либо нет. Вот в чем была разница между магглами и волшебниками любого происхождения. Чистота крови была сильно-обсуждаемой темой в их обществе, поэтому было бы очень интересно увидеть, что откроют исследования Артемиса о происхождении волшебного рода. Он всё еще верил в свою собственную теорию, что волшебники и магглы были разными видами — особенно после прогресса, которого Артемис и его команды исследователей добились за последние годы. Если бы эта теория была верной, это придало бы нового доверия риторике, которую он намеревался представить массам, о том, что магический род должен держаться вместе против общей угрозы магглов. Он улыбнулся про себя, огненное виски жгло внутри, пока оно спускалось по его глотке и скапливалось в желудке. Глядя на своего дорогого магозоолога, он знал, что Артемис не имел ни малейшего представления о том, насколько важен и необходим он стал в его политических планах и личной жизни сразу. Его видения всех тех лет назад о таинственном рыжеволосом мальчике, который как-то станет очень важным в его дальнейшей жизни, не были неверными. Артемис был единственным в своей важности для него. У Геллерта были преданные сторонники и друзья, хорошие, но его дорогой магозоолог был единственным человеком, с которым он хотел бы разделить свою власть без каких-либо оговорок. Артемис был слишком добросердечным ,чтобы воспользоваться уязвимостями, которые Геллерт обнажил перед ним за годы их знакомства, и эта безопасность была бальзамом для его проблемного и беспокойного ума. Ему нужна была эта уверенность и безопасность в его жизни, чтобы чувствовать себя комфортно опуская свою защиту и показывая миру свою более человечную сторону. Волшебный род и маггловский род в целом мог часто быть эгоистичными, черствыми и отвратительными, но слава Матери-Магии, что это не относится к некоторым. Такие люди, как Артемис, были маяками в мутных болотах жадных, эгоистичных людей, которые хотели продвигать только свои собственные цели без заботы о том, как они повлияют на других — особенно менее удачливых индивиды. — Ты уснул? — мягко спросил он, наблюдая за своим дорогим другом, который сидел, поникнув, в своем кресле с закрытыми глазами. — Мгх... — невнятно ответил младший. Артемис немного взбодрился и открыл глаза. — Я думаю, виски крепче, чем я помнил, — добавил он, потирая лицо. Геллерт рассмеялся и сделал глоток из своего напитка. — Когда ты в последний раз пил виски? Артемис нахмурился в концентрации на пару секунд, прежде чем ответить. — В день моего выпуска в спасательном центре. — Ты оставался трезвым с тех пор — даже на свадьбе твоего друга? — поинтересовался Геллерт, что младший подтвердил кивком. — Я как-то не удивлен этой информацией, — заметил он. — Тебе реально не нравится эта штука, да? Артемис вздохнул и отложил свой пустой стакан, прежде чем он мог выскользнуть из его расслабленной руки. — Вкус — не проблема, но... Мне не нравится, как алкоголь замедляет мой разум и заставляет меня чувствовать, что я не в полном контроле над собой. Я видел, как другие делали и говорили вещи, которые они никогда бы не сделали и не сказали в трезвом виде. И я не хочу быть таким. Геллерт кивнул, понимая очень хорошо. Его отец не был не склонный к случайным выпивкам по ночам, и в те дни любые его наказания были сильно суровее, чем обычно. Алкоголь мог сделать много плохого с мужчинами, и его не следует принимать так легко и обыденно, как часто бывало. Казалось, они оба согласились с этим благодаря плохому опыту с пьяными членами семьи. — Я сам не слишком люблю его, — открылся он, осушая свой стакан. — Я могу употреблять его, когда необходимо или когда это ожидается социумом, но я предпочитаю оставаться трезвым наедине. Взмахом руки он закупорил флягу с огненным виски и переправил свои и Артемиса использованные стаканы через комнату в соседнюю кухню. Артемис издал небольшой звук при этом, и Геллерт улыбнулся, когда посмотрел и обнаружил, что его друг надулся на него. Ему очень хотелось поцеловать эти поджатые, розовые губы прямо сейчас. Он надеялся, что его друг не стал мастером легилименции во время своих путешествий и забыл упомянуть ему об этом. Он боялся, что его ментальные щиты были не такими сильными, как обычно, после огненного виски и после того, как он провел последние пару дней с опущенной защитой в компании другого. Без сознательного участия он позволил себе ослабить свою бдительность и стал таким расслабленным и открытым, насколько был способен. Артемис мог смягчить его, как никто другой в эти дни. Это должно было быть страшно, но это не могло вызвать ничего, кроме нежного раздражения за свою собственную слабость так глубоко влюбиться в младшего. — Это просто так несправедливо, — пожаловался младший, отвлекая его от его фантазий, вращающихся вокруг тех тонких, манящих губ. — Хм? Что? — пробормотал он, чувствуя эффект алкоголя и на себе сейчас. — Это должно быть была очень крепкая штука, — размышлял он вслух с нахмуренным лбом. Обычно требовалось больше времени, чтобы довести его до этой точки подпития. — Так и есть, — с легким кивком согласился Артемис. — Но я имел в виду твою беспалочную магию, — другой вернулся к своей точке. — Как ты так хорош в этом? Это несправедливо! Геллерт рассмеялся над возмущением другого. — В основном,много практики. Серьезно, годы и годы...» — Ух! — сказал Артемис в воодушевлении . — Разве нет какого-то секретного короткого пути? — Боюсь, что нет, — ему было неловко разочаровывать своего друга. Артемис вздохнул, звуча как 90-летний старик. — Я боялся, что ты это скажешь... Геллерт встрепенулся. — Почему? — Я очень надеялся, что есть какой-то секретный трюк, который ты мог показать мне, — объяснил его друг. — Я хочу делать крутую магию такого рода. Другой ухмыльнулся и откинул голову назад,оставляя глаза закрытыми. — Ты всегда такой непринужденный и изысканный. Ты должен отдавать часть своего таланта нуждающимся людям — мне, например. Геллерт хихикнул над болтовней другого. Было очаровательно, какие пути могли принимать мысли Артемиса, когда им позволяли двигаться самостоятельно. С губ Геллерта сорвался смех. Он очень пытался остановиться, но присоединение Артемиса быстро сделало это тщетным. Как дураки, они сидели там и позволяли своим хихиканьям и хрюканью заражать друг друга в их взаимном подвыпившем состояниях. Геллерт взглянул на безобидную бутылку огненного виски и удивился, что же было в этой штуке. Если это то, во что он превращался, то он поклялся, что никогда не будет пить никакие крепкие ликеры в компании своего возлюбленного снова. Хороший образ себя, который Артемис имел в своем уме, будет разрушен, если он так легко терял контроль как сейчас. — Твой голос! Этот смех! — заметил Артемис в промежутках между приступами смеха. — Ты звучишь как пищащий Гимпи прямо сейчас! — заметил он, прежде чем его охватил новый приступ смеха. Геллерт не знал, что именно такое Гимпи, но он представлял, что это что-то нелестным . Он не хотел быть Гимпи,но только если бы не знал, что Артемис будет любить его, даже если бы он как-то превратился в такое существо за ночь. Чтобы остановить себя от дальнейшего смущения, он покачал головой, пытаясь развеять плавающее чувство, которое овладело его умом. — Что вообще такое Гимпи? — потребовал знать Геллерт, только чтобы затем быть потрясенным тем, как плаксиво прозвучал его голос. Артемис безуспешно пытался сдержать свой смех еще пару секунд. — Это такие грызуноподобные существа, с пятнистым мехом, большими передними зубами и кривыми, корявыми лапами. — Нет! — вставил Геллерт. Он был в ужасе от мысли, что его можно сравнить с чем-то уродливым как это! Он не был уродливым! Артемис не обращал на него никакого внимания, пока он переживал лёгкий нервный срыв. — Они живут в основном под землей в туннелях, которые они выкопали, но выходят наружу ночью, чтобы охотиться на жуков, — продолжал объяснять другой. — Звуки, которые они издают, чтобы звать друг друга, звучат как человеческое подвыпившее хихиканье. Вот почему я сразу подумал о Гимпи. Геллерт спрятал лицо в руках, подавляя позыв заплакать. Его возлюбленный только что сравнил его с грызуном! И к тому же уродливом! Если что-то и было разрушитель нам для его уверенности, так это быть сравнимым с Гимпи. Как его дорогой Артемис мог воткнуть ему нож в спину вот так?! — Он, конечно же, уже простил другого за это, но все же! Унижение! Геллерт украдкой взглянул на другого мужчину, чтобы проверить, что он делает,когда он перестал говорить. Улыбка, которую он нашел на губах Артемиса, была обезоруживающей и заставила его мгновенно забыть о том, что его сравнили с грызуном. — Ты так красиво, когда делаешь это, это несправедливо! — пожаловался Геллерт. Артемис фыркнул и поднял руку, чтобы указать на него пальцем. — Если кто и красивый здесь, так это ты! — заявил его пошатывающийся друг. Геллерт ухмыльнулся, его уверенность восстановилась. — Черт правда, я такой, — похвастался он. Его друг цыкнул и опустил поднятую руку на колени. — Эго... слишком много эго... Геллерт надулся от негодования. — Нет такой вещи, как слишком много эго! Яркий характер — это то, что придает серьезному волшебнику колорита. Артемис фыркнул и посмотрел на него из-под полуопущенных век. — Слишком много колорита портит блюдо, так же как и слишком мало, — с удивительной живостью съязвил он. — Любой повар с хорошей репутацией знает, как сбалансировать свои специи, чтобы блюдо получилось просто идеальным , — парировал он. — Но вкус едока так же важен, как и рецепт повара! — парировал Артемис. — Мне подавали всякие дикие вещи во время моих путешествий, которые были сумасшедшими для меня, но абсолютно нормальными в глазах местных. Здесь Артемис содрогнулся. — Я никогда снова не буду есть ничего с корнями Пуямбы. — Что такое Пуямба? — Самая мерзкая штука, которую я когда-либо пробовал, — заверил Артемис. — Поверь мне, она несъедобна для всех, кто не стал нечувствительным к ней, потому что их кормили ею с рождения. — Сюрстремминг — вот всё, что я могу сказать на это, — ответил Геллерт. — Я не могу понять, зачем магглы делают это с собой. Кто-то купил его в шутку и принес в нашу арендованную хижину во время моего пребывания в Швеции. В результате мы не могли пользоваться комнатой для встреч в течение часа после открытия той банки. Артемис хихикнул. — Что случилось с банкой? — Я изгнал ее из этого мира, — с гордостью заявил Геллерт. Он оказал отличную услугу и волшебникам, и магглам своим уничтожением того биологического оружия