Дорога домой (The Way Home)

Безопасность. Этот сладкий, цветочный аромат. Его нос задрожал одновременно с тем, как его соблазнил сладчайший, прелестнейший запах. Он узнал бы этот запах среди тысячи. Это то, чем Артемис пользовался в своем шампуне. Масло камелии. Его дорогой был рядом. Должен был быть. Его мысли были вялыми и медленными. Он чувствовал дезориентацию. Спина ужасно болела. Впрочем, он лежал на чём-то мягком и тёплом. На чём-то, что приятно пахло. И пахло безопасностью. Был ли это Артемис? Он не знал. Его глаза отказывались открываться. Он попытался поднять руку, но та ужасная боль, что это движение вызвало в спине, заставила его простонать и обмякнуть. Он почувствовал, как что-то мягкое и прохладное коснулось его спины. Это помогло унять спазматические вспышки боли, накатывавшие волнами. Всё, что он мог делать, — это тяжело дышать. Его затуманенный разум не мог осмыслить его положение. Зато у него был этот сладкий, знакомый аромат, за который можно было цепляться. Он цеплялся изо всех сил, пока чувствовал, как его сознание быстро ускользает в черноту. ~*~ Едва придя в сознание, Ньют вскрикнул от боли (не то чтобы он мог слышать собственные крики со своими разорванными барабанными перепонками). К его удивлению, мысли были ясными, словно его разум включился обратно без единой заминки. Он простонал, пытаясь сбросить с себя вес, лежавший на нём сверху. Он знал, что это был Геллерт, тот самый, что лежал на нём безвольно, поэтому он старался быть настолько бережным, насколько мог. Его глупый, храбрый лучший друг; который оставался совершенно недвижимым, пока Ньют выбирался из-под его мёртвого груза. Ньют издал горловой звук полный страдания, опускаясь на колени рядом с неподвижной формой своего друга. Его дыхание прервалось, когда он впервые увидел, насколько серьёзные повреждения получила вся задняя часть тела Геллерта. Боясь худшего, он наощупь искал пульс, одновременно наклоняясь и пытаясь почувствовать, дышит ли Геллерт вообще. Из него вырвался рыдающий вздох облегчения, когда он нашёл слабые признаки жизни. Пока что другой всё ещё был с ним. Насколько долго — это ещё предстояло выяснить. Геллерт выглядел ужасно, и его состояние было явно критическим. Вся его спина представляла собой одно обугленное, почерневшее месиво. Геллерту требовалась срочная помощь, но они не могли поехать в больницу. Там стали бы задавать вопросы, и Геллерта арестовали бы и предали суду за терроризм, среди прочего. Но и оставаться здесь дольше они тоже не могли. Авроры наверняка должны были вот-вот прибыть для расследования. У него оставался только один вариант — ему придётся самому лечить и ухаживать за Геллертом, пока он не найдёт осторожный способ доставить друга к профессионалам. Подавляя собственную боль и игнорируя свои травмы, Ньют запустил руку в свой обгоревший плащ и извлёк свой уменьшенный чемодан. Делом пары мгновений было вернуть ему исходный размер и открыть защёлку. Внутри, в расширенном пространстве, у него была хорошо укомплектованная аптечка, которой он отчаянно надеялось, что хватит, чтобы спасти Геллерта. Ему потребовалась вся его концентрация, чтобы призвать свою палочку откуда бы то ни было, куда она откатилась. Но его усилия окупились, и его слегка обгоревшая палочка вскочила ему в ладонь полминуты спустя. Никогда ещё он не был так рад, что тренировался в использовании случайной магии без палочки. Насколько осторожно мог, он левитировал неподвижное тело Геллерта с земли и внутрь своего чемодана. Убрав другого в безопасное место внутри своего чемодана, Ньют выбрался наружу и активировал аварийный портключ, с которым Геллерт настаивал, чтобы он носил. Они с грохотом приземлились на пыльной подъездной дорожке виллы, на которой они останавливались последний день. Ньюту стало дурно, и его вырвало тем немногим, что оставалось в желудке. Рвотные спазмы усугубили его различные травмы, но подавить позыв было невозможно. Голова раскалывалась, и он рассеянно подумал, что, возможно, всё-таки получил сотрясение. Однако тошнота утихла, как только его желудок опустел. Ньют не стал тратить силы на то, чтобы привести себя в порядок или исчезнуть брызги рвоты, которые, он был уверен, попали на него. Нет, он схватил свой чемодан, наложил на него заклинание невесомости и затем поспешил внутрь виллы, под её защитные чары, так быстро, как только его дрожащие ноги могли нести. Почувствовав себя лучше уже от того, что они находятся за непроницаемыми чарами, он прямо там, в прихожей, открыл крышку своего чемодана и осторожно спустился внутрь. Геллерт не сдвинулся с места, куда Ньют положил его тело на свою кровать. Ньют стряхнул с себя свой испорченный плащ и поморщился, когда это движение потянуло его травмы и ожоги, которые, как он с достаточной долей уверенности полагал, он получил, несмотря на защиту Геллерта. То, что сделал другой, было так безрассудно и глупо! Он бросился под удар умирающего дракона ради него. Они вполне могли бы погибнуть оба! Должны были, на самом деле, если бы Геллерт не сумел вытащить самый настоящий фокус из своего рукава в последнюю секунду. Это было последнее, чего на самом деле хотел Ньют! Он обрёл покой в те мгновения, что считал своими последними, цепляясь за утешительную мысль, что по крайней мере Геллерт успеет вовремя уйти. Однако другой опроверг его ожидания и чуть не заплатил за это жизнью. Получить такие тяжёлые и обширные ожоги — смертельно опасно. Это Ньют знал, даже не будучи целителем. Из-за работы с животными он многое знал о медицинской помощи. Но, глядя на Геллерта, он чувствовал себя совершенно неподготовленным и не в своей тарелке. Тем не менее, если он не начнёт действовать прямо сейчас, этого не сделает никто. Они были изолированы на вилле, и Ньют понятия не имел, как связаться с людьми Геллерта, чтобы осторожно позвать на помощь. Нет, теперь его задачей было залатать Геллерта. Он сглотнул, взмахнув палочкой, чтобы призвать к себе свой аптечный набор и запас зелий. Сначала ему нужно было очистить раны, чтобы должным образом оценить ущерб. Однако, сказать это было легче, чем сделать. Едва он сел и осторожно начал отдирать кусок обугленной ткани, как почувствовал, что тошнота возвращается. Плоть, открывшаяся под ней, была сырой и кровавой, о коже не могло быть и речи. Он поспешно призвал к себе ведро и зелье против тошноты. Он скривился, осушая зелье, и следом принял умеренное болеутоляющее и взбадривающее. Ему требовалась вся его концентрация для изнурительной задачи, что лежала перед ним. С немного более ясной головой он достал свой дезинфицирующий раствор и приготовил миску с чистой водой и все стерильные марлевые тампоны, что у него были. Он аккуратно разложил всё на кровати рядом с распростёртым телом Геллерта. Последний раз провёл рукой по глазам, смахнув слёзы, и затем принялся за работу. Скользкими от дезинфектанта пальцами он отдирал один кусок расплавленной ткани и кожи за другим, пока в конце концов не остались лишь чистые раны. Его ведро переполнилось окровавленными тампонами к тому времени, как он закончил с самым худшим. Спина Геллерта явно получила больше всего повреждений, но затылок, его бёдра и ступни тоже получили глубокие, уродливые ожоговые раны. Он использовал свою палочку, чтобы осторожно очистить грязное тело своего друга, в надежде, что не останется явных источников заражения, прежде чем приступить к лечению самих ран. Совершенно не смущаясь наготой тела, которое он обрабатывал, он работал усердно и настолько быстро, насколько был способен. Это был тяжёлый процесс, но он игнорировал собственную боль, чтобы оказать Геллерту столь необходимую первую помощь. Он знал несколько заклинаний для лечения ран, но использовал их скупо. Если он закроет раны слишком скоро, то рискует оставить очаги инфекции внутри. То, что кожа запечатается снаружи, не означало, что все повреждения под ней тоже будут вылечены. То, что он не мог или не решался исправить своей магией, он покрывал экспериментальной целебной мазью от ожогов, которую уже использовал на себе несколько раз. Она отлично сработала против ожогов, которые он получил, когда перевозил муравьёв из своей кладовки несколько месяцев назад. Он надеялся, что на травмах Геллерта она подействует так же хорошо, как тогда на нём. Почти как запоздалую мысль, Ньют вспомнил, что нужно починить свои и Геллерта разорванные барабанные перепонки. Следить за состоянием друга будет легче, если он сможет слышать его дыхание. Возвратившийся слух имел жалкий побочный эффект: теперь он мог слышать тихие, разбивающие сердце звуки боли, которые Геллерт издавал время от времени, несмотря на глубокое бессознательное состояние. У него каждый раз наворачивались слёзы, когда его лучший друг постанывал, а ему приходилось наносить немного мази от ожогов на особенно ужасную рану. — Тшш, всё хорошо, — шептал он, работая. — Всё наладится. Просто держись. Он не знал, сколько времени прошло, пока он как следует не очистил Геллерта и не покрыл его тонким слоем мази от ожогов. У него урчало в животе и снова начинала болеть голова, но он игнорировал это, чтобы позаботиться о своём пациенте. Он наложил на неподвижное тело Геллерта нежное согревающее заклинание, чтобы предотвратить переохлаждение, поскольку не мог накрыть его одеялом, учитывая его сырые раны. После этого оставалось только ждать и надеяться. Он пристально следил за Геллертом и отслеживал состояние своего друга. Он был рад, что жизненные показатели Геллерта оставались стабильными, а сердце билось ровно. По мере необходимости он снова наносил мазь от ожогов и в конце концов решил ввести также лёгкое болеутоляющее зелье, после того как определил, что оно вряд ли будет негативно взаимодействовать с мазью от ожогов. Однако брови Геллерта оставались нахмуренными, а его прерывистые звуки боли не прекращались. Ньют отчаянно хотел помочь, но знал, что уже сделал для своего друга всё, что мог в данный момент. Он мог только сидеть и ждать, когда состояние Геллерта, с надеждой, улучшится после того, как он оказал всю возможную поддержку. Дело не шло на лад ещё и потому, что он сам чувствовал себя близким к падению от изнеможения в этот момент. Он с тоской посмотрел на кровать. Она была узкой, но в крайнем случае они оба поместились бы. Решив, он снял свою собственную испорченную одежду. Это было ужасно неприятно, и ему приходилось морщиться и останавливаться каждый раз, когда отрывался кусок обожжённой кожи, которая прилипла к ткани. Но он справился и стянул с себя лохмотья. У него не было сил на полноценное мытьё, так что ограничился очищающими заклинаниями. Лишь бы убедиться, что он не несёт на себе риска заражения, прежде чем присоединиться к Геллерту в его импровизированной больничной койке. Он нанёс немного мази от ожогов практически на всё своё тело, прежде чем натянуть пару свободных, мягких пижамных штанов и опуститься на кровать. Ему пришлось лечь на бок, поскольку иначе места на кровати для него не хватало. Вид напряжённого, искажённого болью лица Геллерта так близко отозвался болью в его сердце. Он хотел прижать другого к себе, но боялся, что только усугубит травмы друга, если сделает это. Если бы он только не был так уставшим прямо сейчас. Он положил руку на бок шеи Геллерта, прежде чем позволил себе отдохнуть секунду. Он не мог заснуть, поскольку тихие звуки боли Геллерта не давали ему обрести покой, но он мог хотя бы дать своему телу немного отдохнуть. Он установил таймер на своей палочке, который должен был напомнить ему, когда придет время проверить Геллерта и снова нанести мазь от ожогов. Сначала он решил делать это с интервалом в полчаса. Вибрация от его палочки, сигнализирующая, что отведённое время вышло, пришла слишком скоро. Он едва успел устроиться, не то что отдохнуть. Тихие звуки Геллерта и напряжённое тело другого делали для него невозможным расслабиться. Он плакал, меняя пропитанные повязки, очищая сочащиеся раны и затем снова нанося свежий слой мази от ожогов. Это никак не помогало ему в заботе о Геллерте, но позволение своим слезам течь свободно давало выход его горю и отчаянию. Сердцебиение другого было сильным. Он выживет. Он должен был. Ньют сделает всё, что в его силах, чтобы так и было. Следующие несколько часов прошли схожим образом. Тревожные периоды без отдыха, перемежающиеся с перевязкой ран и повторным нанесением мази от ожогов. В один момент у Ньюта закончились марлевые тампоны, и ему пришлось пойти на поиски аптечки в особняке, чтобы взять ещё. Пока он был там, он опустошил запасы всего, что, как он думал, могло пригодиться или быть полезным. Успокоительное зелье для себя стало желанным средством, чтобы унять дрожь в руках, пока он усердно работал над тем, чтобы сырые раны Геллерта оставались свободными от инфекции. Ньют не имел понятия, но, вероятно, уже под утро у Геллерта резко поднялась высокая температура. Открытые раны сочились сильнее, чем раньше, пытаясь вымыть заражение. Ньюту пришлось работать ещё более деликатно вокруг них, поскольку Геллерт постанывал каждый раз, когда он очищал самые активные раны. — Мне так жаль, — он всё время извинялся, продолжая болезненную процедуру. — Болеутоляющее зелье, которое он осмелился подмешать в мазь от ожогов, явно больше не действовало на этом этапе. Не в силах сопротивляться своим инстинктам, которые призывали его прижать своего лучшего друга, Ньют лёг в кровать и нежно притянул друга ближе к себе. Неловкость от полной наготы Геллерта и его собственной частичной была дальше всего от его мыслей, когда он устроил лицо Геллерта на своей шее, чтобы чувствовать регулярные вдохи и выдохи другого на своей коже. Болезненные всхлипы другого заставляли его укачивать его и прочёсывать успокаивающей рукой то, что осталось от волос Геллерта. Затылок его друга был лысым и покрытым волдырями, но передняя часть и его лицо в основном не пострадали, за исключением нескольких порезов и синяков. Каждый раз, когда брови Геллерта сходились в болезненной гримасе, Ньют шептал тихие слова успокоения. Он с радостью отметил, что их контакт кожа-к-коже, казалось, помогал там, где ничто другое не помогало прежде. Геллерт был спокойнее, и его дыхание менее тяжёлым, пока Ньют прижимал его близко. Частичный вес бессознательного тела другого был тяжёлым, навалившись на половину его тела, но Ньют не заботился о своём собственном дискомфорте в данный момент. Он провёл весь день и далеко за полночь, охлаждая лихорадку Геллерта и очищая его, к счастью, медленно улучшающиеся раны. Спина его друга всё ещё была самой худшей частью и его главной заботой, но даже там он мог видеть некоторый прогресс. Он зачаровал в желудок Геллерта зелья восстановления крови и укрепляющие микстуры, чтобы помочь его телу в тяжёлом восстановлении. Лишь когда он почти потерял равновесие от внезапного приступа головокружения, Ньют схватил пару зерновых батончиков для себя. Он ел их вдали от Геллерта и кровати, чтобы предотвратить попадание крошек в область, которую он пытался сохранить стерильной как можно лучше. Исцеляющие заклинания и зелья были благословением, но они тоже могли сделать не так много. Ньют быстро закончил свою еду, когда показалось, что Геллерт снова становится беспокойным. Он взмахнул палочкой, чтобы сменить простыни, прежде чем вернуться в кровать и снова притянуть Геллерта наполовину на себя. Как и ожидалось, другой успокоился, когда он мягко гладил ту неповреждённую кожу, до которой мог дотянуться из своего придавленного положения. Интервал для проверки Геллерта к этому времени был установлен на каждый час, и Ньют удивился, когда впервые дёрнулся ото сна, когда пришло время снова менять повязки. Ещё укрепляющего и восстанавливающего кровь зелья, а также столь необходимой жидкости было зачаровано в желудок его бессознательного друга, прежде чем Ньют наконец вернулся в кровать. Прошло уже больше 48 часов, а Геллерт ни разу не проснулся. Ньют начинал волноваться, но отказывался признавать это самому себе. У Геллерта всё ещё была лихорадка. Несомненно, он проснётся, как только его температура наконец спадет. Ньют продолжал гладить полулысую голову другого, чтобы облегчить всё, что мучило Геллерта в его отдыхе. Если он плакал чаще, чем надо, во время особенно сильных приступов болезненных стонов, то его это ни капли не заботило. Геллерт всегда казался ему таким сильным, таким непобедимым. Он пройдёт и через это. Ньют шмыгнул носом и взглянул в сторону, когда мужчина в его объятиях успокоился и снова впал в более мирный сон. Его взгляд упал на палочку Геллерта, лежавшую на его прикроватной тумбочке. Другой мужчина сжимал её так сильно, что Ньюту пришлось вырывать её из его одеревеневшей, покрытой волдырями руки. Он знал, что Геллерт держался за неё с таким рвением, чтобы поддерживать спасительный щит так долго, как только мог. Даже если он и не слышал, как Геллерт выкрикивал заклинание, Ньют знал, что лишь одно заклинание могло выдержать гнев умирающего дракона. Protego Diabolica — заклинание столь же древнее, сколь и тёмное. Единственное, кроме специализированных защитных чар, что имело шанс, столкнувшись с магическим адским пламенем такого масштаба, которое только дракон мог выпустить, жертвуя своей жизнью, чтобы питать свой последний огонь. Конечно, тёмное защитное заклинание могло сработать, только если оно было произнесено достаточно сильно и умело. Он не сомневался, что Геллерт отдал этому всё и — намеренно или без — добавил свою кровь в смесь, чтобы подпитать защитное заклинание. Однако даже такой выдающийся и исключительно могущественный человек, как Геллерт, едва избежал участи быть сожжённым дотла. Если бы тёмные искусства не были специализацией Геллерта, Ньют сомневался, что они бы выжили. Он знал, что волшебнику нужны были тренировки и некоторая форма знакомства с предметом, чтобы суметь успешно применить такую сильную и невероятно тёмную магию на лету. Без сомнения, тёмное прошлое Геллерта спасло жизни им обоим в тот день — самым тёмным, но в то же время сильнейшим защитным заклинанием или щитом из всех. Видя готовность Геллерта пожертвовать собой, чтобы спасти его, Ньют знал, что должен сделать всё, что в его силах, чтобы спасти своего друга. Он должен был держать это в уме, пока боролся с собственным телом и приказывал ему игнорировать свои боли и раны в пользу того, чтобы быть рядом со своим глупым, блестящим лучшим другом в час великой нужды. Однако даже адреналин Ньюта, подпитываемый ужасом и чувством вины, в конце концов иссяк, и он засыпал, прижимаясь к Геллерту всё чаще и чаще в последующие часы между перевязками. Его упорный труд окупился, когда лихорадка у другого прошла раз и навсегда спустя пару часов. Раны его друга тоже требовали перевязки всё реже и реже. Все зелья и тщательный уход Ньюта позволили исцелению Геллерта сделать большой прогресс. Если бы только другой мужчина проснулся сейчас, чтобы лично заверить Ньюта, что он на самом деле не сильно пострадал где-либо ещё. Ньют был настолько тщательным, насколько мог, но не обнаружил сломанных костей или растянутых связок. Но он не был целителем, так что мог ошибаться и что-то упустить. Было бы легче, если бы Геллерт мог сказать ему, где у него болит. Но увы, Ньюту приходилось быть терпеливым. Он не хотел рисковать тревожить своего друга, пока его истерзанное тело не было готово. Три дня прошли, когда Ньют впервые нормально помылся. Он не хотел выпускать Геллерта из виду ни на секунду, поэтому мылся в дверном проёме в крошечную, импровизированную ванную комнату в его чемодане. Геллерт едва реагировал на возню, что последовала, пока Ньют готовил для них большой горшок куриного супа. Он будет достаточно лёгким для его чувствительного желудка и подходящим, чтобы накормить Геллерта тоже. Он зачаровал немного в желудок Геллерта вместе со следующей порцией зелий, прежде чем съесть щедрую миску самому, чтобы наверстать упущенные приёмы пищи. К этому времени его собственные ожоги и ссадины зажили достаточно, чтобы он мог надеть мягкую рубашку с длинными рукавами. Ночи стали прохладными, и он чувствовал себя немного замёрзшим без ничего на себе, кроме пары свободных пижамных штанов. Теперь, когда лихорадка спала, Геллерта тоже нужно было осторожно согревать. Поскольку его согревающие чары, казалось, переставали действовать, когда он засыпал, Ньют придумал импровизированную конструкцию форта из одеял над своей кроватью, которая сохраняла бы тепло, но не касалась всё ещё нежной спины Геллерта. Ньют спал гораздо лучше с полным желудком и осознанием, что Геллерт действительно восстанавливается с приемлемой скоростью. Другой всё ещё бессознательно жаждал телесного контакта, так что Ньют старался оставаться рядом, когда только мог. Должно было бы быть странно спать с другим человеком в своей кровати, но это был Геллерт, и к тому же он был ранен. Даже Ньют не мог чувствовать себя застенчивым или смущённым, учитывая, что привело их сюда в первую очередь. Он чувствовал небольшую вину, однако, из-за того, как тайно наслаждался теплом другого, прижатого к его боку от самых пальцев ног до головы. Он закинул одну из своих ног на ногу Геллерта, чтобы не дать тому случайно перевернуться на спину во время выздоровления, в то время как одна из его рук придерживала голову другого и держала её близко к своему плечу или шее. Это был самый простой способ отслеживать жизненные показатели Геллерта без специализированного оборудования, которого у него не было. Ньют был настолько уставшим к этому моменту, что у него даже не было кошмаров о случившемся. Милость, за которую он был очень благодарен, поскольку таким образом он мог поймать немного настоящего отдыха. Он знал, что, должно быть, выглядел сейчас немного как пещерный человек, с его немытыми, дикими кудрями и тёмными кругами под глазами. И всё же он выглядел лучше, чем его бледный друг в данный момент. Под глазами Геллерта были тёмные синяки, а его губы потрескались. Ньют поспешно нанёс мазь на сухую кожу, как только заметил, и убедился, что увеличил потребление жидкости другим. Геллерт выглядел немного лучше после этого, с менее впалыми щеками и кожей, уже не такой пергаментной, какой она стала из-за дезинфектанта, которым Ньюту приходилось религиозно её скрести. Он не обращал никакого внимания на внешний мир всё время, пока играл личного целителя для Геллерта. Все, кто хотел чего-то от него прямо сейчас, могли просто подождать. Он отправил извещение Клаусу, чтобы дать знать, что он и Геллерт живы, по прибытии на виллу. Пока с него хватило и этого. Как только его медицинские обязанности были выполнены на данный момент, Ньют прижался обратно к боку Геллерта под фортом из одеял, который он построил для них. Худшая часть его тревоги к этому времени рассеялась, поскольку состояние Геллерта значительно улучшилось, и Ньют мог спать больше нескольких минут за раз благодаря этому. Его разбудило движение, и сначала он подумал, что это был таймер на его палочке. Он разлепил свои отвратительно слипшиеся глаза и быстро выяснил, что на этот раз разбудила его не его палочка. — Доброе утро, — хрипло поздоровался Геллерт. Его голос был грубым и от неиспользования, и от вдыхания перегретого воздуха, но Ньют понял его ясно и отчётливо. Всплеск пронзил его при осознании, что Геллерт наконец проснулся и снова с ним. Улыбка, появившаяся на его губах, казалось, разрывала его лицо пополам, но ему было всё равно. — Геллерт! Ты проснулся! — воскликнул он взволнованно. Он притянул другого ближе и быстро, переполненный радостью, поцеловал в макушку. — Слава Моргане! Я так волновался! Геллерт поднял одну руку, покрытую слегка блестящим слоем мази от ожогов, и положил её на лицо Ньюта. — Ты в порядке? — спросил Геллерт, вглядываясь в него, явно в поисках травм. — Да, — заверил Ньют. — Благодаря твоему безрассудному трюку, я в порядке, — добавил он, пытаясь звучать сердито, но жалко проваливаясь. Вместо этого у него навернулись слёзы. — На мгновение я действительно боялся, что потерял тебя, — признался он, срываясь на икоту и чувствуя, как сжимается грудь. — Я никогда бы не оставил тебя так», — попытался утешить его Геллерт, в то время как слёзы текли из глаз Ньюта всё сильнее. Единственным плюсом было то, что они смывали липкие корочки, приставшие к уголкам его глаз. Геллерт усмехнулся и использовал свой большой палец, чтобы погладить часть его лица. — Тебе не избавиться от меня так легко, — попытался он пошутить. К ужасу Ньюта, попытка поднять настроение и вызвала у него улыбку. Это было так знакомо — видеть Геллерта таким, — что Ньют почувствовал огромное облегчение, видя своего друга вернувшимся в свою старую форму. — Спасибо, что позаботился обо мне, — заявил Геллерт, когда момент прошёл. — Это самое меньшее, что я мог сделать! — запротестовал Ньют. — Без твоего безрассудного героизма меня сегодня даже не было бы в живых. Он сделал сердитое лицо и слегка толкнул Геллерта в плечо. — Пообещай мне, что никогда не сделаешь ничего настолько глупого снова. В следующий раз спасай себя и просто позволь мне умереть. Он почувствовал, как Геллерт покачал головой, даже не видя этого. — Боюсь, не могу, мой дорогой, — отказал ему другой. — Хотя моя спина ужасно болит прямо сейчас, я ни о чём не сожалею. Ньют шмыгнул носом, когда его расстройство поднялось с новой силой. — Ты чуть не умер! Зачем ты сделал нечто такое… такое безрассудное и глупое? — спросил он, снова поднимая взгляд и вглядываясь в лицо Геллерта в поисках ответов. Геллерт лишь продолжил спокойно гладить его щёку. — Потому что ты делаешь меня безрассудным и глупым, — признался он с улыбкой. — Потому что ради тебя я становлюсь самым самоотверженным собой. — Почему? — спросил Ньют, сглотнув и шмыгнув носом, чтобы унять насморк. Он взглянул вверх, чтобы оценить выражение лица Геллерта. Оно было неожиданно спокойным и нежным. Там, где он ожидал бы гнева и обвинения, была только теплота и нежность. — О, Артемис… — выдохнул Геллерт. — Неужели мне нужно проговорить это для тебя по буквам? — прошептал он, мягко проводя кончиками пальцев по его лицу. Ньют внезапно стал невероятно нервным. Взгляд в глазах Геллерта заставлял его желудок сжиматься. Никогда прежде на него не смотрели с такой нежностью. Он чувствовал, что этот момент каким-то образом будет очень важным; поворотной точкой в их отношениях. — Я забочусь о тебе больше, чем о чём бы то ни было ещё — даже о себе, — признался Геллерт, от чего сердце Ньюта остановилось на мгновение, прежде чем начало биться в двойном темпе. Геллерт улыбнулся и позволил своему большому пальцу провести по его губам. — И, если ты не против, я бы очень хотел поцеловать тебя прямо сейчас. Ньют ахнул и непроизвольно взглянул на губы Геллерта. Другой уже лежал так близко к нему, что поцелуй был лишь вопросом сдвига ещё на пару сантиметров ближе. Его внезапно пересохшее горло заставило его сглотнуть, прежде чем он быстро, неохотно отвёл взгляд и снова посмотрел в бесконечно терпеливые и тёплые глаза другого. — Можно? — спросил Геллерт, теперь, когда внимание Ньюта вернулось к нему. Бешеные бабочки в животе Ньюта сразу же забесились от этого. Геллерт действительно хотел сделать это с ним, из всех людей. Это действительно он был тем, кого старший выбрал, чтобы так сильно заботиться. Его сердце колотилось, пока Геллерт ждал его решения. Ньют не отрывал взгляда, нервно давая недвусмысленный кивок. Его дыхание прервалось, когда рука Геллерта мягко обхватила его челюсть, и другой приблизился к нему так медленно и осторожно. С каждым сантиметром сокращавшегося расстояния между ними его предвкушение взлетало до небес. И затем, слишком скоро, это захватывающее предвкушение закончилось, когда наконец их губы коснулись друг друга — не более чем мягкое, осторожное прикосновение. Просто нежное «Привет» между двумя мужчинами, которые знали, что они значат весь мир друг для друга. Ньют улыбнулся и позволил своим глазам закрыться, смакуя момент. Целоваться с Геллертом ощущалось так же естественно, как и обниматься с ним все те годы, что они знали друг друга. Оглядываясь назад, он не понимал, почему был так нервен только что. На самом деле не было ничего, чего можно было бы бояться и чего опасаться. Приняв его глупую улыбку за разрешение, Геллерт провёл губами по его губам во второй раз, на этот раз с чуть большим давлением. Все волнующие, новые ощущения, которые это вызвало, заставили Ньюта вздохнуть и придвинуться немного ближе к телу другого, его рука неуверенно поднялась, чтобы лечь на плечо Геллерта. С их губами, нежно прижатыми друг к другу, пока они неспешно двигали ими, у него было достаточно времени, чтобы примириться с этим новым развитием в их отношениях. Ньют мог чувствовать улыбку, что расцвела на губах другого, как доказательство их взаимного удовольствия. — Вот так, — прошептал Геллерт у его губ, как только отодвинулся на долю пространства. — Надеюсь, это удовлетворительно ответило на твой вопрос. Ньют улыбнулся и опустил голову, прижимаясь ближе к другому. Рука Геллерта переместилась с его лица и принялась играть с прядями волос за его ухом отвлекающим, но приятным образом. Ньют чувствовал себя совершенно довольным и умиротворённым. Он был уверен, что Геллерт способен ощутить, что он не сожалеет о том, что они только что сделали. Он искал близости другого, теперь уверенный, что это был правильный шаг. Вскоре он поднял голову, не в силах долго удерживать себя от того, чтобы смотреть на лицо Геллерта. Расслабляясь в их объятиях, пока они лежали там лицом к лицу, дыша одним воздухом, Ньют не мог сделать ничего, кроме как ответить яркой улыбкой на губах другого своей собственной. Чувствуя себя немного смелее, он позволил своему взгляду скользнуть вниз, по яблокам щёк Геллерта, вниз по его прямому, узкому носу и затем к тем мягким, тонким губам, которые он только что чувствовал на своих, прежде чем снова взглянуть вверх с надеждой, глядя в глаза Геллерта. — Ещё? — прошептал он, и его пальцы на ногах скрючились от предвкушения. Пальцы Геллерта погладили его линию подбородка. — Что угодно для тебя, — мягко заверил старший, прежде чем с радостью выполнил просьбу Ньюта. Он не мог сказать, как долго они точно лежали там, обмениваясь нежными ласками и тёплыми взглядами. Они оба всё ещё были уставшими от испытания, через которое прошли всего несколько дней назад, но они пытались продержаться как можно дольше. В конце концов они задремали, их конечности переплелись, а лбы упёрлись друг в друга, пока они делили одну подушку. Впервые за несколько дней Ньют проснулся не от жужжания своей палочки спустя несколько часов. Он держал глаза закрытыми, пока его разум медленно возвращался в реальность. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким невесомым и беззаботным. Словно он парил на облаке в небе, полном солнечного света и радуг. Он приоткрыл глаза и наблюдал, как Геллерт мирно спит. Медленные, глубокие вдохи другого были успокаивающим звуком, который можно было слушать, пока Ньют позволял себе поваляться в кровати ещё немного. Пока он баловал себя ещё мгновением, он размышлял, стоит ли ему будить Геллерта или попытаться сменить его повязки, пока тот спит. Решение было вырвано из его рук, когда его движение в сидячее положение разбудило другого мужчину. — Что такое? — невнятно пробормотал Геллерт. — Ничего, — заверил Ньют. — Просто время менять твои повязки. Тебе не нужно двигаться. Просто оставайся на месте. Геллерт промычал и осторожно потянул конечности. — Чувствую, что начинаю срастаться с кроватью на этом этапе. Немного размять ноги, несомненно, не помешает — Осторожнее, — предупредил Ньют, помогая Геллерту подняться в сидячее положение. — Ступни твоих ног тоже обгорели. Он взмахнул палочкой и быстро призвал пару толстых носков. — Надень их сначала, — сказал он, протягивая их Геллерту. — Они должны сделать ходьбу немного более комфортной. — Спасибо, — сказал Геллерт. Он старался не показывать этого, но движение явно причиняло ему боль. Его выражение было напряжённым после того, как он отказался от помощи Ньюта и надел носки сам. — Будь осторожен, хорошо? — умолял Ньют, пытаясь помочь Геллерту встать на ноги. — Я уже в порядке сам на этом этапе, — заверил Геллерт. — Спасибо, что так беспокоишься обо мне. Он наклонился и быстро поцеловал его в губы, от чего Ньют тихо ахнул и затем покраснел. Ощущение губ на его собственных всё ещё было таким новым. Его заставало врасплох, что целоваться было чем-то, что он и Геллерт могли делать теперь. Геллерт собрал простыни вокруг себя в импровизированную тогу за неимением какой-либо одежды. Ньют покраснел от запоздалого осознания, что Геллерт в настоящее время всё ещё голый под одеялом, и помятая простыня — всё, что сохраняло его скромность прямо сейчас. — О! Я принесу тебе нижнее бельё и одежду! — затараторил Ньют, быстро поворачиваясь к другому спиной. — Я уверен, тебе уже можно носить свободную одежду на этом этапе. — Спасибо, дорогой, — ответил Геллерт с такой непринуждённой лёгкостью, словно это ласковое обращение всегда было у него на кончике языка. Ньют слышал, как Геллерт шаркает в крошечной ванной комнате, которая была отделена от остальной комнаты лишь узким дверным проёмом с занавеской. Он вздрагивал, когда другой шипел от боли всякий раз, когда двигался определённым образом, но удерживался от того, чтобы ругать его. Геллерт, должно быть, сам знал, что для него хорошо. Однако Ньют замер и поднял взгляд, когда услышал, как Геллерт ахнул, прежде чем издать скорбное: — Нет! Он поспешил к нему, с одеждой в руках и сердцем, упавшим в пятки, чтобы проверить другого мужчину. Он нашёл Геллерта с зеркалом в руке и его рукой в том, что осталось от его волос. Ньют криво улыбнулся. — Я уверен, что тоник для роста волос справится с этим Геллерт издал ещё один маленький раненый звук, полный опустошения. — Я выгляжу как побритая крыса! — И к тому же паршивая! — сокрушался он, осматривая свои другие раны как мог. Взгляд Ньюта опустился, и он почувствовал, как поднимается новая вина. — Прости, — извинился он. Другой быстро поставил зеркало и поднял руки, чтобы обхватить его лицо. — Нет! Нет, пожалуйста, не говори так! — умолял Геллерт. — Я не жалуюсь. Ты проделал блестящую работу! Я выгляжуменее подпалённым, что, должно быть, намного лучше, чем то подгоревшее жаркое из цыплёнка, что я напоминал прежде. — Прости, — продолжал лепетать Ньют, однако. Он не мог так легко сдержать свою вину. — Я так старался, но это всё ещё выглядит уродливо, — сказал он, печально проводя пальцем по краю огромного ожогового шрама, которым была спина Геллерта. — Всё в порядке. Сейчас это лишь поверхность, — заверил его другой. — Сама рана закрылась, остальное нуждается лишь в небольшой полировке, и тогда я буду как новенький. Другой притянул его к себе в объятия и прижал его лицо к своему плечу. — Хватит винить себя за то, что изначально не было твоей виной. Я знал, на что шёл, когда бросился спасать тебя. Ньют закрыл глаза и прижался ближе к обнадёживающему теплу другого. Он вздохнул и закрыл глаза. — Я всё ещё не понимаю, почему ты выбрал меня… — признал он свои страхи. Геллерт держал его близко и положил голову на его, начиная гладить его по затылку. — Ты не предъявляешь требований, и твоя дружба не обусловлена ничем, — мягко проговорил другой. — Ты никогда не пытался изменить меня, и всё же ты был единственным, кто когда-либо это сделал — именно потому, что даже не пытался. Я нравлюсь тебе просто таким, какой я есть — не за то, за что я выступаю, или за мои амбиции, или моё растущее влияние и политическую власть. Поверхностные вещи вроде внешности или денег никогда не играли никакой роли в процессе твоего решения поддерживать со мной связь после нашей первой встречи. Сначала я понравился тебе своим интеллектом, а затем, я верю, всё просто пошло оттуда. — Но я ничего из себя не представляю, — пробормотал Ньют, его неуверенность и комплекс неполноценности брали над ним верх. Вот он хотел быть рядом с Геллертом, и снова это он нуждался в утешении. Он резко вдохнул и отстранился от Геллерта. — Артемис, ты думаешь, я сделал бы то, что сделал, если бы ты не был чем-то чрезвычайно особенным и драгоценным? — другому удалось обезоружить его одним махом. — Я… — Ньют попытался возразить, но никакого реального аргумента не пришло на ум. — Заткнись сейчас, дорогой, и позволь мне позаботиться о восстановлении своей привлекательной внешности, — мягко проинструктировал Геллерт. — Ты уже спас меня ещё раз. Ньют слабо улыбнулся. — Я не припоминаю, чтобы был первый раз, когда я спас тебе жизнь. Другой взъерошил его волосы, прежде чем забрать одежду из его рук. — Ты спас меня от того, чтобы я потерялся во власти Бузинной палочки — за что я никогда не смогу быть достаточно благодарным. — Но я на самом деле не сделал так уж много… — Поверь мне, ты сделал. Если бы у меня не было тебя, тогда Мерлин знает, где бы я был сейчас, — Геллерт ухмыльнулся. — Вероятно, в тюрьме или на плакатах самых разыскиваемых. Ньют хотел что-то парировать, но взвизгнул, когда поднял взгляд только для того, чтобы обнаружить, что Геллерт повернулся к нему спиной и сбросил простыню. Бесстыдный в своей наготе, этот смелый ход был очень эффективен в том, чтобы заставить Ньюта заткнуться и сбежать. — Я-я пойду разогрею суп для нас, — занервничал Ньют. Геллерт, подлец, только рассмеялся над его смущением. — Там у раковины банка мази от ожогов, — отвлёк внимание Ньют. — Просто нанеси тонкий слой поверх всех обожжённых участков. — Есть, есть, — подтвердил другой. Пока Ньют предполагал, что Геллерт наносит мазь от ожогов, были слышны мягкие звуки возни. Он тем временем помешивал суп, осторожно разогревая его в маленькой кастрюльке, прежде чем разлить по тарелкам. Геллерт вскоре присоединился к нему — к счастью, одетый в пару свободных пижамных штанов и старую рубашку Ньюта, которая всегда была на него велика. — Пахнет восхитительно, — прокомментировал другой, подходя к нему сзади. Ньют непроизвольно сначала напрягся, но его тело быстро расслабилось, как только оно тоже зарегистрировало, что это был лишь Геллерт, мягко прикоснувшийся к нему. Но было уже слишком поздно, чтобы помешать другому отстраниться. — Можно прикасаться, — быстро заверил Ньют, наполняя их тарелки. — Я не привык к этому, но уверяю тебя, что мне это нравится, — объяснил он, поворачиваясь с их обедом в руках. Геллерт улыбнулся и принёс ложки и что-нибудь выпить для них. — Я рад это слышать. Признаюсь, я уже усомнился в своих действиях только что. Но если ты говоришь, что всё в порядке, тогда я продолжу, — сказал Геллерт, следуя за ним к крошечному столу, втиснутому в угол расширенного чарами чемодана. Ньют только что взял свой первый полный ложку супа, когда Геллерт усмехнулся. — Так тебе понравилось трогать мою задницу? Ньют подавился своим ртом супа и едва удержался от того, чтобы не разлить его по столу. Он нахмурился, когда другой просто продолжал смеяться. Возмущённый, он швырнул свою ложку в своего друга. Они оба были одинаково удивлены, когда она попала в лоб Геллерта с маленьким плюньком. Геллерт нахмурился, прежде чем его выражение стало покорным. — Полагаю, я заслужил это, — заметил он. — Ты порочный, — согласился Ньют. Кривая улыбка на его губах, однако, ясно давала понять, что он только дразнил. Другой ухмыльнулся. — Но я всё ещё тебе нравлюсь, — съязвил Геллерт, казалось, уже забыв о нападении с помощью ложки. Ньют закатил глаза. — Я начинаю сомневаться в своём здравомыслии… Улыбка на губах Геллерта стала более снисходительной и искренней. — Я позабочусь о том, чтобы ты никогда не пожалел о своём решении. Он протянул руку через стол, чтобы схватить руку Ньюта, которая не была занята держанием ложки. — Боюсь, теперь ты привязан ко мне. — Горе мне, — с усмешкой протянул Ньют. — Похоже, Магия-Матушка особенно уготовляет свои самые сложные задачи для бедного, маленького, старого меня. Геллерт подмигнул и вернул ему очищенную ложку, которая стала импровизированным снарядом. Ньют фыркнул в свой суп от наглости другого и съел ложку, чтобы, с надеждой, скрыть, как дёргаются уголки его губ. Было так хорошо вернуть привычные перепалки и поддразнивания. Это было таким облегчением — иметь доказательство, что Геллерт пережил худшее, если он уже мог шутить вот так. — Можно поспорить, что ты ни беден, ни стар, — съязвил другой. Он отхлебнул своего супа и с удовольствием промычал. — Это действительно вкусно. — Не за что, — ответил Ньют, но barely перестал есть, поскольку только сейчас заметил, что он действительно изголодался. Геллерт сохранял лёгкую улыбку на своих губах всё время, рассеянно наблюдая, как Ньют уплетает свой суп, в то время как сам поглощал свой ужин в более неторопливом темпе. Звон и скрежет их ложек о фарфоровые миски были единственными звуками внутри чемодана довольно долгое время. Тишина между ними, однако, вовсе не была неловкой. Это была желанная передышка для них обоих — просто сидеть за столом и разделять простую трапезу после того, через что они прошли. Ньют знал, что они оба очень хорошо осознавали, что всего несколько дней назад они опасно близко подошли к потере друг друга. Понятно, что в свете этого было трудно оставаться врозь на долгое время. У Геллерта была целая вилла, ждущая его снаружи, но он решил остаться с Ньютом в его чемодане, пока писал некоторые давно просроченные успокаивающие письма своим друзьям и членам партии. Геллерт выглядел немного нелепо в старой одежде Ньюта, но Ньют всё равно наслаждался зрелищем. Непринуждённость и домашность сцены, которую представлял собой Геллерт, сидя и пишущий за маленьким столом Ньюта в его чемодане, заставляли Ньюта чувствовать себя тёплым и хихикающим внутри. Однако он сохранял тишину, пока Геллерт писал, а он возился и возвращал свой медицинский набор и хранилище зелий в подобие порядка. Если Геллерт замечал, что он улыбается, когда тот поглядывал на него, то другой мужчина не придавал этому большого значения. И всё же, словно по совпадению, Геллерт иногда поднимал голову и прерывал своё письмо, чтобы взглянуть на него с мягким выражением в глазах. — Моей сове предстоит много дел на некоторое время, — прокомментировал Геллерт, показывая стопку только что законченных писем, которые он собирался отправить. — Но не беспокойся о ней. Я найму почтовых сов для своих совиных доставок. — Будь осторожен на лестнице, — с обеспокоенным нахмуриванием предупредил Ньют другого, когда Геллерт собрался подниматься к люку его чемодана. — Твои раны едва зажили. — Буду. Спасибо, что беспокоишься обо мне, мой дорогой, — ответил другой, осторожно вылезая из чемодана Ньюта. — И помни: только свободная одежда! — крикнул Ньют ему вслед. Он не стал бы ставить в вину Геллерту, если бы тот оделся в свою обычную одежду и рискнул, чтобы обтягивающие ткани усугубили его всё ещё нежные раны. Ньют покачал головой и улыбнулся про себя, подумав, что тоник для роста волос, скорее всего, будет первой вещью, которую его тщеславный друг закажет по совиной почте.