heritage

С сосновой ветки сыпятся иголки, а елочные игрушки, навешанные на нее, потрясываются и умоляют прекратить, иначе они, раритетные, сворованные из недр чужого чердака, упадут и разобьются прямо под ноги парням. Декабрь достаточно холодный в этот год. Люди продолжают украшать квартиры к праздникам, которые вот-вот наступят. Все что Танос успел подготовить было содранной веткой и прошлогодние игрушки, добытые Намгю. Большего как будто бы и не ждали. Ветер пробирается сквозь окна и стены, чтобы окутать тела, нагие и разгоряченные. Он завывает, пока в ночи два парня стонут и скулят от близости друг к другу. Стол на своих скрипучих до ужаса ножках им вторит. Он покачивается, трясется вместе с ними, грозясь переломаться в любую секунду. Танос не жалеет его, толкаясь в самую глубь и ускоряясь, когда Намгю снова начинает лепетать. Член входит и выходит с резкими толчками, замедляясь лишь перед простатой, хорошенько ее стимулируя. Собранные в кулаке волосы натягиваются сильнее с каждым новым стоном, который Намгю не в силах сдержать. Пальцы сильнее впиваются в скатерть, сминая ее. Таносу приходится его отпустить, чтобы сократить расстояние между ними и нависнуть всей фигурой над ним.       — Fuck, you're so tight, — Су Бон шепчет в самое ухо Намгю, обдавая его горячим воздухом, и тот скулит. От нависающего Су Бона исходит жар, обжигающий Намгю. Они чувствуют, как чувства опаляют их, и поэтому абсолютно не сопротивляются. Тяжело бороться, когда с каждым новым, мощным толчком Танос рокочуще выдыхает себе под нос и входит еще сильнее. Комок возбуждения где-то в внизу живота, пульсирующий и горящий, побуждает захныкать, словно совсем безмозглый. Только здесь, рядом с Таносом Намгю может быть глупой, вялой куклой, наслаждающейся тем, что тебя долго и мучительно приятно берут.       — Су Бон-а! Еще, пожалуйста, ты должен… мнх.       — Jesus! Ты такой сладкий, Намгю, — голос становится глубоким, как обычно происходит на записях, если надо выпендриться. Су Бон плотнее прижимается к Намгю, обнимая одной рукой за талию. — Сладкая детка. Немного дразнясь, Намгю сжимает член внутри своей дырочкой, пытаясь лечь на стол и повилять задницей, однако крепкие руки перехватывают его волосы своей тяжелой хваткой, заставляя стоять ровно. Пока Намгю держится на ногах, руки Таноса ползут дальше, задевая соски. Пальчики выкручивают небольшие бусинки, теребя их между собой. Су Бон отрываются от сосков, чтобы поднести пальцы ко рту парня.       — Take them, — Намгю уворачивается, брезгливо морщась от чужих пальцев, наигранно капризничая. — Возьми их в рот. Давай же! Кончики пальцев водят по губам, насильно врываясь между ними и проталкиваясь сквозь зубы. Намгю разжимает челюсти, наслаждаясь, как пальцы толкаются по самую глотку, собирая слюну. Выдернув резко пальцы изо рта, Су Бон возвращается на грудь, обласкивая соски теплой влагой. Намгю хнычет, пытаясь отстранить от Таноса.       — Намсу, ты такой капризный! What the hell? — Су Бон встряхивает мокрые от пота волосы, лезущие в глаза. — Я же знаю, тебе приятно. Намгю, ты любишь, когда я трахаю тебя грубо, м?       — Урод, еще раз ты меня так назовешь… — Намгю вываливает язык наружу, не сумев совладать с собой. Ему нравится. Правда нравится, когда Су Бон не контролирует себя рядом с ним, но…       — В чем проблема? — мочка уха между чужими зубами. — Ты был первым, кто назвал меня другим именем. Как я мог подумать, что в рехабе тебя не трахали, если такая шлюха не может запомнить имя best boy in his life!       — Совсем мозги отъехали? Намгю отцепляется от стола, грубо отталкивая Таноса, однако своими дерганиями только сильнее толкается навстречу чужому члену. Его стон прерывает речь. Су Бон не дает ему и шанса на внятную речь, пока Намгю не пришлось развернуться и вдавить свои ногти в чужую шею. Царапая и помечая.       — Я блевал, спал и метал все вокруг, пока в меня не вкололи всякое дерьмо! Думаешь, у кого-то бы хватило извилин лезть ко мне с членом?       — Как-то раньше тебя не смущало наличие рвоты, — Су Бон фыркнул, напрягая голову, чтобы раскидать накуренные мысли и воспоминания, чтобы напомнить. — Снимать тебя с члена с дозой в руках было совсем не cool. Грубая рука вжимает обратно в стол, заваливая все вещи с него на пол. Они ругались весь день, создавая ссоры на ровном месте. Всё было не так с тех пор, как Намгю вернулся домой. Прошел всего день, а они уже кидаются вещами и матами, оскорблениями друг в друга. А в итоге занимаются примирительным сексом. Сексом, ставшим причиной еще одной ссоры. Намгю протестующе молчит, сдерживая даже самые малейшие мычания. Гордость не позволяет издать ни звука. Он так давно не ощущал этот небольшой, но толстый член. Намгю даже и не помнит, что были еще чьи-то, в голове всегда стоят воспоминания, как Танос берет его везде и когда хочет. Слюни подбирались, стоит только напомнить себе, как грубо и быстро этот член долбит его дырочку. Они оба были верными друг другу, как могли. Намгю издает хриплый смешок, который сразу глушится в сгибе локтя при этой мысли. Все пьяные перепихи Намгю никогда не заканчивались тем, чем должны были. Су Бон приходил за ним, сворачивая весь процесс, а потом очень долго не давал ему кончить, сжимая член и оставляя его одного, запрещая дрочить. Когда Намгю трезв, он не обращает внимания на откровенные наряды, танцы в клубе, вообще других людей, занимаясь своей работой. Проблем практически никогда не было, если не учитывать специально разыгранные сценки перед Су Боном. А сколько бы не бахвалился Танос, но руки Су Бона прикасались только к телу Намгю, а удовольствие разливалось по телу, только если оно сталкивалось с конкретным парнем. Все девушки, вившиеся вокруг Легенды рэпа и которых он клеил от интереса сам, не стоили и пальца парня, мечты о котором преследуют со старшей школы. Говорить об этом всём так бесполезно. Собственничество в их дружбе не редкость. Они не имели ничего, кроме как друг друга рядом. Обделенные всю жизнь, лишаться любимого тела рядом невероятно злит. А Намгю, перестав терпеть, очень хочется истерично закончить весь этот нескончаемый поток лжи. Грубая ладонь шлепает по заднице твердо и сильно. Намгю содрогается, но, к его сожалению, не кончает. Танос поглаживает краснеющее пятно, заставляя дрожать от покалывающих ощущений на коже. Мурашки бегут от контраста грубости и нежности.       — Это не я перетрахал половину Сеула, чтобы набрать себе популярность! Намгю знал, как и куда давить. А Танос знал, как и чем ответить, потому что ссориться, пока оба сгорают от удовольствия, возбуждения и дикого вороха чувств, это так же захватывающе, как трахаться посреди смертельных игр, закидываясь дозой.       — Это не я позволил себя выебать другой половине Сеула, чтобы получить немного порошка в рот. Единственная доза, употребляемая Намгю и Су Боном теперь это бутылка соджу, купленного в ближайшем магазине, поцелуи, секс во время ссор и вечная ругань. Другого не положено. Танос тянет его ногу выше, заставляя упасть локтями на стол. Он практически держит Намгю, поэтому теперь было так сложно сдерживаться. Проникновение было глубоким, таким чтобы получать еще больше удовольствия. Головка члена продолжала попадать по простате, заставляя дёргаться и сжимать пальчики на ногах в приятных судорогах.       — Либо трахай нормально, либо уйди к той шлюхе, — огрызается Намгю, хотя понимает, что поднимает запрещенную им же тему. Естественно, Танос не понял, о чём он. Как можно понять, если они только что ругали друг друга за все это специально. Он сжимает талию Намгю сильнее, оставляя красные отпечатки, носом ведя по шее, чтобы в итоге вгрызться в местечко между горлом и ключицами. Его рука громко и сильно шлепает по чужому бедру вновь, заставляя вскрикнуть и вжаться обратно в Таноса спиной. Намгю только сильнее дрожит. Все что делает с ним Су Бон сводит его с ума. Чавкающие звуки от огромного количества смазки, вытекающей из-за выходящего члена, которые вкупе со скулежом Намгю смущают его, что краснели уши и шея.       — К той шлюхе — это к какой? — Танос был абсолютно спокойным внешне, хотя внутри полыхал жгучий поток злости. — К какой шлюхе ты отправляешь меня на этот раз, зная, что я около полугода проторчал в нашей кровати, таскаясь к тебе ежедневно, уходя, потому что мне надо было работать?       — Никто не просил тебя быть там! — Намгю сразу закусывает губу, понимая, как сейчас выглядят все его срывы или истерики.       — You begged me to stay, begged me not to leave, — шепот на грани рычания. Су Бон искренне переживал, пытался делать всё, чтобы Намгю не было одиноко, чтобы не вспоминал, как ощущал себя, когда думал, что потерял его. — А теперь говоришь, что надо было бросить тебя и уйти. Бедра вбиваются быстрее. Стоны переходят в нечто, граничащее между криком и визгом восторга и наслаждения. Руки сжимают упругую попку, мацая её и слегка приподнимая, полностью раскладывая Намгю на столе.       — Я сейчас буквально в тебе, а ты даже не прекращаешь истерить! — Су Бон держит темп. Годы рэпа и вокала дают ему неплохую выносливость и стойкость, чем Намгю неоднократно пользуется. — О ком ты, блядь? — Та, о которой ты пишешь все песни! Как долго ты будешь трахать меня под эти слова о ней? Член, сочный, прямо как он любит, бьёт по его простате, а сам Су Бон наконец додумался подрочить ему и заставить кончить. Намгю не может успевать скулить и ругаться, поэтому дрожащей рукой он пытается ударить Таноса, но дает слабой руке прилететь куда-то в торс и в ответ наотмашь бьет голую и саднящую попку. Эта тема — гештальт, который закрыть боязно и неловко. Узнать, о ком пелось всё это время. Почему именно Намгю слышит все треки первым, но так и не знаком с ней. Всё, чего он достоин, — это слушать все эти песни и вспоминать, как его члена касаются чужие губы, принадлежащие той самой. Его задницу продолжают шлепать, а бедную опухшую дырочку, растягивать пальцем, пытаясь подлезть к члену. Намгю царапает стол, себя, иногда задевая рукой и самого рэпера, оставляя красные полосы по их телам. Так много удовольствия и наслаждения для них двоих, что никто не справляется. Су Бон шипит и порыкивает себе под нос, пытаясь совладать с собой и не кончить, пока не заставит кончить Намгю. Слова, обидные и горькие, срываются с губ Намгю, которые он может постанывать громко и мямлюще. Танос их слышит все-все, и они тоже задевают его. Намгю говорит о его любви так грязно, словно это не чувства, а их обычный секс. Всё святое, что осталось в Су Боне, это его чувства, излитые в конкретные песни, сопливые от любви. Им уже не холодно, разве что внутри. Горячо. Вокруг кажется все горит, иначе Танос не понимает почему кожу так обжигает от каждого прикосновения к Намгю. Они оба уже не выносят, поэтому стонут, не сдерживаясь. Толкаясь друг другу навстречу, даже со всеми оскорбительными речами, все равно тянутся друг к другу ближе. Руки сплетаются, пальцы крепко вжимаются в чужую ладонь. Вжаться и быть единым, насколько это позволяют отягощенные сердца. Танос лижется, присасывается к чужой шее и линии подбородка, потому что Намгю не позволяет себя целовать от обиды. Рука Су Бона ложится поверх чужой шеи, сдавливая. Пару хриплых вздохов, полных наслаждения. Рука на члене Намгю ускоряется, приближая его к оргазму. Проведя ногтем по головке, в то же время прикусывая ушко Намгю, Су Бон чувствует, как руку наполняет сперма, каплями стекающая на пол. Оргазм ослабляет Намгю полностью. Вялый и кончивший, он опускается на стол грудью, рвано и жадно глотая воздух, пока Су Бон не кончает в презерватив глубоко внутри него. Вздохи сбивчивые и частые наполняют тишину их кухни. Их квартиры. Он не выходит, оставаясь в теплом местечке подольше, грея член, пока ему дают такую возможность. Су Бон пытается отдышаться, зная, что Намгю заставит его покричать. Только не в безудержном, ярком сексе, а в ссоре. И была бы это рутина, бытовая перепалка, которыми они балуются постоянно, не зная, как теперь общаться друг с другом, когда очевидно становятся вообще все мысли и чувства. А тема эта скользкая и неприятная, потому что такое обсуждать страшно.       — You're an idiot, мы годы бок о бок, but you still can't understand English.       — Сам ты идиот, — Намгю брезгливо отталкивал потное тело, пытаясь отстраниться, но Су Бон обнял его за шею. Стыд уже покрыл красными пятнами всё тело Намгю, поэтому следы, оставленные Таносом, стали ярче. Весь такой красный, вялый, хорошенько оттраханный, он переминается с ноги на ногу. Су Бон находит в себе силы выровняться и раздвинуть чужие половинки, наслаждаясь видом опухшей натруженной дырочки. Палец кружит вокруг, лаская нежные и встревоженные края.       — Альбом тот, самый первый, так-то о тебе. — Танос потянулся, чтобы вытащить свой член, с хлюпом избавляясь от наполненного презерватива, и кинул его на пол. — Там поется о парне с каре, которого я хочу трахать и любить всю жизнь.       — Тогда какого хера ты сосался на концертах со всеми, но не со мной? — голос его злой. Намгю услышал, вроде даже понял, что всё это время был любим взаимно, но ревность и раздраженность не уходили из его головы и сердца.       — А надо было? Ты и так сбежал, стоило только услышать несколько песен о себе, — объятие выходило так себе. Оба уже на нервах пытались отбиться посильнее. Пока словесно. — Что, думаешь, я не помню, как ты быстренько свалил с выпускного? Я-то надеялся, послушаешь, поймешь, а ты рожу скривил и даже трахаться не стал. Так, отделался от надоедливой мухи минетом и спать завалился.       — Кто так в любви признается, даун? — ошарашенно спросил Намгю. — Зато потом под травкой классно было мне в рот долбиться, таскать меня по всем поверхностям, лишь бы член свой присунуть.       — Я тебе постоянно намекал! Fuck, кручусь вокруг, как собака, а тебе лишь бы дай обдолбаться и пососаться по углам с таким же stoned dude. Горечь. Это первое, что чувствует Намгю, когда они оба замирают. Голые, едва дышащие и ошарашенно уставившиеся друг на друга. Намгю невольно скашивает взгляд, замечая слои пыли вокруг, как кухня выглядит совершенно не тронутой. Замечает, как напряженно стоит Су Бон, сжимая кулаки, словно готовый вдарить, если Намгю скажет что-то еще.       И вправду, как собака. Дышит хрипло, рычит и чуть ли не кусает, если тронуть его собственность. По сути Намгю оскорбляет себя же, а мысль, что Су Бон готов защищать его от самого себя смешна и немного трогательна.       — Ты что еще тогда был… влюблен?       — А ты нет? — Су Бон, наконец-то, шевелится и начинает прибирать за ними. — Я на то и рассчитывал, что у тебя осознание сразу придет.       — Мы выкурили какую-то шмаль, а потом начали сосаться, — вздыхает Намгю, все еще ежась от холода, потому что начать одеваться неловко. — Я вообще мало соображал, чего ты там хотел.       — А потом не дошло? Альбом был в свободном доступе, а мы трахались everywhere and a lot.       — Ты ничего не говорил прямо, мне по форме члена надо было догадаться, что тебе нравится мне его вставлять? Танос обратил свое внимание на Намгю, тощего и покрытого испаренной, сжатого, потому что невероятно стесняется. Оставляя всё, чем он занимался, Су Бон подходит к нему и обвивает талию руками. Нежно поглаживает насторожившееся тело, покачивая их, словно успокаивая. Намгю прижимается сильнее, подчиняясь ему. Его лицо находит укрытие в ключицах Су Бона, куда он зарывается носом, вдыхая остатки дешевых, приторных духов, смешанных с какой-то курилкой и потом от недавнего секса.       — Здесь. С тобой. Тепло и хорошо, поэтому рычи и брыкайся сколько хочешь, но я твой. Хоть истерикой изойдись, я не уйду. Шепот посылает мурашки. Намгю дрожит, боясь расплакаться.       — Ты мой, — все-таки всхлипывает. — А я твой. От Таноса ничего не оставалось бы. Если малоизвестный, никому не нужный рэпер не вернулся с игр с него нечего было бы взять. Потому что в наследство для Намгю остался только крест, который тот опустошил сразу же и присвоил себе. Намгю, одинокий и потерянный, умер в их общей квартире, прямо на кровати, в обнимку с игрушкой, так похожей на его любимого. Он бы всю жизнь сожалел, что не признался своему самому близкому в чувствах. Его труп нашли бы в куче своей же рвоты, едва засохших следов от слез, с проклятым крестом, который обжигал кожу, и плюшевой куклой, без устали повторяющей свою пламенную речь. Но судьба распорядилась им стоять в кухне голышом, сливаясь в мокром поцелуе, кусачем и абсолютно влюбленном. Даруя значимость двум потерянным людям в лице друг друга, смиловавшись над грешными душами. Потому что любить не грех, когда зависимость от чужих губ, а не ярких, мелких кружков наркоты.