heritage

Танос даже не задумывался, когда бросал картонку на обеденный стол, который они делили на двоих. Бумажка, которая ничего не значила вчера, следующим утром заискрила отчаянием для Су Бона. Он не думал, пока не нашел такую же кинутую поверх, немного измятую и подсыревшую из-за чьих-то очень нервных рук. Зевнув, он лишь пожал плечами, понимая что даже не робеет перед выбором. Денег нужно много. Надо закрыть долги, оплатить выпуск нового хайпового альбома, оплатить коммуналку, загнать Намгю в отпуск. Выделить денег на рехаб, по возможности. В последний раз видеть исколотые вены, откачивать Намгю в рекордные для них сроки было больнее. Пустой порыв припереться на мост реки Хан закончился тем, чем заканчивается всегда. Карие глаза с мутной поволокой, раньше только в наслаждении, теперь, к сожалению, всегда отвлекают. Зовут обратно, не дают отступиться. А зря.       — Shit, ну и козел же ты! Су Бону оставался шаг, чтобы наконец-то перестать бороться с тем, что приросло к телу, мозгу и лицу. Дома ждет Намгю. Танос же ему всю жизнь попортит, если рядом останется. Беды приходят и не уходят, потому что нравится в этой прогнившей и черствой душе Таноса. От Су Бона остался пепел и отпечатки на теле Намгю. Надо же было тогда влезть к этому ребенку, тогда там во дворе школы. Или все началось с замызганной грязью, похотью и плохим будущим улицы. Надо было не садится за ту парту, никогда не общаться с фриком по имени Намгю. Может тогда его жизнь сложилась бы лучше? Без рук лучшего друга в трусах, его губ и песен о тошнотной, сопливой любви. Чувствах неугасших и живущих. Чувства-оковы, цепляющие его к дверям их затхлой квартиры. Умирать должно быть очень больно. Су Бон не знает, сравнима ли боль всех нескольких сотен пощечин с болью, когда тело соприкасается с водой реки Хан и умирает. Что такое смерть не узнал ни Су Бон, ни Танос. К Намгю возвращается нечто. Фиолетововолосый зверь с кучей наличных, полностью забивавших карманы легкой олимпийки, и треугольник, квадрат, круг на картонке, не ожидающие сообщение о согласии. Они его получили еще там, на пороге его смерти и жизнью для Намгю. Пока Намгю восхищался им, ползая за ним всюду, Танос жил, жил и Су Бон. Теперь, зная, что в голове, забитой наркотой, нет места Су Бону, он думал, в любой день домой вернется только один из них.

В глазах рябило от красок вокруг. Чересчур яркий мир для их с Намгю мертвенной серости, но это весело. Словно приход, но только в реальности, не требующий адекватности и рациональности. Хаос. Танос заразит им всех здесь, а потом бросит к ногам Намгю все плоды его стараний, чтобы тот снова увидел в нем весь центр мира. Выстрелы. Много и ярко от крови, крики, взгляды. Таносу так все равно. Пара кругляшек на язык, окрашивая его в разные цвета, и страх отступает, жизнь переворачивается. Он упивается вниманием всех, каждого из четыреста пятьдесят пять человек. Все они будут смотреть, слушать и кривиться от вписывающегося в атмосферу дьявольских игр Таноса. Иначе быть не могло. Рэпер в своей стихии. Все вертится вокруг него, а жить теперь так весело. Весело, весело и… Да, конечно весело! Намгю рядом, не лежит мертвым грузом в одной из комнат, так что Танос может продолжать веселье. Розовые кабинки шатаются, выгоняя всех лишних из туалета, оставляя их делить момент на двоих. Танос прижимает Намгю к стенке, сжимая в руках задницу, сжимая его всего, мечтая сожрать. Языки сплетаются, выворачивая друг другу рты. Поцелуй смесь чувств и ностальгии, укусов и вылизывания. Оторваться невозможно, пока голова не начинает раскалываться. Намгю, к счастью мальчик смышленый, хотя скорее просто нуждается в этом больше, чем Танос, поэтому проворные, хитрющие пальчики раскрывают крест, захватывая таблеточки и отправляя несколько в рот. Остатки летят на пол. Пока он проворачивает такое бесчинство с единственным богатством, что осталось от них, Танос вылизывает уши, слюнявя и покусывая мочки. Зубы тянут за сережку, проколотую, как он надеется, не той же иглой, что и вводилась в вену. Собственно, а сейчас какая разница, если теперь, когда Намгю миленько заправляет чёлку за уши, видно это творение. Шедевр наркомана, который провернул это. Чужой язык с таблетками возвращается в рот. Танос вылавливает пару для себя, раскусывая их мгновенно, надеясь, что так приход будет то ли ярче, чтобы насладиться всем сполна, то ли, наоборот, не заденет, иначе как рассмотреть любимую брюнетку со всех сторон, пока он будет в нее долбиться. Намгю творит с ним невозможное. Разве можно так зверски бесить, а потом привлекать настолько, что хочется трахнуть его и оставить себе всего. Руки ползут все дальше, взаимностью отвечая на все обжимания. Пальчики, с мозолями и ранками взъерошивают копну ярко-фиолетовых волос. Они массируют кожу так приятно, что Танос скулит в поцелуй. Отросшие ноготки царапаются, но не сильно чтобы можно было возмутиться. А в следующую секунду нежности прерываются, заменяясь на рывок. Намгю заставляет Таноса оторваться от себя. Между губами миллиметры, воздуха между ними вовсе нет. Они и есть кислород друг друга. Намгю оторвав их заставил задыхаться и умирать.       — Су Бон…       — Не скули, детка, — Танос пытается примкнуть обратно. Вернуть себе необходимую дозу чужих слюней и настырных движений языка, но Намгю держит крепко, словно на поводке. Хотя честно, Танос не отказался бы от поводка. Материального. На невидимом Су Бон сидит еще с школьных времен, поклоняясь Намгю, как личной библии. Брюнет постоянно за этот поводок тянет, а потом не понимает почему Танос не дает ему времени, личного пространства. Как Танос оказался в одной кабинке с ним, если пару минут или все-таки часов назад Намгю сам залез к нему на колени ради новой дозы.       — Это ты так на добавку напрашиваешься? — спросил тогда Танос. После нервного кивка со смешком, он с ревнующей ноткой прошептал Намгю на ухо, — Каждый раз на колени встаешь, чтобы приход словить? Все притоны тебя сосущим видели, м? Намгю что-то лепечет, но ничего непонятно из-за вялости чужого привлекательного языка, да и собственный слух подводит, сознание улетает за секунды. Танос выныривает из океана ощущений и чувств внезапно. Звон в ушах угасает, оставаясь лишь намеком среди чавкающих, захлебывающихся звуков. Голова сама падает вниз, а потом все кружится.       — Holy shit! Танос может только выругаться под нос, заставляя Намгю прерваться от члена в глотке и поднять взгляд на верх. В двери долбят неистово, кто-то явно пытается или войти в кабинку, или заставить их выйти. Намгю собственно много времени и не нужно. Вышедший из транса Танос впадает в него вновь, стоит языку пощекотать яйца, а глотке Намгю очень туго сжаться. На игры они вернулись потрепанные, вялые в движениях и словах. Намгю очень показательно намекал, что горло болит не от криков страха и ужасов. От них разило потом и удовлетворением. Но зато снова веселые, заводные и не думающие, что эта игра будет последней для них. Песенка играет до скрежета в ушах. Она легкая, детская и наигранно задорная, как раз для танцев под руку. Мир крутился и надо сильно постараться, чтобы не замутило от только-только принятых веществ. Для людей это все были жестокие, зверские минуты смертей. Горе наполняло стены, чужие слезы смешивались с кровью повсюду. Без жалости маски убивали выбывших, а картины окровавленных трупов горой лежащих друг на друге теперь останутся в памяти навсегда. Но не для Таноса. В голове рэпера чужая сжатая глотка, шея, на которой выступили вены, и руки, дрочащие себе остервенело. Кажется, это лучшее, что он мог решить — пойти на игры. Заработать легкие деньги и пару новых воспоминаний о лучшем отсосе всей, мать его, жизни.

***

Драка в туалете была глупой. Как посчитал Танос немного необдуманной в моменте, который вообще не должен был случится. Они зашли чисто покумекать и может поссать заодно, пока трезвяк еще терпим и не сгибает их пополам. А тут, этот crypto-sucker вылез из неоткуда. Он же сам видел, провокация чистого рода, как будто Танос, легендарный рэпер поведется на какую-то беременяшку с разбитым сердцем. У него вон, свой ходит, с юбочкой и карешкой, чем не няшка. Хорошо, хоть без живота. И вилка эта, разрывающая ладонь, а не шею. Кровь льется, словно это одна из этих долбанных игр, только Танос не был согласен проходить ее на трезвую голову. На трезвую жить в таком кошмаре — это изначально гарантирует смерть. Ту, которую так долго ждал Су Бон. Оно хоть того бы стоила. Лишние миллионы Намгю на счёт. Если умишка хватит дожить без него. Придется же.

Помереть не дали. Вернули в койку, перевязав руку и вернув в сознание через пару минут, стоило драке прекратиться. Двигаться трудно и больно, в глазах темнеет от каждого вздоха. Танос жалеет, что кислород, в котором он нуждается, сидит один-одинёшенька на его, рэпера, кровати и качается, как отсталый. В крест вцепился мёртвым хватом. А мог бы в него, в Таноса, пожалел бы его хоть. Всё закончилось толком не успев начаться. Голосование провели без его голоса, поэтому крестикам и удалось выиграть. Счастливые, кричащие об успехе, о спасенной жизни люди попадали на колени в молитвах и раскаяниях. Тем кому нечего было терять молчали, пока их не начали разгонять по койкам. День будет тяжелым, Су Бон знал, что возвращение будет не из приятных.

***

Сжимать Намгю в руках без пошлого, грязного контекста непривычно. Но объятия греют, а шепот успокаивает. Су Бон, кажется, разучился говорить. Вся вселенная завертелась вокруг этого комка слез, горя и обид. Слезы, конечно, Намгю льет зря. Приходится, как ребенка покачивать и успокаивать.       — I'm near, — шепот. Нарушать тишину смеет только всхлип и новый зашедший в истерике и плаче вой, — Ты ж меня держишь, вцепился и не отпускаешь. Как я сдохнуть-то должен, а, Намгю?       — Прибью тебя, — Намгю плевался слюнями и слезами, затекающими в рот, — Сам лично на вилку жопой посажу, еще раз ты меня бросишь! Солнце взошло, а они все еще сплетенные конечностями валялись на кровати и то ревели, то сопели во сне. Кровать стала теплой от их тел, покидать ее, такую уютную и теплую, совершенно не хочется. Как будто-бы его кто-то отпустил бы. Последнее, что помнит Су Бон перед тем как уснуть это руки нежно гладящие лицо, оглаживающие каждый изгиб, каждую морщинку. Наощупь Намгю запоминал, как выглядит его лицо, каждую черту лица узнавать заново кончиками пальцев. Почти как бабочки вырвавшиеся из живота, которых чем только не травили, крыльями затрагивающие кожу лица.       — Это ведь ты, да? — Намгю сонно, но все равно в очередной раз не устав требовал ответа на вопрос.       — This is me, real and alive. Им пришлось придвинутся еще ближе, чтобы пальцы заменились губами. Шероховатые, искусанные и сухие они прижимались в невинном прикосновении, которое не назовешь поцелуем. Поцелуи у них кусачие, грубые и страстные. А это так. Легкое и чувственное, затрагивающее самые глубины души и сердца. Танос не знал, что способен на такие, пока губы не прижались к щеке снова, задевая израненную кожу волосами.       — Долги тебе закроем, — Танос прерывается из-за прижавшегося Намгю. — В рехаб упеку твою задницу, чтобы ты себе вены иглой не вскрыл, — снова перерыв. На второй раз Су Бон понял, что это делается специально. — Раз я не сдох, то тебе точно нельзя.

***

Встречал через полгода. В промозглый и в олимпийке, цвет которой косил глаз похуже волос. Во всем Сеуле такая одна, найденная в недрах притона. Спасибо хорошему сексу, стоящим рядом краскам, которыми они красили стены заброшек, и неуклюжести Намгю. Фиолетовый выцвел. Жизнь как будто померкла тоже. Красить некому, потому что сам же и уговорил на лечение. А чтобы Танос и доверил свои волосы кому-то, кто не Намгю? Ад спустится на землю и дьявол уволочет тех, кто сомневается в субоновской верности. Намгю шагает бодро для того, кто в ночи, выкрав телефон у надзирателей, названивал и молил забрать его поскорее. Первым, что делает, неловко кивает, словно впервые здороваются, а потом падает в раскрытые руки. Танос этого объятия ждал чуть ли не всю жизнь. Прижимается носом к виску, а потом кусает за щеку, плавно опускаясь к губам, захватывая их в страстный, мокрый поцелуй. Проблемам некуда деться, а выжить оказывается недостаточно, чтобы снова зажить счастливо. Однако Танос думает, что его счастье могло погубить наркота, а не какая-то глупая игра или долг в несколько миллионов.