Защити моё сердце

Кацуки научился молчать раньше, чем говорить. В их доме не кричали. Там не ругались. Но и не обнимали. Там чувства подавлялись, как сорняки, — с корнем. Мать была строгой — всё должно быть «по делу». Обнимала его разве что в первые месяцы жизни, пока он не научился сам держать ложку. Отец — инженер, вечно с усталым лицом и руками, вечно пахнущими железом и потом, — приходил домой поздно и кивал вместо «добрый вечер». Семья, в которой не били. И всё равно было больно. Кацуки с детства старался быть лучшим. Быстрее. Сильнее. Тише. Он надеялся: если будет идеальным — его заметят. Может быть, даже... полюбят. Но каждый раз, когда приносил медали — мать говорила: — Поставь на полку. Не мешайся. Так он стал не мешаться. Стал идеальным. Невидимым. Закрытым. Когда пришло время выбирать, он ушёл в армию, потому что армия не спрашивает, чего ты хочешь. Она приказывает. Она требует. И в этом был порядок. Предсказуемость. Холод, который не режет — обнимает. В армии никто не ждал от тебя эмоций. Только отдачи. Там он впервые почувствовал, что может быть нужным. Там — он спасал, охранял, стрелял. И тогда появился Тору. Светлый, болтливый, глупо добрый. Он был старше на два года и носил кулон с именем сестры. Тору смеялся над Бакуго, когда тот забывал обедать, подсовывал ему конфеты. — А ты не робот. Притормози. В первый раз, когда Кацуки чуть не подорвался на мине, Тору подбежал, схватил его за плечи и обнял. Просто, по-человечески. Кацуки оцепенел. Он не знал, как на это реагировать. Ему хотелось оттолкнуть, но он не смог. Словно всё внутри внезапно растаяло, как лёд, прожжённый солнцем. Он не ответил на объятие. Но на следующий день принёс Тору кофе. Своими руками. Просто поставил рядом. Молча. Это был его первый «ответ» в жизни. Через три дня Тору погиб. Его вывезли в чёрном мешке. Ошибка. Взрыв. Кровь на песке, которой даже не дали высохнуть. Бакуго нашёл кулон. Сам. В траве. И держал его так, будто это был последний кусочек чего-то живого. Потом было много операций. Много грязи. Много шума и смерти. Но он больше никогда не обнимал никого. Никого. Потому что каждый, кого он подпустит, может умереть. Каждое чувство, которое он допустит, может стать слабостью. И слабости убивают. Он стал идеальным телом без души. Щитом. Стеной. Стражем. И жил так, не жалуясь, пока не появился Изуку. Слишком живой. Слишком уязвимый. И слишком настоящий. Сначала Кацуки убеждал себя, что это просто задача. Потом — что это просто симпатия. А теперь… теперь он целовал его. И не мог выкинуть этот поцелуй из головы. Утро пахло чаем и дождём. Изуку вышел в кухню в худи и носках, волосы растрёпаны. У него был тот осторожный вид человека, который не знает, можно ли говорить о том, что произошло. Бакуго уже сидел у окна. Его чашка была пуста. Лицо — камень. — Доброе утро, — нерешительно начал Изуку. — Доброе, — ответ был нейтральный. Но не отстранённый. Изуку сделал шаг ближе. — Я не сожалею, — сказал он просто. Кацуки посмотрел на него. — Я тоже нет. Пауза. — Но это меня пугает. — Потому что вы не привыкли хотеть, — тихо предположил Изуку. — Потому что я привык терять. В этом признании было больше правды, чем в любом отчёте. Изуку сел напротив. Близко, но не вплотную. — Я не прошу вас сдаться. Просто... не закрывайтесь снова. Пожалуйста. Бакуго кивнул. Едва заметно. Но это был шаг. Они сидели в тишине. Впервые — не в напряжённой, а в той, что говорят между людьми, которым просто хорошо в одном пространстве. Днём Изуку уединился в студии на первом этаже — попытался поработать. Сконцентрироваться. Музыка обычно помогала, но сегодня мысли всё равно возвращались к Бакуго. Как он смотрел на него в утреннем свете. Как будто впервые разрешил себе почувствовать что-то настоящее. Изуку улыбнулся. Легко. Тепло. Он открыл ноутбук, чтобы написать несколько строчек. И в этот момент — экран дёрнулся. Папка открылась сама. Одна единственная фотография. Скриншот камеры. Ночной. Чёрно-белый. Он и Бакуго. Поцелуй. Прямо в тот момент, когда губы касаются. Под фото была надпись. > «Милое прощание. Ты уверен, что его тоже не убьют, как остальных?» Холод вонзился под рёбра, как нож. Изуку не закричал — он просто отпрянул, резко и вслепую. Колени ударились о край стола, стул с грохотом полетел назад. Он едва не задел ноутбук, тот сдвинулся, экран слегка захлопнулся — и тут же померк. Изуку резко расправил крышку обратно — но изображение уже исчезло. Почтовый ящик пуст. История — стерта. Ни одного следа. Словно всё привиделось. Только сердце продолжало колотиться в горле, и пальцы дрожали так, что он едва удержал крышку. Он застыл. Одну-единственную секунду. А потом подскочил и бросился к двери. — БАКУГО! — вырвалось с хрипом. Не как зов, а как крик на грани. Бакуго ворвался через секунду. Всё увидел по лицу Изуку. По дрожащим пальцам. По глазам. — Что произошло?! — Он… он видел нас. — Кто? — Он. Сталкер. Он… прислал фото. С камеры. Нас. Той ночью. Поцелуй. Бакуго подошёл к ноутбуку. Всё уже было чисто. Ни следа. Но он не сомневался — Изуку не выдумал. — Чёрт. — Он знал, где я. Он следит. Прямо сейчас. — Нет. Он показывает, что следил. Это демонстрация. Психологическое давление. Изуку сел на диван. Он не плакал. Но голос дрожал. — Он говорил про "остальных". Что с ними тоже было. С другими? Бакуго замер. Он медленно опустился рядом. — Это не твоя вина. Он ищет слабые места. Я — теперь одно из них. — Вы — не слабость, — сказал Изуку. — Вы — мой единственный щит. Молчание. — Мне страшно. Не из-за него. Из-за того, что я чувствую. Что могу вас потерять. Бакуго медленно взял его за руку. Короткое касание. Почти незаметное. — И всё равно... ты меня выбираешь? — Всегда. И в этот момент Бакуго понял: всё. Броня пробита. Сердце — больше не под контролем. И если сталкер думает, что сломает их этим… Он не знает, с кем имеет дело.