Защити моё сердце

Дом всё ещё казался чужим. Даже после того, как его наполнили охранники, проверили каждую дверь и поставили новые замки, Изуку не мог избавиться от чувства, что стены впитывают тени. Что в этих коридорах до сих пор витает чьё‑то присутствие. Он сидел на диване, обхватив колени, и слушал, как Бакуго разговаривает с начальником охраны на первом этаже. Глухие, отрывистые фразы, характерные только для Кацуки: каждое слово — как команда. Изуку снова и снова возвращался мыслями к последним дням. К этим письмам, к тому, что человек, скрывающийся за ними, был не фанатом и не случайным преследователем, а кем‑то, кто знал их. Кем‑то, кто ходил по тем же коридорам, ел за тем же столом, видел его улыбку каждый день. И больше всего Изуку пугало то, что этот человек — знал, как быть невидимым. Дверь тихо скрипнула. — Ты всё ещё не спишь? — голос Бакуго был мягче, чем обычно. Изуку поднял взгляд. Кацуки стоял в дверях без куртки, волосы растрёпаны, глаза усталые, но всё равно острые, как лезвие. Он закрыл дверь и подошёл ближе, опускаясь рядом на диван. — Не получается, — честно признался Изуку. Голос дрогнул. — Он был здесь. Всё это время. Бакуго молча обнял его за плечи, притянул ближе. Это было не то привычное резкое «держись», а тёплое, почти домашнее прикосновение. — Мы его поймаем, — сказал Кацуки, тихо, но с той уверенностью, от которой у Изуку внутри стало чуть теплее. --- Его поймали на второй день. Не снаружи. Не за пределами дома. А там, где никто не думал искать. — Технический чердак, — докладывал начальник охраны. — Старая ниша в перекрытиях. По плану здания туда нет доступа, но кто‑то сделал лаз и замаскировал его. Изуку чувствовал, как внутри всё сжимается. Мысль о том, что этот человек всё время был буквально над их головами, сводила с ума. Когда его вывели, всё оказалось… слишком спокойно. Шинсо выглядел так же, как и всегда: серые глаза, короткие тёмные волосы, совершенно неприметная внешность. Он не сопротивлялся, не оправдывался. Только смотрел на них. — Хитоши, — произнёс Бакуго. Шинсо слегка усмехнулся. — Кацуки, — ответил он, словно они встретились не при таких обстоятельствах, а где‑то на улице, случайно. Бакуго смотрел на него пристально. — Ты всё это время был здесь. — А где ещё мне быть? — Шинсо пожал плечами. — Рядом с ним. Изуку почувствовал, как по спине пробежал холод. — Зачем? — спросил он, и голос прозвучал слабее, чем хотелось. Шинсо перевёл взгляд на него. В этих серых глазах не было ненависти. Наоборот — что‑то странно мягкое. — Потому что после Тору… ты стал единственным светом для меня. Изуку не знал, что ответить. — А ты, — Шинсо снова посмотрел на Бакуго, — как всегда забрал всё. Сначала его. Теперь и его. Кацуки напрягся, но ничего не сказал. Шинсо не сопротивлялся, когда его увели. Даже не обернулся. Изуку смотрел, как за ним закрывается дверь. И впервые понял: этот человек не был просто преследователем. Он был раненым зверем, который цеплялся за то, что осталось. --- Ночь после его задержания была другой. Без скрипов половиц, без тени за дверью. Изуку лежал на кровати и смотрел в потолок, а Бакуго сидел рядом, просматривая отчёты. — Теперь всё? — тихо спросил Изуку. Бакуго оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на него. — С ним — да. — Я… не понимаю, — признался Изуку. — Он говорил так, будто я… важен для него. Но при этом он делал всё это. Кацуки сжал его ладонь. — Он потерял того, кто был ему всем. И нашёл тебя. Ты стал тем, что держало его на плаву. Только он не понимал, что любовь и одержимость — не одно и то же. Изуку сжал его пальцы в ответ. — Звучит страшно. — Потому что это и есть страшно, — честно сказал Кацуки. Они замолчали. Но тишина была уже не такой давящей. --- Через неделю состоялся концерт. Многие советовали отменить. Говорили, что после всего ему нужно время. Но Изуку отказался. — Если я отступлю, значит, он победил, — сказал он Бакуго. Сцена погрузилась в темноту. Лишь один прожектор осветил фигуру Изуку — он стоял в центре сцены, сжимая микрофон так, будто тот был последней опорой. Зал затаил дыхание. — Спасибо, что пришли, — его голос дрогнул, но не сломался. — Сегодня… я спою не только для вас. И первые аккорды разрезали тишину. "Oh, won't you tell me, Just how I could Be the one…?" (Unravel — TK from Ling Tosite Sigure) Глухой бит ударил в грудь. Он пел, и каждый звук отзывался болью — не только его, но и всех, кто когда‑то терял. Голос был чуть сорванный, но именно в этом была правда. Он пел про сломанных людей, про тех, кто ищет себя в хаосе. Зал молчал. Даже вспышки телефонов остановились. И вдруг — резкий переход. Свет стал ярче, музыка — легче. "Aoi aoi ano sora… Aoi aoi ano sora…" (Blue Bird — Ikimono Gakari) Изуку улыбнулся. Впервые за вечер — искренне. Песня была о полёте. О том, что даже после падений можно расправить крылья. И он чувствовал, как зал подхватывает эту лёгкость. Люди вставали, хлопали в такт, кто‑то подпевал. И в этот момент он нашёл взгляд Бакуго. Тот стоял чуть в стороне от сцены, среди охраны, но смотрел прямо на него. Без привычной злости. Без маски. Просто — так, будто видел всё, что было за этими песнями. Финал. Глубокий вдох. Тишина — и первые ноты. "Brave shine… Kimi e to tsunagu omoi wa…" (Brave Shine — Aimer) Эта песня была не для фанатов. Она была для него. Для того, кто стал его защитой, его домом. Голос дрожал, но был наполнен такой силой, что казалось — стены дрожат вместе с ним. Когда музыка стихла, зал взорвался аплодисментами. Но Изуку слышал только одно: короткий, почти незаметный вздох облегчения где‑то сбоку. Бакуго. И тогда он понял: пел не для тысячи людей. Пел для одного. За кулисами было тихо. Изуку сидел на стуле, сжимая бутылку воды, и пытался успокоить сердце, которое всё ещё колотилось после концерта. — Ты выглядишь так, будто пробежал марафон, — раздался знакомый голос. Он поднял голову — Бакуго стоял в дверях, скрестив руки, но уголки губ предательски дрожали. — Это… от эмоций, — смущённо улыбнулся Изуку. — Эмоций, значит? — Бакуго подошёл ближе и чуть наклонился, его голос стал тише. — Знаешь… когда ты там, на сцене, я думаю: "Вот упрямец. Всегда отдаёт себя до последней капли". Он усмехнулся, но в его взгляде не было ни тени насмешки — только тёплое, бережное чувство. — Кацуки! — Изуку вспыхнул, но улыбка не сходила с лица. — Но всё равно… — Бакуго чуть тише добавил, — я горжусь тобой. Он выпрямился и протянул руку: — Всё, звезда. Поехали. Тебе нужно отдыхать. Изуку взял его ладонь, и в этот момент понял, что спорить не хочет. — Ладно, — тихо сказал он. — Только потому, что ты просишь. — Не просил, а сказал, — фыркнул Бакуго и повёл его к выходу, не отпуская руку. --- После концерта они не пошли на автограф-сессии, не поехали на официальное мероприятие. Они просто уехали. Вместе. В номере гостиницы Изуку сидел на подоконнике, обняв колени, а Бакуго стоял рядом, глядя в окно. — Там, на сцене, — сказал Изуку, — я почувствовал себя живым. Не как цель. Не как тот, кого надо спасать. А как я. Бакуго сел рядом. — Вот и держись за это. Это твоё. Никто не отнимет. Изуку посмотрел на него. — Даже ты? Кацуки усмехнулся. — Даже я. — Кацуки… — Изуку замолчал на секунду. — Что это для нас значит? Быть вместе? Бакуго долго молчал. — Для меня? — он посмотрел ему прямо в глаза. — Это значит, что ты — единственный, ради кого я хочу быть лучше. Не просто сильнее. Лучше. Изуку почувствовал, как щёки вспыхнули. — Для меня… — он сжал его руку. — Это значит, что даже в самой страшной тьме я не один. Изуку потянулся и поцеловал его. Нежно, медленно. Не так, как тогда — под прицелом камер. А по-настоящему. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что ты рядом. Бакуго не ответил. Только обнял его крепче. И впервые за долгое время Изуку почувствовал, что будущее не так страшно.