За пределом возможностей

      Время текло. День за днём, неделя за неделей тянулись как густой сироп, который никак не хотел стекать с ложки. Усталость накапливалась где-то под кожей, потому что ранние подъёмы и поздние засыпания высасывали энергию под корень. А тренировки были настолько выматывающими, что после них вообще ничего не хотелось, только лечь спать и никогда больше не вставать с кровати.       Джинни почти всегда освобождалась раньше с тренировок. У неё всё получалось как-то само собой, она умудрялась поймать предмет, который в конце программы летел далеко и при этом сделать под ним риск. Темп у нее был ровнее, что она всегда успевала доделать упражнение до конца. Я даже завидовала этому с каким-то липким стыдом за эту зависть. Всё чаще стали закрадываться нехорошие мысли. Может, мне вообще это не дано и это просто не мой вид спорта?       Пару раз я задерживалась в зале до полуночи. Тренеры не отпускали не из жестокости, а из упрямого нежелания смириться с тем, что у меня что-то не выходит. Да и я была не одна такая. На соседних коврах маячили такие же несчастные, с такими же мокрыми спинами и пустыми глазами. Но хуже всех приходилось групповым. Их программу усложняли с каждым разом, а получалось ее делать все хуже. Как-то раз они ввалились в номера в половине второго ночи примерно, а в семь утра уже пахали на общей разминке, бледные, как привидения, с трясущимися руками.       И всё же здесь было одно «но». Ко мне относились здесь не как к пустому месту, на которое можно забить. Чувствовалось, что здесь с тобой хотят работать, хотят, чтобы ты становился лучше с каждым днем. Тренеры видели меня, злились на мои ошибки, поправляли, требовали. Это грело где-то под рёбрами, но каждое колкое слово, каждая потеря на прогоне и постоянные провалы снова заталкивали это тепло в глубокую яму, заваливая сверху стыдом и бессилием.       Утренняя зарядка стала моим личным хронометром ада. Фигуристы хоть и были бодрыми, но с синяками под глазами, словно не спали неделю. Они были не такими уставшими, но все-таки заебанными. Пловцы же олицетворяли слово «бодрость», как с другой планеты. Они выделялись на общем фоне, как будто совсем не уставали. Фред и Джордж, например, или Джордж и Фред, я так и не смогла научиться их отличать, отпускали шуточки даже во время бега, и их кудрявый тренер, Сириус Блэк, не только не возражал, но иногда и сам подначивал.       — Близнецы, отставить ржать, вы не на цирковом представлении! — кричал он, а сам едва сдерживал улыбку. Беллатрикс в ответ закатывала глаза и что-то шипела в его сторону неразборчиво, но очень выразительно.       Я как-то спросила у Джинни, откуда в академии столько Блэков. Оказалось, основатель — это дальний родственник этой семейки, давно умерший, но оставивший после себя империю. По этой же причине в коридорах, ведущих к Большому залу, висели портреты Блэков. Много завоеванных медалей для академии, хранившихся в Трофейном зале, были также именно от Блэков. Олимпийский чемпион по фигурному катанию Финеас Найджелус Блэк смотрел на меня с высоты своего величия. Олимпийская чемпионка по художественной гимнастике Касиопея Блэк застыла в идеальном прыжке с прогибом, который мне даже не снился. Престиж академии держался на этих лицах. Но мне почему-то становилось не по себе, как будто мёртвые следят за каждым моим шагом.       И все же выяснилось, что три наши тренера — сёстры. Беллатрикс, Андромеда, Нарцисса. Я пыталась уложить в голове, как так вышло, что одна — директор и дипломат, другая — взрывная смесь гнева и таланта, а третья — ледяная статуя с собачкой на коленях. Их имена казались мне очень необычными, связанными с небесными телами. Беллатрикс, Андромеда… Сириус, Регулус. А Нарцисса — цветочек. Вот почему мне казалось, что она немного выбивается из общей атмосферы, но аристократичности ей было не занимать.       Теперь, когда я знала про родственные связи, утренние перепалки Сириуса и Беллатрикс обрели новый смысл. Он подкалывал её насчёт сонного вида, она посылала его куда подальше, пытаясь сделать так, чтобы мы не услышали, но все таки не настолько тихо. Если бы не бег, я бы смотрела на них как на сериал.       Дни стояли солнечные. Свет заливал зал через огромные панорамные окна, и в этих золотистых лучах пылинки танцевали вальс над нашими головами. Мне до одури хотелось оказаться где угодно, только не на помосте. Было бы хорошо где-нибудь на пляже или в парке с прудом. Да просто в своей комнате, лёжа на кровати и глядя в потолок. Но мы были здесь, и это было наше настоящее.       Днем в зале было довольно жарко. Те, кто посмелее, тренировались в майках или топах. Я оставалась в шортах и футболке, стесняясь. Вообще не представляла, как можно перед тренерами в таком виде, хотя они и сами были часто в легких топах и шортах, пока стояла жара. Опять же хотелось быть с такой же фигурой как у них, а они ведь ели сладкое и ничего – худые. Единственным утешением было солнце, которое падало на ковёр длинными полосами, и когда я отрабатывала элементы, тень тянулась за мной, как верная собака. В эти короткие мгновения наступал странный покой, как будто всё остальное переставало иметь значение.       Прошло несколько дней после снятия мерок, когда на одной из тренировок тренеры начали по очереди подзывать девочек к себе. Они показывали какие-то эскизы, пока остальные продолжали работать на площадке. Рядом на полу уже лежали рулоны тканей нескольких разных оттенков, гладких, дорогих на вид, и две миловидные полные тётеньки осторожно раскладывали их так, словно речь шла не о кусках материи, а о чём-то почти священном. Я решила, что они, наверное, швеи из какой-нибудь крутой фирмы.       Мадам Тонкс то и дело подходила к ним, что-то объясняла и показывала, Блэк тоже иногда вставляла свои короткие и точные замечания. Мадам Малфой это явно не интересовало, она занималась групповыми, и по её лицу можно было читать спектр эмоций от раздражения и усталости до недовольства и злости. Девчонки на площадке работали паршиво. Хотя если честно, все слухи, которые я успела услышать про академию, пока больше походили на выдумку. За всё это время ещё ни разу не случилось ничего настолько ужасного, как мне расписывали. И казалось, что такое и случиться не может – нереально.       Через какое-то время тренеры подозвали и меня.       — Смотри, Гермиона, — начала директриса. — Мы обсуждали, что тебе может подойти. Обруч и лента в целом хорошо смотрятся с твоим зелёным купальником без рукавов. А мяч у тебя идет под медленную музыку. Значит под мяч и булавы мы будем шить новый куп, вот такой эскиз, — она протянула мне планшет с очень качественно нарисованной картинкой. — Что думаешь?       Я посмотрела на купальник с двумя рукавами, что удивительно, ведь сейчас тренд больше уходил в открытые без рукавов. Он был черный, со стекляшками – тоже тренд, который я не понимала. Но на самом деле тут было все так гармонично, что выглядело красиво, сразу цеплялся взгляд. Спина у него была открытая из бежевой сетки, с тонким серебряным рисунком, похожим на цепь, которая тянулась по пояснице и уходила к правому плечу. Спереди он делился на две части: розовую, с переходом на грудь и аккуратным обрамлением, и белую, будто влитую в неё, уходящую в правый рукав и дальше в ту же серебряную линию на спине. Левая же часть представляла собой как будто часть черного пиджака, который был накинут, скрывая розовую часть, но без объемных элементов. Бока были тоже с сеткой, чтобы как будто визуально сужать талию. И всё это без передней юбки, да еще и с высокой посадкой. Только сзади и по бокам свисала чёрная сеточка, совсем невесомая, имитируя легкую почти невидимую юбку.       Я поджала губы. Он был правда великолепен, но мне уже от одного взгляда стало неуютно. Мне всегда было спокойнее в купальниках хоть с какой-то юбкой, да и все мои предыдущие костюмы были с юбкой. Либо висящие скругленные кусочки сетки, либо передняя и задняя юбка, либо наслоенная, но не сильно, чтобы не увеличивать в объемах меня. А тут… слишком открыто.       Я молчала чуть дольше, чем нужно, и даже не заметила, как нахмурила брови.       — Грейнджер? Алло, гараж? — мадам Блэк щёлкнула пальцами у меня перед носом. Я подняла на неё взгляд и увидела эту её кривую ухмылку.       — А… эм, да… неплохо, но мне кажется, мне такое не подойдёт, — я отдала планшет и сцепила руки за спиной. Глаза сами опустились в пол, и я нервно прикусила губу. — Я слишком толстая для такого купальника…       После этих слов напряженное молчание повисло уже со стороны Беллатрикс и Андромеды. Я неуверенно подняла взгляд и увидела, как приподнялась бровь мадам Блэк. Мадам Тонкс тоже посмотрела на меня чуть внимательнее, и они переглянулись.       — Не сходи с ума, Грейнджер, — брюнетка покачала головой, забрала планшет из рук мадам Тонкс и подняла его перед собой, будто примеряя купальник на меня взглядом. — Ты и так худая.       — Но вы сами сказали…       — Когда это я такое говорила? — она тут же опустила планшет и скрестила руки на груди. Я проследила взглядом за директрисой, которая медленно вытянула планшет из рук Беллатрикс и ретировалась к швеям. Она начала что-то объяснять этим тетенькам, указывая на некоторые ткани, они обсуждали, похоже, сборку на груди. Помимо этого, она несколько раз показывала им эскиз, чтобы они точно правильно поняли друг друга. Я медленно вернула взгляд на мадам Блэк.       — После первого опробования… — сказала я тихо. — Когда вы объединили меня с Лавандой…       Я замялась. В голове сразу всплыл тот день, Лаванда рядом, слова про балласт, про темп. Всё это сидело во мне так глубоко, что я уже не могла отделить, что было сказано вслух, а что просто застряло в голове и не желало вылезать. Я смотрела на своё отражение в зеркалах зала и видела не себя, а толстые ноги, тяжёлые бёдра, всё, что хотелось спрятать. Мне хотелось бы, чтобы зеркал вообще нигде не было... За это время я сбросила ещё полтора килограмма, но вес всё равно встал. Мёртвая точка — 49,4. И от этого хотелось выть, потому что я знала сама для себя, каким он должен быть. Или хотя бы какой я хотела видеть себя. Если бы 45, было бы идеально. Хоть бы ещё немного вниз.       — Гермиона, подойди сюда, пожалуйста, — позвала мадам Тонкс, и я почти с облегчением повернулась к ней. В её руках была светло-розовая ткань. Я молча, одними глазами спрашивая разрешения у Блэк, подошла к директрисе. — Приложи ткань, вот так, да, — она немного собрала у груди и кивнула в сторону центра площадки. — Теперь выйди вот туда.       Я быстро добежала до середины и встала на полупальцы. Стояла, пока они смотрели, а мне казалось, что я буквально торчу посреди зала под лупой. Беллатрикс стояла с рукой у подбородка, склонив голову набок, и что-то обдумывала. Я видела краем глаза, как вокруг все продолжают работать, а я стою тут с этой тканью, как полчаса назад здесь же стояла Джинни. Только вот Джинни выглядела уверенно и счастливо, когда ей прикладывали тёмно-фиолетовый материал. Под её рыжие волосы это действительно смотрелось потрясающе. У меня же внутри растекалось какое-то расстройство…       Когда мадам Блэк позвала меня обратно, я быстро вернулась и отдала ткань в руки директрисы. Та сразу отошла к швеям и начала что-то показывать, кивая и объясняя, какие-то линии, пропорции, длину.       — Я говорила о том, что ты не шевелишься, как Браун, — наконец сказала Беллатрикс, и в её голосе слышалось почти ленивое раздражение. — Что темп не держишь. А не о том, что у тебя… кхм… большая жопа, как у неё. — Она улыбнулась так, будто я сказала нечто смешное и совершенно глупое, и закатила глаза.       — Но… р-разве?..       Я сама услышала, как жалко это прозвучало. Может, я действительно всё перепутала? Может, она не это имела в виду? Но как же тогда слова о балласте? Мозг цеплялся за них, потому что цифры на весах для меня были честнее любых слов. И они по-прежнему говорили, что я недостаточно худая. В душе, под горячими струями, я всегда обхватывала руками ляжки и проверяла, сколько осталось до того момента, когда пальцы сомкнутся полностью. Это, конечно, было невозможно. Но я всё равно проверяла каждый раз.       — Да, Грейнджер, ты и так хорошо выглядишь, — вдруг сказала Беллатрикс, и от этого мне стало ещё хуже, потому что такие слова от неё звучали почти невозможным чудом. Учитывая, сколько раз она могла пройтись по чужому весу, это казалось… подозрительным.       Я не смогла ответить. Просто стояла и смотрела на неё, не веря. Мне казалось, что она сейчас проверяет меня. Издевается, смеется надо мной или ждёт, когда я сама себя добью.       — Я… да нет. Не может такого быть. Мне всё равно не нравится, как я выгляжу. Я не готова выступать в таком купальнике.       — Придётся, Гермиона, — сказала мадам Тонкс, подходя ближе со спины и кладя руку мне на плечо. Её прикосновение было тёплым, но это почему-то только сильнее выбило меня из равновесия. — Научись, пожалуйста, доверять своим тренерам. Никто не хочет сделать тебе хуже.       — Но я… — начала я, но договорить не успела, меня перебил немного грубоватый голос.       — Всё, Грейнджер, — Беллатрикс махнула рукой, словно отбрасывая весь этот разговор в сторону. — Не бубни и иди работай.       Мой рот приоткрылся, но потом все же закрылся. Я привыкла, что в такие моменты лучше ничего не говорить. Но как же мне хотелось хоть раз ответить ей. Вместо этого я лишь кивнула сама себе и отошла обратно на площадку. А Беллатрикс уже кричала кому-то через зал: «Натяни стопу!». Как будто я быстро ей наскучила, или она просто быстро выходила из себя и решила абстрагироваться.       После второй недели у меня постепенно начало получаться хоть что-то. Не сразу так, чтобы можно было гордиться, потому что потерь всё ещё хватало. Иногда предмет просто вылетал из рук, иногда я сама сходила или скорее падала с элемента, как будто тело решало устроить мне публичное унижение. Но чистые куски прогона стали выходить через раз, а потом и целые прогоны без потерь начали даваться чуть увереннее.       Следующие опробования проходили спокойнее, и от этого внутри становилось почти непривычно тихо. На групповых по-прежнему орали, конечно, там без этого, кажется, вообще не умели существовать, но остальные девочки всё-таки начали ловить хоть крохи похвалы. И я неожиданно поймала себя на том, что одна нормальная фраза тренера, сказанная без яда и без раздражения, действовала на меня сильнее любого шоколада. Хотелось работать ещё больше, ещё лучше стараться, ещё точнее, лишь бы услышать это снова. Особенно сильно на меня действовали слова Блэк. Мы с ней как будто с первых дней поймали некий коннект, который проявлялся в редких улыбках или даже шутках. Эти слова расползались внутри как мед, и от них почему-то хотелось не расслабиться, а усерднее оттачивать все элементы.       Но когда на меня кричали, всё ломалось сначала внутри, а потом и снаружи. Будто что-то в груди проваливалось вниз, а потом руки становились чужими, ватными, и уже не слушались так, как должны были. Я и так прекрасно видела, что не получается. Зачем тогда орать? От этого же не становилось лучше. Наоборот, я начинала бояться каждого следующего движения, и из-за этого всё валилось ещё сильнее. Я уже не исправляла ошибку, а только ждала новую.       Я замечала, что кому-то это, наоборот, помогает. Кому-то нужен жёсткий окрик, пинок под зад, команда без права на вопросы, и они после этого вдруг собираются, как пружины. Поджопники, например, на Джинни работали. Она поэтому каждый раз, злясь, придумывала новые прозвища. Закрепились, конечно, самые забавные. Я все удивлялась, как Малфой ни разу ее из зала не выгнала за споры вечные. Зато за это она и получила прозвище – Холодина. Хоть что-то смешное.       В общем-то со мной все же крики не работали. Я не железная. Мне не нужен был кнут, от которого только всё внутри сжимается. Я пряник понимала гораздо лучше. Мне нужно было не ломаться от чужого голоса, а тянуться к тому моменту, когда тебя впервые не ругают.

***

      С каждым тренировочным днём приближались не только первые соревнования, но и учебные будни. Они подкрадывалась как что-то неизбежное. Расписание обещали выложить со дня на день, и мы с Джинни уже несколько вечеров подряд доводили друг друга этим ожиданием до состояния, когда бесит буквально всё. Названия предметов я знала ещё с поступления, и, если честно, интерес на первом курсе вызывала только анатомия. Единственное, что казалось хоть немного живым среди всего этого списка. Хотелось понять, кто будет вести, во сколько это всё начнётся… хотя последнее я, кажется, уже заранее боялась узнавать.       — О, Джинни, смотри, — я даже приподнялась на локтях, когда страница наконец загрузилась. — Чёрт… Почти все пары с восьми…       Слова повисли в воздухе, а внутри сразу стало тяжело. Восемь утра – такая рань... Это издевательство. Я и так на тренировках иногда ловила себя на том, что взгляд расфокусируется, а тело работает на автомате, и только потом догоняешь, что вообще происходило. А тут нужно сидеть, слушать, не двигаться, только если записывать что-то в тетрадь. Я уже знала, чем это закончится. Скорее всего борьбой с собственными глазами, которые будут закрываться сами по себе, бесконечной зевотой и, наконец, сбитым режимом. Я на обычных уроках в школе не могла усидеть в такое время, поскольку мой совиный режим протестовал, но длинные пары, к которым я себя готовила, будет пережить еще сложнее…       — Блять… Бинс в восемь утра… — Джинни пробормотала это так, будто ей уже поставили неуд. Я повернула голову, хмурясь. История физической культуры и спорта – звучит многообещающе..       — Ты с ним знакома или по слухам живёшь? – мои брови вопросительно изогнулись от такой реакции Джинни.       — По слухам, конечно. Но Фред и Джордж фигню не скажут. Они его пары прогуливали, а потом им так влетело… Короче, он душный. Прямо эталон. Его никто не любит.       — Ммм… прекрасно…       Я снова упала на спину, уставившись в потолок на кровати. Делать ничего не хотелось. Вообще, вечер как будто растёкся, стал вязким. Учёба официально начиналась первого сентября, в четверг, а тридцать первого должно было быть собрание и общий ужин. Типа мягкий заход, чтобы мы не умерли сразу. Мы уже потихоньку морально готовились, хотя «готовились» — громко сказано. Скорее просто лежали и пытались принять факт.       С одной стороны, пар немного, значит, и экзаменов не завал, даже почти приятно звучит. А с другой — это время отрежут от тренировок. И вот это уже ощущалось почти физически, как будто у тебя забирают что-то важное, а взамен дают… какого-то непонятного Бинса в восемь утра.       Кстати о тренировках. Сборы уже также плавно подходили к концу, через два дня близилась контрольная тренировка, которая пугала меня, но уже не так сильно, учитывая прошедшие недели. Еще немного, конец второй тренировки, начало следующего дня, зарядка. Каждое утро одно и то же. Общая разминка, хореография, ОФП и работа с предметом.       На прыжках, как ранее меня выделили однажды, стали выделять чаще. Мне не хотелось лишнего внимания, но Блэк упорно продолжала ставить меня в пример... Джинни в этом поддерживала меня, говоря, что у меня действительно классные прыжки. Но это нравилось не всем.       День. Вторая тренировка и разминка на ковре. Я делала прыжки по заданию мадам Блэк – жете ан турнан, потом с прогибом и снова обычный. Вроде получалось, не уверена, что прогиб засчитали бы, но по крайней мере без заносов. Ноги сами выносили тело вверх, мышцы помнили амплитуду, которую работала почти целый месяц.       — Ой, смотрите, наша звёздочка летит!       Голос Лаванды прозвучал где-то сбоку нарочито громко. Я не обернулась, продолжая делать своё дело, но сердце уже начало колотиться чаще. Я заставила себя дышать ровно.       — А на приземлении чуть не запнулась, заметили? — продолжала она, обращаясь к своим. — Так и до травмы недалеко.       Я приземлилась после очередного прыжка, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Пальцы сжались в кулаки. Сзади послышался приглушённый смешок.       — Браун, тебе не кажется, что своими разговорами ты мешаешь другим работать? — тихо, но отчётливо произнесла я, даже не оборачиваясь. Удивительно, ведь в первые дни эта девушка даже пыталась мне помочь, не спрашивая, надо ли оно мне. Я сразу разглядела ее сучью сущность.       — А ты работай так, чтобы не мешали, — парировала она, и в её голосе прорезались ядовитые нотки. — Или только на прыжках и держишься? А с булавами, как погляжу, до сих пор нелады.       Я резко обернулась. Лаванда стояла, скрестив руки на груди, её подруги замерли рядом, ожидая реакции. Взгляд у неё был насмешливый, но в уголках губ было напряжение, которое я, к счастью, заметила. Она ждала, что я сорвусь. Ждала, чтобы я ответила что-нибудь резкое, желательно при тренерах. Я глубоко вдохнула.       — Спасибо, что следишь, — сказала я ровно, поворачиваясь обратно к ковру. — Приятно знать, что мои успехи тебя так волнуют.       Сзади повисла пауза. Потом кто-то тихо хихикнул, кажется, не из её компании. Я снова оттолкнулась, уходя в прыжок, чувствуя, как внутри всё кипит от обиды и злости.       Это был не единственный случай… После одной из утренних тренировок на последней неделе, когда нас отпустили на обед, и я почти уже выдохнула, я снова врезалась в неё. В прямом смысле. Лаванда задела меня плечом так, что я едва не впечаталась лицом в шкафчик. Отлично, ещё и синяка на пол-лица как раз к соревнованиям не хватало.       — Эй! Осторожнее надо! — я резко развернулась, чувствуя, как брови сами сходятся к переносице.       — Да? А то что? — она скрестила руки на груди и чуть наклонила голову. Она была немного выше меня, но дело было не в росте. Она пыталась выглядеть угрожающе… и это выглядело почти нелепо. Это слово ей точно не подходило. — Наша новая любимица тренеров побежит жаловаться?       — Любимица?.. — у меня даже дыхание сбилось. На секунду я просто уставилась на неё, не веря, что она это сказала всерьёз. Потом губы сами приоткрылись, но слова не нашлись. Потому что… серьёзно? Я поняла, что она пыталась выглядеть как полная дура!       — Что? Сказать нечего? — она уже давила, почти с удовольствием.       И вот тут меня дёрнуло.       — Нет. Просто понимаю, что твои старые заслуги тебе не помогут. Работать надо, как ты и говорила, — голос вышел ровным, слава Богу, но внутри уже всё закипало. — Балласт сам себя не сбросит.       Слова прозвучали чужими, но.. слишком знакомыми. Тренерскими….              Глаза Лаванды резко расширились. На долю секунды мне показалось, что она сейчас расплачется прямо здесь, между шкафчиками, со взглядами вокруг. Но нет. Она шагнула ко мне и толкнула так, что я не удержалась. Рука автоматически ушла вниз, ловя падение, локоть больно встретился с полом, и из меня вырвался короткий, предательский стон. Резкий, тупой удар отозвался вверх по руке, как будто там что-то заклинило.       Я сжала локоть, пытаясь не показать, насколько это больно.       В этот момент в раздевалку зашла Джинни. По её лицу было видно, что она ахуела от увиденного. На секунду рыжая просто зависла, оценивая картину, а потом быстро подошла ко мне, подхватывая.       — Ты как? — обеспокоенно спросила подруга.       — Я… в порядке, — слишком быстро ответила я. Я встала сама, выпрямилась, как будто ничего не произошло, и мы просто пошли на обед, не оглядываясь. Хотя я чувствовала спиной эти косые взгляды, как будто мы были частью какого-то дешёвого шоу.       Я понимала, что у Лаванды накопилось. Это было видно. Её тоже иногда выделяли, но с каждым днём всё реже. Вес стоял, упрямо, как вкопанный, когда у остальных хоть как-то, но уходил вниз. Это бесит. Я знала это чувство слишком хорошо. При этом она была реально сильной гимнасткой. Её программа смотрелась хоть не идеально, но уверенно. Вращения были чистыми и быстрыми. Ту же отвертку она крутила пять-шесть подряд, когда я с трудом выжимала из себя три, и то не всегда. На опробованиях она держалась достойно. И от этого всё становилось только хуже. Потому что проблема была не в технике. И, наверное, именно поэтому она выбрала меня.       Если честно, меня это задевало. Не сам толчок, к этому, кажется, быстро привыкаешь, а вот это постоянное, мелкое, целенаправленное издевательство. Как будто ей только и хотелось, что поднасрать мне. Я начала замечать, что девочки, которые держались рядом с ней, постепенно переставали даже здороваться со мной. Ну и ладно. Возможно, это даже к лучшему. Жизнь сама чистит окружение. Избавляет от мусора, как говорится.       Кстати о мусоре. Мы с Джинни на днях сгрузили все накопившиеся фантики её братьям, а те уже по своей отработанной схеме всё это куда-то дели. Хоть где-то система работала идеально. Надо будет поучиться у них этой выверенной стратегии, чтобы потом не попасть впросак, когда будем доучиваться на старших курсах.       В общем постепенно жизнь тут налаживалась и появлялись связи. Все шло своим чередом, я уже привыкла к бешенному темпу, который тут был базой. На обеде мы часто стали общаться со старшими курсами, хотя сначала было безумно страшно к ним подходить. Но так вышло, что мы случайно столкнулись с третьим курсом фигуристов, которые быстро шли обедать. Среди них была Дора Тонкс. С этой спортсменкой с цветными волосами, которая была дочерью мадам Тонкс, я даже умудрилась сдружиться. Она ненавидела свое имя, чему я немного забавлялась, но все-таки не называла ее Нимфадорой.       Сегодня она плюхнулась на свободное место напротив нас с такой грацией, будто всю ночь тренировалась, а не спала. Фиолетовые патлы торчали в разные стороны, под глазами залегли тени, но взгляд оставался живым, цепким.       — Чего такие кислые? — спросила она, начиная есть с такой скоростью, будто боялась, что тарелки сейчас отберут. — Предстартовая лихорадка?       Я отложила вилку, чувствуя, как внутри снова шевельнулось что-то неприятное.       — Скорее предстартовый ужас, — призналась я. — Я вообще не представляю, как это здесь проходит. В прошлой школе соревнования были… ну, местного масштаба как будто. А тут судейство, наверное, совсем другое?       Дора хмыкнула, отправляя в рот помидор черри.       — Судейство, Гермиона, — она подняла палец с обкусанным ногтем, изображая тренерский тон, — штука мутная. Особенно на внутренних. Там свои сидят, ну то есть наши из академии. У вас Малфой, Блэк, мать моя. — Она кивнула в сторону преподавательского стола, где тренеры пили чай, не глядя в нашу сторону. — Они тебя каждый день видят, знают, сколько ты пашешь. Это плюс и минус одновременно.       — В смысле? —Джинни, которая в этот момент пыталась незаметно стянуть у Рона картофельную запеканку, тут же забыла про еду и повернулась к Доре с таким же жадным любопытством. — Они же нас судить будут? Это не… ну, типа не предвзято? Дора усмехнулась, и в этой усмешке вдруг проступило уставшее понимание, что мы нихрена не понимаем.       — Предвзято, Уизли. Всегда, когда свои соревнования. — Она откинулась на стуле, скрестив руки на груди. — Но не так, как ты думаешь. Им выгодно, чтобы мы выглядели хорошо. Академия — это их лицо. Если мы лажаем, то они лажают. Так что завышать не будут, но и за каждую мелкую потерю не сожрут. — Её взгляд скользнул по мне, задержался, она стала серьёзнее. — Если только ты не начнешь трястись как осиновый лист. Судьи вообще чувствуют, когда спортсменка боится. К тому же будут и приезжие. Правда их немного, но это не так важно.       Я сжала вилку так, что пальцы побелели.       — А как… не бояться?       — Никак, — Дора пожала плечами, и это движение было таким легким, будто она говорила о погоде. — Боишься — значит, не дура. Все боятся. Даже Малфой младший боится, хоть и строит из себя ледяного принца, подражая матери. — Она кивнула в сторону стола, где Драко сидел с непроницаемым лицом, аккуратно нарезая курицу. — Но есть разница: кто-то в эту дрожь уходит и валится, а кто-то использует. Адреналин — штука сильная. Если его в нужное русло направить…       Я промолчала. В голове таились тревожные мысли, я не знала, как от них избавиться, но мне очень хотелось. Адреналин в моем случае работал не во благо, а в минус. Всё время мне казалось, что я все испорчу. Дора смотрела на нас долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг подалась вперед, опираясь локтями на стол, и её голос стал тише.       — Первые старты — это всегда ад. У всех в голове включается режим «а что, если я сейчас всё проебу». — Она хмыкнула, словно читая мои мысли. — Даже у тех, кто потом олимпийские медали получает. Я на своих первых соревнованиях здесь вышла на лёд и забыла программу. Просто вылетела из головы. Стояла как дура, музыка играла, а я пыталась вспомнить, с какой ноги начинается дорожка шагов.       — И что было? — Джинни сбоку заржала. Ей похоже было совсем не страшно, а даже весело.       — А ничего. Мама — мадам Тонкс, — она сделала ироничное ударение на «мадам», — потом сказала: «Ничего страшного, в следующий раз просто будешь с Регулусом до ночи работать, пока не запомнишь каждое движение». И всё. Никто не умер, — Дора пожала плечами, — но тогда я рыдала в раздевалке полчаса, тушь по щекам размазалась. Выглядела как настоящий панк. Хотя сейчас смешно.       — Ты тогда ещё красилась как панда, — сонно заметила её соседка-фигуристка.       — Заткнись, Мили, — беззлобно огрызнулась Дора. — А вообще когда выйдешь на ковер, не думай про оценки. Не думай про то, что Малфой сидит с ручкой. Вообще ни о чем не думай. — Она сделала паузу, и в её темных глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Представь, что ты уже все сделала. Что ты дома, в своей комнате, закрыла глаза и прокручиваешь программу в голове, и там у тебя всё получается чисто. Мускулы запомнили, им плевать, кто на них смотрит. Просто дай им делать свое дело. Это просто еще один прокат. То есть прогон.       — А если я забуду связку? — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Если встану и… пустота?       Джинни ободряюще сжала мое плечо. Тонкс же просто фыркнула.       — Тогда импровизируй, ха-ха. А не стой столбом, как я в свое время на льду. Главное — не останавливаться. Упал предмет — подними, улыбнись, продолжай. Судьи больше любят тех, кто выкручивается, чем тех, кто всем лицом показывает свою неудачу. — Она вдруг посмотрела куда-то за мою спину, и её лицо на секунду стало задумчивым. — Моя мать рассказывала, как одна гимнастка на отборе на чемпионат потеряла ленту в самом начале, а закончила с улыбкой и без единой ошибки, потому что не растерялась. Ей баллы конечно снизили, но на следующий год она уже была в сборной. — Дора пожала плечами, возвращаясь к своему салату, но я успела заметить, как уголок её губ дрогнул. — Так что не парься. Сделала, что могла. Остальное — не твоя забота.       Мы ели молча, каждый обдумывал что-то свое. Я тряслась в мыслях о соревнованиях, Дора быстро ела, как будто торопилась куда-то, Джинни прикрыла глаза.       — Ладно, давайте, мелюзга, удачи! – Тонкс быстро поднялась, унося с собой поднос и растворилась в толпе старшекурсников. Я перевела взгляд на Джинни. Та жевала хлеб, задумчиво глядя в сторону, куда ушла Дора.       — Она чутка странная, — сказала я.       — Да, — согласилась Джинни. — Но мне кажется, она права. Насчет того, чтобы не думать.       — Легко сказать, — вздохнула я, вспоминая, как на первом опробовании у меня тряслись колени так, что я едва стояла.       — А ты попробуй, — рыжая пожала плечами с такой невозмутимостью, будто предлагала попить чаю. — Хуже точно не будет.       Я хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Потому что она была права. Хуже — это когда боишься настолько, что перестаешь чувствовать свое тело. А если уже ничего не чувствуешь, терять нечего. Я посмотрела в сторону преподавательского стола. Беллатрикс что-то говорила Нарциссе, жестикулируя. Просто еще один прогон. Я повторила про себя слова Доры. В том же зале, с той же музыкой.       Поверить в это было сложно. Но хотя бы попробовать можно.       Вообще Дора много чего рассказывала нам про преподавателей, про сборы и соревнования, которые проходили в академии и за ее пределами, пока мы общались за столом. Мне понравилась информация о том, что иногда сборы проходят за границей. Говорила, что они все вместе ездили на базу Дурмстранга и тренировки там были очень суровыми. Я думала: «Что может быть суровее Хогвартса?». Это был крупный спортивный университет где-то на севере, я не вдавалась в подробности, но он, оказалось, предоставляет еще больший выбор направлений обучения. А соревнования в Махотокоро и фотографии оттуда были моей отдельной любовью. Кажется, что я и сама теперь мечтаю туда съездить. Но я не была фигуристкой, как Дора, так что не знаю даже, была бы у нас возможность туда съездить?       Это и не важно сейчас. Если скажут, значит поедем. Нет – нет.

***

      Последнее опробование, а вернее – контрольная тренировка прошла на удивление хорошо. Не идеально, конечно, потому что идеальных дней у меня, кажется, вообще не бывает. Но я хотя бы не запорола вообще все подряд. Это уже ощущалось почти как победа. Пару раз мяч всё равно предательски ускользал, а булавы по-прежнему оставались чем-то вроде личного наказания вселенной, но в целом я держалась. И от этого внутри стало как-то тише. Не эйфория, естественно, зато просто впервые за долгое время не хотелось срочно провалиться сквозь пол после собственного провала.       Когда мадам Малфой даже похвалила меня, сказав, что я стала двигаться по площадке заметно лучше и шире без этой вечной скомканности, я едва не уставилась на неё в полном недоумении. У меня чуть челюсть не отвисла от этих слов. Мне захотелось зацепиться за это, спрятать куда-то под рёбра и таскать с собой как талисман. Надо было удержать это состояние, не растерять в первый же день. Это были сподвижки, которые радовали очень сильно, что я не могла удержать улыбку внутри. Она сама растягивалась на лице.       Командные костюмы всему первому курсу уже пошили, а наши купальники и платья для фигуристов всё ещё дорабатывали. На примерке ткань была пока без росписи и без страз, но даже так уже смотрелась красиво, и я поймала себя на том, что рассматриваю её почти с жадностью. Только вот купальник без юбки всё равно смущал меня до чёртиков. Я никак не могла привыкнуть к мысли, что в нём придётся выйти не только на примерку, а потом еще и на площадку.       Последний тренировочный день перед учебными буднями оказался куда легче предыдущих. Сборы уже по сути, подошли к концу, и сейчас мы просто дорабатывали всё в обычном темпе, без того зверского надрыва, который последние недели выжимал из нас все соки. После жёстких тренировок эти занятия казались почти человеческими, и от этого внутри даже появлялось что-то похожее на благодарность. Я шла по залу менять предмет и впервые за долгое время не чувствовала себя выжатой тряпкой.       Вечером состоялось собрание. Нам рассказали, как теперь будут проходить тренировки и учеба, похвалили некоторых за хороший прогресс на сборах. Я, к счастью, в этот список не попала, а то Лаванда еще бы и к этому придралась. Хотя, мне бы хотелось услышать эти добрые слова похвалы, которые дали бы мне еще один буст.       Потом нас отпустили на ужин. Когда мы вошли в Большой зал, я сразу заметила новые лица за учительскими столами. Несколько хмурых мужиков, пара приветливых тётенек, от этой странной компании веяло тем самым ощущением начала чего-то нового, немного торжественного и немного пугающего. Всё вокруг уже было не про сборы, а начинало становиться настоящей академией.       — Дорогие спортсмены, — начала директриса, постучав ложкой по стакану, чтобы привлечь внимание, — завтра начинается ваш первый учебный день в этом году. Мы всем тренерским составом желаем вам лёгкой учёбы и надеемся, что она не помешает вам тренироваться так же усердно. Набирайте баллы для вашей команды. Победит сильнейший.       Она говорила про баллы факультета, на который мы поступили. Каждый из нас, работая на парах, мог приносить очки в общую копилку, чтобы потом побороться за Кубок школы. Идея казалась неожиданно увлекательной, будто нас не просто загнали в режим, а ещё и придумали дополнительный повод не лениться. Как будто учёба вдруг стала частью соревнования, а это уже звучало куда интереснее, чем просто скучные лекции.       Потом каждый тренер сказал по паре слов. Вишенкой на торте, разумеется, стали пререкания Блэков между собой.       — Ребята, желаю вам хорошего настроения на учёбе, поменьше уставать и побольше отдыхать, — с самым невозмутимым видом выдал месье Блэк старший. Близнецы Уизли даже засвистели на этих словах. Я едва не рассмеялась вслед за ними.       Следом поднялась мадам Блэк.       — Спасибо, месье Блэку, за эти вдохновляющие речи, но вы пришли сюда не булки мять и не отдыхать, а тренироваться. Без усталости тут никак. Успехов!       — Да, мадам Блэк, булки мять можно только за столом, — тут же отозвался он с улыбкой, — если только вы в зале не занимаетесь поеданием сладостей.       — Они, к вашему сведению, запрещены.       — Правда? — он сделал нарочито удивлённое лицо и приподнял брови, качая головой. — Не знал.       Зал уже вовсю смеялся, пока директриса не вмешалась и не вернула всем хоть какое-то подобие порядка.       — Что ж. По традиции, — она приподняла руки, и все тут же замолчали, а взгляд сам собой метнулся к мадам Тонкс, — да начнётся пир!       И вот в этот момент меня неожиданно накрыло каким-то лёгким, почти светлым волнением. Я оглянулась вокруг и вдруг поняла, что мне правда хорошо. Все улыбались, переговаривались, желали друг другу приятного аппетита и удачи. И я тоже улыбалась, потому что впервые за долгое время не думала о том, что завтра будет тяжело. Завтра начиналась учеба. И, как ни странно, мне уже хотелось в неё нырнуть.

***

      Первый учебный день начался рано. Мы с Джинни с трудом поднялись по будильнику, потому что вчера после ужина и небольшого праздника, если его можно таковым назвать, легли ужасно поздно. Весь вечер мы болтали без умолку.       Быстрые сборы, одежда, сбор сумки, завтрак. И вот мы уже сидели в лекционном зале на нашей первой паре. Джинни умоляла меня пойти за задние парты, там где сидели наши друзья – Драко, Блейз, Тео, но я считала, что нужно хотя бы на первые пары сесть поближе. Мы сели за вторую парту справа с краю.       — Добрый день, первый курс, — раздался голос вошедшего.       Серьезный дяденька с усиками прямо под носом звучал, если честно, как-то… как будто будет много придираться, даже если ошибок нет. В этот же момент прозвенел звонок, который известил о начале первой пары в этом году.       — Меня зовут Катберт Бинс, я являюсь профессором с кафедры теоретической подготовки. Вот моя электронная почта, — он написал размашистым и ровным почерком на доске, — а также номер телефона по срочным вопросам. Надеюсь, конечно, что у вас их не возникнет. Что ж, давайте с вами тоже познакомимся, чтобы я знал, с кем разговариваю. У меня тут есть список, давайте отметимся.       Он начал перечислять каждого с каждой группы первого курса. Когда длительная очередь дошла до меня, я подняла руку. И чем больше он говорил своим монотонным голосом с какой-то язвительностью внутри, тем больше мне казалось, что он доставит нам проблем. Он был противным – это было моим первым впечатлением.       — Так, хорошо. Обсудим организационные вопросы. В течении семестра я требую полное посещение всех пар, записи лекций, также у нас будут проходить семинарские занятия с каждой группой отдельно, на которых от каждого потребуется подготавливать доклады. Их мы будем обсуждать. Темы будут такими, которые мы не успели обсудить на лекциях. В случае, если вы пропустили занятие, требуется его отработать. Мне не важно уважительная причина или нет. При несоблюдении этих пунктов допуска к экзамену у вас не будет.       Я посмотрела на Джинни, которая похоже уже долго смотрела на меня с лицом «я же говорила». Я нахмуренно выказала отвращение, указывая глазами на препода. Выглядел как дедок, и был отвратительным, язвительным, неприятным. Теперь я понимала, о чем говорила Джинни, да и наконец-то ее братья сказали непреувеличенную правду.       — Ну что ж, приступим. — Он отложил список в сторону и окинул аудиторию долгим, неспешным взглядом, словно проверял, все ли успели сделать свои лица достаточно внимательными. — Тема сегодняшней лекции — «Физическая культура в Древнем мире». Я, разумеется, прекрасно понимаю, что большинство из вас ждало чего-то вроде картинок из мультфильмов про гладиаторов или очередного пересказа мифа про Геракла. Но у нас, к сожалению, или все-таки к счастью, не кружок любителей истории. И раз уж вы оказались в аудитории института физической культуры, вам придётся усвоить одну простую вещь: ваши личные представления о том, как все было, меня не интересуют.       Он нарочито медленно прошелся вдоль стола, наблюдая, как некоторые инстинктивно опускают глаза. Я пока что просто наблюдала за его противной миной и уже понимала, что на экзамене у него будет нелегко, если он не будет ставить автоматы… Надежда есть, даже если он об этом не упомянул...       — Итак, Древний мир. Первобытное общество, древнейшие цивилизации Востока, Греция, Рим. Казалось бы, что может быть проще? Все знают про Олимпийские игры, все слышали про спартанцев. — Бинс сделал театральную паузу и сложил руки на груди. — Вот только, когда я начинаю спрашивать хоть что-то за пределами школьного учебника, выясняется, что из пятидесяти человек ровно двое могут внятно объяснить, чем афинская система воспитания отличалась от спартанской, а остальные сорок восемь мучительно вспоминают, где они видели это в интернете, и надеются, что я не замечу их списывание на коленке.       Он усмехнулся. Мне захотелось смыть с себя его речь. Меня как будто с каждым новым словом окатывали грязью, что даже слушать уже не хотелось. Прогуливать его пары? Да, это выход, определенно… Но недопуск?... Он взял мел и начал выводить на доске даты и названия. Через некоторое время он обернулся и постучал мелом по доске.       — Откройте тетради и запишите план лекции. И постарайтесь, чтобы ваши записи потом можно было прочитать. Это будет полезно, когда начнётся самостоятельная работа, а вы вдруг вспомните, что я всё это рассказывал, а вы решили, что запомните на слух.       Противно… Отвратительно…

***

      Остальные же преподаватели, с которыми мы знакомились в течении этой и следующей недели казались мне туповатыми… Профессор Квиррелл был как будто социофобом, который не может связать двух слов. Хорошо, что он вел Безопасность жизнедеятельности, как в школе, что ничего особенно важного не рассказывал.       Профессор Локонс вел Основы медицинских знаний и доврачебной помощи, но казался вообще несведущ в этой теме. Говорил общими фразами и часто ссылался на учебник. «Кому интересно прочитаете поподробнее и на практике покажите всем нам» – его любимая фраза.       – В моей практике был случай, кстати говоря, – профессор Локонс откинулся на стуле, сверкая белоснежной улыбкой, – юный пловец чуть не захлебнулся, а я всего одним движением… – Он картинно взмахнул рукой. Я опустила глаза в конспект. Если бы он хоть раз упомянул, как отличить вывих от перелома, может, я бы слушала внимательнее. Но его истории были похожи на обложки дешёвых романов. Как и его учебники, по которым мы занимались. Откуда он только берет все эти истории? «Я зажал рану на шее хоккеиста и только поэтому его успели спасти.» – я слышала об этом случае, но что-то не припомню, чтобы видела там блондина, зажимающего глубокий порез, из которого фонтанировала кровь.       Одна профессор Стебль радовала. Анатомия человека — вот где была польза не только для будущих медиков, но и для нас, кто собирался тренировать. Чтобы не травмировать спортсменов, чтобы понимать, как работает тело. Она рассказывала так увлечённо, что я забывала об усталости, забывала о предстоящих соревнованиях, просто слушала и записывала каждое слово.       Но в остальном… тренироваться мне нравилось все-таки больше. Это не изменилось даже здесь, даже когда предметы стали профильными. Я всё реже играла в мобилки, книги вообще забросила, потому что на них не хватало ни сил, ни времени. Зато в зал я ходила с желанием, которого у меня не было даже в лучшие времена у Кэрроу.       Теперь каждый день после пар, ровно в два часа дня, у нас были тренировки. Те, кто освобождался раньше, шли в зал раньше. У тренеров, естественно, было наше расписание, и получать втык никто не хотел. Общих разминок не было, но по приходу в зал мы подходили к тренерам и нам говорили:       – Сегодня с ОФП.       Или:       – Сегодня начните с хореографии тут у станков.       Это было гораздо удобнее. Размялся – на прыжки, распрыгался – берешь предмет и пашешь, пока не сойдут семь потов. И только, когда сдал всё, идешь отдыхать. Это мало чем отличалось от тренировок в моей прошлой бригаде. Но я не перестану говорить о том, что тут больше внимания к каждому.       Неделя медленно, но верно подходила к концу. А вместе с ней приближалось то, о чём я старалась не думать – первые соревнования. Меня никто не спрашивал, готова ли я, хочу ли. Суббота и воскресенье уже ждали, разинув пасть, как самый страшный лесной зверь.       Я лежала в темноте, уставившись в потолок. Джинни давно уснула, её дыхание было ровным, спокойным, как у младенца. Завидую.       Сон не шёл. Мысли крутились в голове. Первый выброс, ловля, равновесие. Не потерять бы... В голову лезли картинки падений, я тут же отмахивалась от них, как от назойливых мух, и переделывала этот кусок в голове чисто. Потом дорожка, снова выброс, мастерство, ловля, поворот… потом…       Я перевернулась на бок, сбиваясь. Села на край кровати, обхватив колени руками. В груди теснилось что-то тяжёлое. Слова Доры всплыли в памяти: «Представь, что ты уже всё сделала».       Я закрыла глаза и попыталась. Представила ковёр, свет, тишину перед музыкой. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставляла себя дышать. Вдох, выдох. Я уже всё сделала. Я уже вышла и отстрелялась.       Не знаю, сколько прошло времени. Я то проваливалась в тягучую полудрёму, то выныривала обратно, сбивая простыни. Снились какие-то размытые тренировки, опробования, где я теряла предмет, спотыкалась о швы ковра, падала. Кошмар. Все возможные ужасы выступления прокрутились во сне, как на старой пленке. А потом наступила тишина. Когда все страхи вышли наружу, когда я провалилась в них с головой, наступило спокойствие. Глубокая и бездонная пустота, где не было ни ковра, ни судей, ни тренеров. Я не помню, как уснула. Но в какой-то момент просто перестала ворочаться, и сон накрыл меня, как тёплая вода.