Break Me Down and Build Me Anew

Чанбин вздыхает, когда глядит на красные «57%», зыркающих на него с листа. Это уже его второе проваленное задание, и если он завалит ещё одно, то рискует провалить и сам курс. Он откидывается на спинку стула и устало потирает глаза. Он не тупой, ему по нраву думать, что он достаточно умён, ну, хотя бы достаточно соображает где надо. На него не похоже, чтобы он просто не понимал понятие, но несколько недель подряд его разум просто-напросто отвергал обработку нового раздела курса. Он молился каждую ночь перед учёбой, прося Бога благословить его концентрацией, необходимой хотя бы для успешной сдачи экзамена. К сожалению, Бог может сделать для него лишь немногое, и разум Чанбина по прежнему рассеян, слова расплываются по страницам и складываются в бессвязную ахинею. — Не кори себя, Бинни, — похлопывает его по плечу сидящий рядом Джисон. Чанбин опускает глаза на «93%», обведëнные на листе Джисона. — Легко тебе говорить. Щёки Джисона наливаются краской. Он не из тех, кто хвастается своим интеллектом, легко получает высокие баллы, даже толком не занимаясь. Чанбин без понятия, как ему это удаётся – запоминать информацию, не переваривая её. Он умный, даже если пытается это скрыть. Чанбин завидует этому. — Серьёзно, Чанбин. Это сложное понятие. Если хочешь, я знаю кореша, который может помочь, — предлагает Джисон. Чанбину отчасти не легче, и он с горечью посматривает на лист Джисона. — Почему ты не можешь помочь? Джисон извиняюще хмурит брови. — Сорян, в последнее время у меня плотный график, иначе, ты же знаешь, я бы обязательно помог тебе. Чанбин отрывает взгляд от листа Джисона, его живот скручивается от чувства вины, и он подавляет свою зависть. — Знаю, спасибо, Сон. Я просто не знаю, могу ли я сейчас позволить себе репетитора. Ещё одна вещь, которой Бог решил не благословлять его в последнее время. И хотя это не ложь, Чанбину ненавистна сама мысль о том, чтобы обратиться к кому-то за помощью. Он должен быть в состоянии сам разобраться со всем этим. — Я могу потрещать с ним, что-нибудь, да придумаем, — обещает Джисон, умоляя его. — Давай, Чанбин. Я знаю, тебе не в кайф обращаться за помощью, но я также знаю, что тебе тяжело. Чанбин прижимает ладонь ко лбу и вздыхает. Другая рука инстинктивно тянется поиграться с цепочкой, пальцы обвиваются вокруг нательного крестика, прижатого к коже. Скромность – то, что укоренилось в его голове с юного возраста в стенах их местной церкви. Он отчётливо помнит, как их пастор без умолку разглагольствовал о том, что даже сын Божий оставался скромным, несмотря на то, что был освободителем их всех. Он не только помогал другим, но и позволял другим помогать себе. Он никогда не ставил себя превыше других, а наоборот, считал себя равным. Последователь Бога должны брать пример с его сына и не позволять собственной гордости ослепить себя. Ослепнуть – значит сбиться с пути, проложенного для вас Богом. Чанбин обнаруживает, что медленно кивает, отводя пальцы от крестика. — Хорошо. Джисон улыбается и называет имя и номер своего друга, утверждая, что тот просто волшебник с числами и даже помог Джисону разобраться в некоторых запутанных для него аспектах. Чанбин вводит контакт в свой телефон и, поблагодарив друга, уходит с обещанием связаться с другом Джисона позже.

***

В итоге, первым ему написал друг Джисона. Чанбин почти забывает об этом, идя на очередное занятие и погружаясь в работу, как учебную, так и другую. Когда он возвращался домой со смены, то почувствовал, как его телефон прожужал в заднем кармане, и вытащил его. В ответ ему высветилось уведомление с Kakaotalk. linoring🐈‍: здравствуй! это друг джисона минхо. он рассказал мне, что тебе нужна помощь с матанализом? Чанбин удивлённо моргает, не ожидая, что Минхо напишет ему первым. В какой-то мере он благодарен тому за это, ведь ему было бы неловко первому протягивать руку и признаваться, что нуждается в помощи. dwaekki: привет! да, я был бы признателен за помощь linoring 🐈‍: вот поэтому я тут :) linoring 🐈‍: можно глянуть на твоё расписание для сверки, когда мы оба будем свободны? dwaekki: можем для начала обсудить расходы? с деньгами слегка туговато… linoring 🐈‍: не парься по этому поводу сейчас, джисон сказал мне, и я понимаю, как тяжело приходится бедным студентам колледжа Бедный. Одно это слово окончательно сносит сдержанность Чанбина, в отличие от многих лет, проведённых за прослушанными разглагольствованиями пастора о грехе гордыни. Забавно, как устроен мир. dwaekki: аха, спасибо, я пришлю тебе своё расписание через пару секунд dwaekki: [изображение прикреплено] linoring 🐈‍: ты такой занятой парниш. я свободен во вторник около 3 часов дня, если не возражаешь, там начнём dwaekki: да, сойдёт. есть какое-то конкретное место, где ты хочешь встретиться? linoring 🐈‍: вообще, я работаю в библиотеке в кампусе, мы можем там встретиться, как только закончится моя смена dwaekki: хорошо, спасибо! linoring 🐈‍: пустяки :)

***

Чанбин почти никогда не посещает библиотеку кампуса. Он никогда не был заядлым чтецом – сидеть часами напролёт, уткнувшись в страницы книги, было не его забавой. Если ему нужно было что-то прочитать или изучить, он делал это в свободное время, а не в душной тишине библиотеки. Заходя в библиотеку во вторник днём, он чувствует себя немного не в своей тарелке. Он сжимает лямку на спине и сканирует помещение, окидывая взглядом шевелюры и работы, разложенные на столах у входа. Сначала он не видит Минхо, ему приходится идти между стеллажами с книгами в маленький уголок библиотеки, но когда он находит Минхо, то сразу же узнаёт его. Он встречал Минхо раз или два, помнит, как был на мгновение поражён его красотой, а затем очарован его мягким, успокаивающим голосом и с несущей в себе нежностью. Видимо, даже первые встречи с Минхо не сделали его устойчивым, и он снова и снова замедляет шаг, когда замечает этого человека. Чанбин видит только его профиль с места, где сидит Минхо, но почему-то от этого только ещё хуже. Минхо пока не замечает его: взгляд прикован к книге, лежащей перед ним, ресницы трепещут из-за очков, которые уже начали спадать на край его идеального носа. Даже с расстояния его тонкая костная структура вызывает восхищение: линия подбородка и высокие скулы подчёркивают острые черты его лица. Он, должно быть, почувствовал на себе взгляд Чанбина, потому что вдруг отрывается от книги и смотрит в сторону, моргая, на Чанбина. Его губы извиваются в дружелюбной улыбке, а глаза изгибаются почти по-кошачьи. Он машет Чанбину, и мозг Чанбина активизируется и заставляет его ноги снова начать движение. Он садится рядом с Минхо, ставит рюкзак на пол и улыбается ему. — Привет. — Здравствуй, — приветствует его Минхо тем же мягким голосом, который запомнился Чанбину. — Как дела? — Оу, да пойдёт, если не считать того, что я вот-вот завалю матанализ, — сухо усмехается Чанбин. Улыбка Минхо превращается в извиняющуюся. — А. Ну, что ж, надеюсь, я смогу это исправить. — Джисон говорит, что ты очень хорош в матеше. Фактически, Джисон мог рассказать о Минхо много хорошего, но Чанбин сфокусировался только на частях, имеющих значение. Минхо слегка моргает, робко опуская глаза. — Ну, я изучал матанализ в прошлом году, так что материал знаю как на зубок. Он просто любезничает. — Он снова смотрит на Чанбина и наклоняет голову к книге, лежащей перед ним. — Хочешь сразу начать или немного подождать? Я знаю, что ты только с занятий, и мне не хочется тебя ещё больше утомлять. Чанбин слегка улыбается на это, оценив доброту Минхо. — Да нет, спасибо. Я просто хочу разобраться со всем этим. Минхо смеётся, легко и сладко, как весенний день. — Уверен, у тебя всё получится. Тогда давай начинать. Они сидят почти два часа, размышляя над различными уравнениями и правилами, Минхо деликатно указывает Чанбину на ошибки в предлагаемых им задачах. Чанбин едва сдерживает растущее разочарование, когда Минхо находит один изъян за другим в его работе, сжимая в руках крестик и бормоча молитвы, чтобы не сломаться окончательно в публичной библиотеке на глазах у незнакомого человека. Со временем ему начинает казаться, что он никогда ничего не поймёт, стресс кипит в его груди, пока вдруг Минхо аккуратно не закрывает книгу и не улыбается ему. — Думаю, хватит на сегодня, — объявляет Минхо, откладывая карандаш. Чанбин борется с порывом вздохнуть. Минхо действительно во многом ему помог, но вот всё равно кое-что да не получается, мелкие ошибки так и встречаются в работе. — Хорошо, — соглашается он, живот неприятно скручивает. Они молча начинают собирать свои вещи, и Чанбин нарушает тишину только для того, чтобы поблагодарить Минхо за помощь. — Да пустяки, — легко отвечает Минхо, пожимая плечами. — Как думаешь, мы могли бы позаниматься в это же время в четверг перед твоей следующей контрольной? Чанбин мысленно стонет. Следующая контрольная будет в пятницу, а он почти не готов. — Да, сойдёт, — бормочет Чанбин, проводя рукой по волосам. Как, ради всего Святого, он должен успеть всё это до пятницы? — Эй, — неожиданно произносит Минхо. Он кладёт одну из своих крошечных рук на плечо Чанбина, пальцы едва выглядывают из-под свитера. Чанбин чуть не вздрагивает от прикосновения, по коже пробегает электрический разряд. Наверное, свитер Минхо пропускает статическое электричество. — Не переживай так сильно, хорошо? Чанбин кивает, ещё раз благодарит Минхо, прежде чем разойтись, направляясь домой на ночь.

***

Мягкие руки пробегают по изгибам его талии, нежно сжимая, после продолжают своё путешествие вверх, стягивая с Чанбина футболку. Чанбин извивается под тяжестью тела на своих коленях, глаза зажмурены и голова откинута назад, весь вялый. Тяжесть веса смещается на его коленях, вызывая боль чуть ниже барьера одежды, от трения с его губ срывается стон. Над ним раздаётся нежный смешок: — Чанбинни. Губы прижимаются к его шее, нестерпимо тёплые на его коже. Его руки бездумно хватаются за всё, что только попадается, цепляются за кусок ткани и подтягивают к себе, притягивая накрывшее его тело ближе. Ещё один смешок. — Чанбинни, открой глазки. Позволь мне взглянуть на тебя. — Чанбин открывает глаза, обнаруживая знакомый кошачий взгляд в нескольких сантиметрах от себя. Глаза, обычно скрытые за очками, поразительно тёмные, окутанные желанием, которого Чанбин прежде никогда не видел. Улыбка на его лице как всегда, сладка, но за ней скрывается что-то хищное. — Оу, какой же ты милый. Минхо подчёркивает свои слова очередным толчком в бёдра Чанбина. Чанбин неосознанно приподнимает бёдра навстречу ему, тихонько всхлипывая от трения. — М-Минхо. Минхо обхватывает его лицо руками, большим пальцем проводя по губам Чанбина. — Блядство, я должен был давно это сделать. Ты так прекрасен. Бёдра Чанбина снова дёргаются, и на этот раз стонет уже Минхо, трепеща ресницами и приоткрывая губы. Чанбин не может оторвать взгляд от их нежного вида. — Продолжай в том же духе, — побуждает его Минхо. Руки Минхо продолжают исследовать тело Чанбина без каких-либо чётких целей. У Чанбина мурашки от его прикосновений, слушая мягкие наставления Минхо и продолжая двигать бёдрами, гоняясь за трением между ними. В глубине живота закипает жар, нарастая до чего-то такого, чего он раньше прежде не испытывал. Звуки, издаваемые Минхо, смущают его, но Минхо не сводит с него глаз, впитывая каждый сантиметр кожи, каждый звук, срывающийся с его губ. — Я… Минхо, — хнычет Чанбин. — Пожалуйста. Он не знает, о чём умоляет, он просто знает, что хочет большего. Он хочет, чтобы Минхо продолжал это, продолжал прикасаться к нему, продолжал разжигать в нём этот жар, пока он не поглотит его целиком. — Тсс, я знаю, — успокаивает его Минхо. — Я сделаю тебе хорошо, обещаю. Просто продолжай делать то, что делаешь, ты такой умничка, малыш. У Чанбина голова кругом от этого ласкового обращения, он зацикливается на том, как нежный голос Минхо произносит это слово. Его руки вцепляются в мягкую ткань свитера Минхо, отчаянно пытаясь не улететь в другое измерение, пока он разваливается на кусочки от действий Минхо. Он слушает очаровательные вздохи Минхо при каждом прикосновении его бёдер к бёдрам Чанбина, не в силах оторвать взгляд от губ Минхо. — Минхо, мож… можно… — Он замолкает, внезапно почувствовав себя неуверенно. — Что такое? — ласково спрашивает Минхо. — Ты можешь спросить. Чанбин сглатывает. — Я хочу поцеловать тебя. Губы Минхо подрагивают. — Тогда поцелуй меня. — Я, эм, ещё ни разу ни с кем не целовался, — тихо признаëтся Чанбин, опуская глаза. Минхо склоняет голову набок и приостанавливается в своих движениях. — Можем тогда не целоваться, если тебе это некомфортно. Мы не будем делать того, чего ты не хочешь. Руки Чанбина крепко сжимают свитер Минхо, в штанах пульсирует от внезапного отсутствия трения. — Прошу, не останавливайся. Я хочу поцеловать тебя. Прям сильно хочу. Просто… не знаю как. Минхо хмыкает, ласково поглаживая его щеку большим пальцем, что удивительно нежно контрастирует с тем, как он одновременно грубо толкается в Чанбина, заставляя его вскрикнуть. — Какой из меня учитель, если не научу тебя чему-то новенькому? — воркует Минхо, соприкасаясь носом с его. У Чанбина перехватывает дыхание, когда чувствует, как губы Минхо едва касаются его собственных. — Просто делай то, что тебе по кайфу, лады? Чанбин кивает и нерешительно наклоняется вперёд, наконец-то прижимаясь губами друг к другу. Губы Минхо ощущаются как рай, нежно двигаясь напротив его губ. Чанбин неуклюже встречает его посередине, до одури двигая губами в такт с губами Минхо. Минхо продолжает потираться о его колени, глотая звуки, издаваемые Чанбином. Чанбин задыхается во рту Минхо, двигаясь бёдрами без всякого чувства ритма и рифмы. Минхо пользуется тем, что губы Чанбина приоткрыты, скользит по ним языком и облизывает его рот. Чанбин стонет и плавится под Минхо, жар в животе становится невыносимым. — Ты близко, хм? — спрашивает Минхо, но по мягкому изгибу его губ Чанбин не уверен, что его вопрос по существу. Он не совсем понимает, о чём спрашивает Минхо. Он чувствует, что близок, но к чему именно, он точно не уверен. Близок к краю. Близок к тому, чтобы рассыпаться по швам. Близок к тому, чтобы растечься лужей прямо здесь и сейчас. Но, возможно, он уже свалился с края. Возможно, его уже развалили, кирпичик за кирпичиком. Возможно, он уже растаял от нежного прикосновения Минхо. — А ты? — спрашивает Чанбин в свою очередь, всё ещё не зная, что ответить. Минхо легонько посмеивается, беря лицо Чанбина обеими руками и прижимаясь к его губам в сладком поцелуе. — Уже близко. Ты так хорош для меня, — мурлычет он. Чанбин краснеет от похвалы. Он чувствует что-то на подобии гордости, лицезрея, что Минхо так же страдает от этого, как и он сам. Он хочет, чтобы Минхо тоже было хорошо, хочет быть хорошим для Минхо. Губы Минхо снова находят путь к его шее, покусывая и посасывая чуть ниже уха. Его руки снова спускаются по груди, скользя по соскам и заставляя Чанбина терять дыхание. Его стоны становятся громче, движения бёдер – более беспорядочными, чем раньше. — Давай, малыш, — шепчет Минхо ему на ухо, несмотря на напряжение в голосе. — Вперёд. Позволь мне лицезреть, как ты кончаешь для меня. Чанбин хнычет, зажмурив глаза. Он чувствует, как падает к пропасти, как тёплое, электризующее наслаждение, подобного которому он никогда прежде не испытывал, пронзает его тело. Оно бежит по позвоночнику и лижет кожу, с губ срываются безудержные стоны. Что-то выплёскивается из него, тёплое и липкое, в штаны. Он не открывает глаз, тело напрягается, прежде чем обмякнуть, грудь тяжело вздымается. Минхо чертыхается над ним, и Чанбин как раз вовремя открывает глаза. Голова Минхо откидывается назад, глаза закрыты, губы приоткрыты, и из них выскальзывает прелестный стон. Чанбин в благоговении наблюдает за происходящей картиной, не в силах оторвать взгляд. Он так красив, почти как сам ангел. Глаза Минхо трепещут, и он снова опускает взгляд на Чанбина, на его лице появляется небольшая улыбка. Он пробегает рукой по волосам Чанбина, убирая чёлку с его глаз. — Как же ты красив, — бормочет Минхо. — Ох, как же мне не хочется сваливать. — Сваливать? — Тсс. Всë хорошо. Скоро снова пересечёмся, — смеётся Минхо. — Но погоди… — Открой глаза. Чанбин хмурится. — Мои глаза открыты. Минхо улыбается, хотя его лицо начинает расплываться. — Открой глаза.

***

Чанбин открывает глаза, задыхаясь, рука тянется к прохладному металлу нательного креста. Он долго пялится на потолок, грудь тяжело вздымается. В голове мелькают образы: кошачьи глаза Минхо, улыбающиеся ему в ответ. Чанбин встряхивает головой, избавляясь от кощунственных мыслей. Он приподнимается, кривляясь. Что-то тёплое и влажное заполняет его нижнее бельё, склеивая бëдра вместе. Чанбин и раньше просыпался со стояком и мочился в штаны, но это ощущение… Срань Господня. Чанбин зажмуривает глаза, крепко сжимая в руке нательный крест. Это был всего лишь сон. Но почему ему приснилось подобное? Почему приснилось подобное с Минхо? Чёрт. Он понимает, что не может контролировать свои сны, но паника всё равно сжимает все его внутренности. Паника из-за подобных снов с кем-то, в частности с мужчиной. Чанбин даже не думал о женщине в таком аспекте, не говоря уже о мужчине. Он не гомофоб, но и не гей. Он не может быть геем. — Это просто сон, — бормочет про себя Чанбин, вдавливая большой палец в холодный металл на шее. — Он ничего не значит. Ситуация в его штанах не согласна с ним, но он пока отгоняет эту мысль, предпочитая закрыть глаза. Он клянётся, что до сих пор ощущает прикосновение Минхо к своей коже, его мягкие губы на своей шее. Чанбин вздрагивает, воспоминания такие яркие в его разуме. Всё это кажется таким реальным. «Господь, — умоляет он. — Прошу, убереги меня от этих богохульных мыслей». С этими словами он вылезает из кровати, кринжуя с греховной влажности в его нижнем белье. Он старается не думать о том, что кончил в штаны, никогда раньше не кончая. Он даже никогда не прикасался к себе, всегда спешил принять холодный душ, если вдруг просыпался со стояком. Его захлёстывает смущение от того, что он, возможно, творил во сне, чтобы довести себя до такого состояния. Несмотря на все его попытки помолиться, сон не выходит из головы Чанбина ещё долгое время. Каждый раз, когда прикосновение Минхо не даёт покоя его разуму, Чанбин сжимает в руках нательный крестик и бормочет молитву. В жизни Чанбина было время, когда почти всë его пугало. Всё было грехом, порождением дьявола, соблазном, притаившимся в тени, если он осмелится выйти на свет. Он молился каждое утро, когда солнце выглядывало над горизонтом, и каждый вечер, когда луна занимало своё место. Каждый вечер он шёл в церковь и опускался на колени, предлагая себя Богу, о существовании которого даже не подозревал. Ему по нраву думать, что он вышел из более интенсивной фазы католицизма, но он по-прежнему непоколебим во многих своих верованиях. Хотя со временем он открыл своё сердце для людей, в прошлом которых назвал бы «грешниками». Открыл свой разум для различных идей, которые были неслыханны в небесном царстве, предпочитая верить, что если Бог действительно существует, то он любит каждое из своих творений, невзирая ни на что. И всё же, хотя он отпускает грехи других, ему трудно сказать то же самое о себе. Он должен быть совершенным в глазах Бога, если хочет попасть на небеса, если хочет жить полной жизнью и в конце концов попасть в рай. Легко поверить, что все его друзья, со всеми их недостатками и грехами, попадут на небеса. Легко видеть, что у каждого из его друзей есть своя высшая цель, что все они по-своему замечательные и особенные. Гораздо сложнее увидеть это в себе. Что, если он не идеален? Что, если он недостаточен? Когда речь заходит о Чанбине, единственное, что он находит в себе – только недостатки, поэтому он изо всех сил старается освободиться от грехов. Большую часть жизни ему это чертовски удавалось. Он не выпил ни глотка алкоголя, никогда не чувствовал женских прикосновений, при любой возможности жертвует на благотворительность. В глазах Господа он безупречен, или, по крайней мере, он надеется, что безупречен. Видимо, несмотря на все его усилия, искушение просочилось в трещины его кожи, отравляя разум и изводя его этими мыслями. Он понимает, что в этом его вины нет, знает, что человеку свойственно испытывать желание, что дьявол искушает и насмехается над ним как только ему разблагосудиться. Он должен оставаться сильным. Это не первое испытание для него, и он ещё молод, всего лишь человечишка, и уж точно не будет последним.