Исправляя ошибки

Уилл Грэм ехал по ночным городским улицам, пустым, почти безлюдным, и как будто бы совершенно иным, не таким, какими они представали днём. Сейчас лишь редкие уличные фонари на несколько мгновений заливали светом салон его машины, но уже через секунду всё снова погружалось в темноту. Его беспокойные пальцы рук нервно постукивали по рулю, отбивая только ему известный ритм, пока сам Грэм внимательно следил за своим местоположением, всеми силами стараясь не позволить себе погрузиться в тёмные дебри собственных мыслей. Только не сейчас, сейчас для этого совершенно неподходящее время. Нельзя забивать голову всякими отвлекающими внимание вещами, не относящимися к делу. А ведь он и правда ехал по делу. По делу, работать над которым в полной мере ему не было позволено самим Джеком Кроуфордом. Более того, глава отдела чётко и ясно выразил свою позицию — раз целью очередного маньяка были исключительно Омеги, то Уиллу, как представителю этого пола (спасибо пулевому ранению, что об этом узнали и это моментально стало достоянием общественности), совершенно нечего там делать. И что ему ещё оставалось после такого заявления? Просто сидеть на месте и ждать новых жертв Уиллу было невыносимо, он понимал, что этот ублюдок достаточно умён, чтобы не оставить улик, и поймать его законными методами — абсолютно невозможно, учитывая, сколько совершенно ненужной и мешающей расследованию бумажной работы приходится проделывать Кроуфорду. Не удивительно, что этот отморозок спокойно разгуливал по улицам, уверенный в собственной безопасности, потому что знал, что ФБР нечего предъявить ему, более того, они не имели ни малейшего понятия о том, кто он. Также Грэм понимал и то, что Джек никогда не позволит ему выступить в качестве живца, использовать свои природные особенности, не столько переживая за сохранность своего сотрудника, сколько руководствуясь законом — за подобную попытку спровоцировать преступника ответ пришлось бы держать главе отдела, а он сейчас и без того был под пристальным наблюдением, и просто не мог позволить себе облажаться в очередной раз. А это значило только одно — Уилл должен был выйти на охоту самостоятельно и действовать так, как он считал нужным, не ставя в известность Кроуфорда. Тогда, независимо от исхода, ответственность ляжет исключительно на плечи Грэма. Если он справится, Джек, что вполне понятно, не удержится от ворчливых замечаний по поводу самоуправства, возможно, даже в очередной раз накричит и отстранит от работы, к этому профайлеру уже давно было не привыкать, но даже тогда в глубине души Кроуфорд будет доволен, что с очередным преступником покончено, и он понёс заслуженное наказание. Если же нет… Об этом Уилл старался не думать, потому что тогда это означало бы конец его жизни. Очень болезненный, унизительный и жестокий конец, которого он не пожелал бы и злейшему врагу. Но что тут говорить, если ему даже не позволили взяться за это дело и приложить все свои усилия для его раскрытия, не говоря уже о подобных действиях. Не удержавшись, Грэм криво усмехнулся и покачал головой, чуть прижмурившись от света очередного фонаря — значит, расследовать это дело и полноценно участвовать ему, как Омеге, нельзя, но как только обнаруживается очередная жертва — его тут же выдёргивают из дома, порой — даже посреди ночи из постели, и приказывают максимально быстро появиться на месте преступления, чтобы снова и снова воссоздавать по кадру ужасающие действия больного отморозка — это, конечно, самое подходящее для него занятие. Но Кроуфорд, похоже, считал, что лишь одного вопроса «Ты в порядке?» было вполне достаточно, чтобы показать свой интерес к самочувствию своей лучшей ищейки, после чего можно смело толкать его в самое пекло. С подстраховкой в лице Ганнибала Лектера, естественно. Грэм, до того самого дня, когда он обнажился перед Доктором в прямом и переносном смыслах этого слова, не мог в полной мере разобраться во всех своих чувствах, которые он испытывал к этому человеку. Он одновременно любил его и ненавидел. Нуждался больше, чем в ком-либо другом, и прилагал все усилия, чтобы держаться от него на безопасном расстоянии. Не мог спокойно засыпать по ночам, а если это всё же удавалось, не без помощи дешёвого виски, то просыпался с его образом перед глазами и его именем на губах. Как это вообще могло произойти? После того, как Ганнибал с лёгкостью уничтожал то немногое, что Уилл любил и ценил. Преследуя свою цель, он отнял у него его дочь. Их дочь. Девушку, которую Уилл любил, как родного ребёнка, а вот Лектер… Но как оказалось впоследствии, и это тоже было очередной ложью, счёт которым профайлер уже давно перестал вести. И даже после того, как его личное, мать его, чудовище запечатлелось на нём в присутствии Джека, это не помешало ему позволить ФБР отправить Грэма в тюрьму, под надзор Чилтона — совершенно некомпетентного врача и просто внушающего презрение человека. Конечно же, после он был готов объяснить Уиллу каждое своё действие, посвятить его в свои планы и рассказать о каждом шаге. Другое дело, что в этот момент объяснения уже не были нужны никому из них двоих — всё, что он хотел знать, он уже знал. Усилием воли Грэм попытался призвать свои мысли к порядку и снова сосредоточил внимание на цели — очередному маньяку, терроризирующего их город. Этот ублюдок, судя по всему, решил подражать одному из самых загадочных убийц далёкого прошлого — ему абсолютно точно не давали покоя лавры самого Джека-Потрошителя. С тем лишь отличием, что старина Джек убивал исключительно женщин, которые зарабатывали себе на жизнь продажей собственного тела, а его жалкий подражатель специализировался на Омегах в предтечной фазе, когда их запах уже начал изменяться и становился сильнее, чем обычно, но настоящая течка пока ещё не наступила. Из этого всего Кроуфорд сделал предположение, что и сам маньяк является Омегой, но «неполноценным», нечистокровным, раз уж он испытывает такую неприязнь именно к представителям этого пола. Разумеется, Уилл счёл это предположение до смешного абсурдным, и лишь то, что сейчас он всё ещё являлся, по сути своей — подчинённым Джека, не позволило ему высказать это вслух именно в такой формулировке. Вместо этого он привёл свои аргументы, указывающие на то, что убийца являлся как раз-таки Альфой — об этом говорило… Да практически всё! И физическая сила, с которой были нанесены множественные раны (судя по их виду, он использовал кухонный топорик для мяса). И достаточно высокий рост, который можно было примерно определить по тому, что жертвы обычно получали первый удар не в спину или бок, а именно сверху — в голову, причём сперва он бил их не остриём, а обратной стороной, чтобы жертва оказалась лишь оглушённой, а не умирала слишком быстро. Да и вся эта жестокость, с которой были совершены убийства, совершенно не вязалась с привычным характером Омег. Если, в крайне редких случаях, Омеги и становились убийцами, они практически никогда не использовали настолько грубые методы, предпочитая яды, запрещённые или сильнодействующие лекарства или, на худой конец, огнестрельное оружие, вроде небольшого пистолета, который можно легко спрятать даже в дамской сумочке. Одним словом, всё то, что почти в 100% случаев либо усыпляло их жертву, после чего они лишали её жизни максимально быстро, либо убивало почти мгновенно, без долгих мучений и, что уж греха таить, шансов на то, что успеет подоспеть медицинская помощь. В том, чтобы методично и достаточно долго пытать жертву, отрубая сперва пальцы по одному, затем кисти рук, потом по локти и так далее, был абсолютно отчётливо виден почерк Альфы. Ну, и ещё, пожалуй, о почерке именно Альфы напоминало то, что все жертвы были изнасилованы, кто до, а кто и после начала пыток. Но, к сожалению для ФБР, психопат не оставил никаких биологических жидкостей и следов, используя для своих извращений самые различные предметы, порой совершенно не подходящие для той цели, с которой он их использовал. Услышав в первый раз именно этот, завершающий, аргумент Уилла, Джек снова попытался повернуть всё в то русло, что маньяком мог (или могла) оказаться Омега, ведь есть же представители этого пола, абсолютно не вписывающиеся в общую картину — тут Кроуфорд сделал выразительную паузу, с намёком посмотрев на самого Уилла. Грэм почувствовал, как его щёки неумолимо краснеют от того, что его начальник так недвусмысленно намекнул на его пол в присутствии остальных сотрудников. Разумеется, после всех предшествующих событий это уже не было тайной за семью печатями — об этом знали, казалось, все, включая уборщиков и студентов академии. А Фредди Лаундс была только рада подлить масла в огонь, написав премерзкую статейку, где во всех подробностях описала случившееся со своей, искажённой стороны. Что он — Уилл Грэм — почти потерял рассудок из-за гормональных препаратов, которые ему пришлось принимать, чтобы «сойти за своего» в ФБР, ведь всем известно, что Омегам там — совершенно не место, разве что, разносить чай и кофе, или, в особых случаях, работать на должности психиатра или преподавателя. А вот на работу в поле таких нежных созданий точно не пустят. Не говоря уже о подробностях, которыми пестрел этот отвратительный текст, нашедший, как ни странно, множество читателей. Хотя, если задуматься, это было вполне в природе так называемой «серой массы» — всегда находились охотники покопаться в чьём-то грязном белье. Пока Уилл пытался сформулировать в голове ответ для Джека, по возможности исключающий такие слова, как «твердолобый идиот с ограниченным мышлением» и их подобие, к нему на помощь неизменно пришел сам Доктор Ганнибал Лектер, присутствующий на месте преступления как специалист в вопросах психиатрии, «наблюдатель за хрупким душевным состоянием Уилла после его болезни» и почти официальный Альфа Уилла, к огромному неудовольствию Аланы, которая осталась за бортом практически сразу, как только Ганнибал вышел из клиники, где наблюдал запечатление своей Истинной Пары на нём. Всё-таки, Лектер всегда был джентльменом, поэтому ещё по дороге к своему автомобилю он позвонил мисс Блум и честно сообщил, что им необходимо расстаться. Он не опускался до банальных избитых фраз «это была ошибка» или «дело не в тебе, а во мне», а твёрдо и чётко обозначил своё решение. И даже слёзы и обида брошенной женщины не задели ни одной струнки в его сердце, которое уже давно принадлежало другому человеку, о чём он и сообщил всхлипывающей на том конце Алане, после чего, извинившись, исключительно из вежливости — ведь его вины в происходящем абсолютно точно не было, завершил разговор, поставив этим окончательную точку. В конце концов, она для него была не более, чем просто алиби, которое Ганнибал использовал, преследуя единственную цель — отвести подозрения от себя. Но теперь поддерживать с ней какие-либо взаимодействия уже не имело никакого смысла. Он подошёл к практически кипящему от гнева Уиллу и насупившемуся Джеку и ненавязчиво встал между ними, инстинктивно защищая свою Омегу, свою пару от другого Альфы, хоть в данный момент в этом и не было необходимости. Как бы не хотелось Ганнибалу сейчас успокоить Грэма своими прикосновениями, но он пообещал не касаться его до тех пор, пока Уилл сам не сделает первый шаг или не попросит об этом достаточно вежливо, не говоря уже о том, что вокруг присутствовало слишком много лишних глаз, а также объектив фотокамеры вездесущей Фредди Лаундс. Спокойным тоном, без малейшей нотки ярости, подобной той, что сейчас бушевала в душе Грэма, он подтвердил, что Уилл, если принять во внимание все изложенные им аргументы, безусловно прав — тут совершенно точно поработал Альфа. Как ни странно, лишь одно подтверждение в пользу доводов профайлера от Лектера заставило Джека изменить своё мнение и согласиться с тем, что маньяк действительно не может быть Омегой. И от этого Грэм разъярился ещё сильнее — значит, аргументированные доказательства от лица Омеги — это пустой звук, а слова Альфы, просто подтверждающие то, что сказано до этого — дохрена весомо?! Какого чёрта тогда именно его называли лучшим, раз его мнение нуждается в чьём-то подтверждении? Осознав, что ещё пара минут — и он окончательно сорвётся, подтвердив свою «нестабильность» в присутствии окружающих, Уилл усилием воли заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, после чего искусственно-ледяным тоном спросил, требуется ли его присутствие ещё, или он может покинуть место преступления? Получив в ответ отмашку от Кроуфорда, показывающую, что он может идти, куда заблагорассудится, Грэм развернулся и быстрым шагом направился в сторону парковки, на ходу срывая с рук тонкие латексные перчатки. Разумеется, он не успел сделать и десятка шагов, как с ним поравнялся Ганнибал. С присущей ему вежливостью он поинтересовался, не нужно ли подвезти Уилла до дома, тактично не уточняя, до чьего именно. Получив в ответ быстрый взгляд из-под ресниц, он не мог не отметить, что сердитая морщинка на лбу Омеги разгладилась от одного его присутствия. Но, к сожалению, Грэм лишь кивнул на свою машину, сослался на усталость и ответил, что всё, чего он сейчас хочет — это чтобы его оставили в покое. Все, включая Ганнибала. Лектер чуть заметно опустил голову в подобие кивка, соглашаясь с решением профайлера, совершенно спокойно принимая его отказ даже в столь невежливой форме, хотя Уилл не сомневался, что будь на его месте кто угодно другой — одними лишь этими словами он бы подписал себе смертный приговор. Осознание, что только ему было милостиво дозволено так общаться с самим Потрошителем Чесапика, всегда грело душу Грэма, даря необычайное и совершенно непонятное тепло. Особенный. Он знал, что всегда был особенным для Ганнибала. Возможно, с того самого дня, когда они встретились в первый раз в кабинете Джека, Уилл стал объектом пристального внимания самого кровавого маньяка современности. Чего стоил один этот хищный взгляд янтарных глаз, с нескрываемым голодом пожирающий весь его облик, запоминая, оценивая и сохраняя навсегда в Дворце Памяти. И это настойчивое желание установить зрительный контакт, от которого Уилл благополучно увильнул, нагрубив самому опасному человеку в мире в первый же день их знакомства. Опасному, но не для него. Конечно, тогда Грэм не знал, не мог знать о том, КОМУ он дерзит, и что может за этим последовать. А дальше… Дальше всё закрутилось так, что Уилл просто-напросто растерялся. Энцефалит, с которым пришли вечная усталость, головная боль, нервы и срывы — всё это терзало в клочья его разум так, как стая волков разрывает на части отбившегося от стада ягнёнка. И лишь в одном месте он мог сказать, что находится в полной безопасности как от внешних, так и от внутренних демонов, притаившихся в его собственной тьме. Этим местом стал, разумеется, кабинет Ганнибала Лектера, наполненный книгами и дорогими статуэтками, с удобной и баснословно дорогостоящей мебелью и тяжёлыми шторами — именно это стало его безопасной гаванью. Не дом, где жила его семья — стая верных собак, потому что этот старый дом прятал призраков в тёмных углах и щупальца мрака, окутывающие Грэма каждую ночь, приносящие кошмары и не позволяющие полноценно отдохнуть и часа. Не говоря уже о том, что порой он просыпался посреди леса или на дороге, босиком, в той самой одежде, в которой он ложился спать, и только потому, что он знал окрестности, как свои пять пальцев, ведь все их он обошёл, прогуливаясь с собаками, помогало ему не заблудиться и вернуться домой. После — ужасающее осознание, безумная догадка, которую очень хотелось бы списать на больной разум, но абсолютно всё указывало на одно — его лучший и, наверное, единственный друг, который неоднократно угощал его самыми вкусными блюдами, какие Уилл только мог вообразить, оказался тем самым каннибалом-убийцей, на которого он охотился вместе с остальными агентами ФБР. Ещё никогда Грэм так сильно не желал ошибиться, получить весомые аргументы, что болезнь и общая усталость помутили его разум, заставив принять совершенно неправильное решение. Что на самом деле Ганнибал — обычный законопослушный гражданин, уважаемый психиатр и незаменимый помощник в расследованиях. Что всё это — лишь злая шутка больного разума. Этот роковой день в доме Гаррета Джейкоба Хоббса стал той самой переломной точкой в их жизни. Если бы тогда Уилл успел нажать на спусковой крючок, поддавшись желанию отомстить за смерть дочери, и тем самым оборвал жизнь самого опасного преступника современности… То что? Что бы тогда случилось дальше? Как повернулась бы его жизнь? Смог бы он хоть когда-нибудь простить себя за то, что отнял жизнь у этого человека? Ответов на эти вопросы он так и не смог найти. Возможно, весь остальной мир вздохнул бы с облегчением, зная, что маньяк-убийца, державший в ужасе весь мир в целом и город в частности, убит и уже никогда не сможет угрожать людям, но… Но, если посмотреть правде в глаза, Уилл уже в тот момент осознавал, что не может убить Ганнибала, не в праве лишить жизни гениального художника, чьими ужасающими произведениями искусства он совершенно искренне восхищался. Конечно, ещё существовал вариант приложить все усилия, найти бесспорные доказательства преступлений, которые он совершил, и отправить его за решётку, но и эта мысль была ему отвратительна, ведь Грэм понимал, что несмотря на то, что Лектер был убийцей-каннибалом, он являлся никем иным, как санитаром этого мира, садовником, без жалости уничтожающим сорную траву на своих угодьях, заботясь о том, чтобы мир, его собственный мир, стал лучше. И Уилл уже готов был опустить оружие, как Джек Кроуфорд бесцеремонно нарушил их уединение, вломившись вслед за ними и без тени сомнения выстрелив в него. И тогда… Тогда всё случилось. Уилл никогда не забудет тот взгляд своего злейшего врага, лучшего друга, убийцы и спасителя, любимого и ненавистного человека — и всё это в одном лице. Взгляд, вспыхнувший, как сверхновая, незаметный ни для кого, кроме Грэма, который смотрел сейчас только на него, не в силах отвести глаза. Запах его крови полностью выдал его, и тогда даже Джек учуял, что имеет дело не с Бетой, как он думал до этого, а с Омегой. А пронзительный вой, сменившийся тихим, слышным только ему, скулежом, затопил его разум, подобно цунами. Но от сознания Уилла совершенно ускользнуло то, что Кроуфорд уже опустил пистолет, оглянувшись на доктора, скорчившегося на грязном полу, ведь всё его внимание было сосредоточено лишь на Ганнибале. Именно тогда, оказавшись на самом краю обрыва и балансируя на нём, профайлер понял, что Потрошитель попал в ловушку, которую сам же и создал. Он пропал, окончательно и бесповоротно, ведь всё, что происходило в тот момент с Доктором Лектером, было ничем иным, как самым настоящим запечатлением. И как же хотелось Грэму самому, в тон задыхающемуся от бессловесного крика Ганнибалу, кричать от несправедливости этого мира, желая вытравить, вырвать из себя свою омежью сущность, но изменить то, что случилось, уже не представлялось возможным. Уже позже, сидя на неудобной кровати в камере психиатрической больницы, он снова и снова мысленно прокручивал в голове весь свой период жизни после того, как он познакомился с Ганнибалом. И, анализируя всё, на что он раньше просто не обращал внимание, Уилл чувствовал себя всё большим и большим идиотом. Как он мог не замечать, что Лектер уже давно принял их связь, даже будучи уверенным в том, что Уилл является обычной Бетой, а вовсе не ровней ему? Ганнибал так откровенно и беззастенчиво ухаживал за ним — чего стоил один лишь их первый совместный завтрак, когда Доктору пришлось встать на рассвете, приготовить вкуснейший омлет, а после приехать в другой штат, чтобы разделить трапезу со своим новым… коллегой? Пациентом? Ну, не другом же, в конце концов! В дружбу с первой встречи, как и в любовь с первого взгляда, Уилл не верил уже очень давно, твёрдо убедившись, что всё это необходимо заслужить и завоевать поступками и действиями. А что насчёт того случая, когда Ганнибал стал открыто обнюхивать его во время их очередной беседы? Разумеется, он списал все свои действия на то, что учуял резкий запах его одеколона, но одному Господу Богу известно, что он унюхал помимо этого. Грэм, что понятно, не стал спрашивать, чтобы не вызвать лишних подозрений, а Лектер, в свою очередь, не стал делиться своими открытиями, предпочитая умолчать о них. Также Уилл начал понимать мотивы Ганнибала, тщательно анализировать его поступки и действия в тот самый роковой (или судьбоносный) день. Да, Лектер действительно позволил Джеку отправить его за решётку. Но разве это не стало единственным из всех существующих вариантов, чтобы не лишать его жизни, а дать возможность спокойно обдумать всю сложившуюся ситуацию в целом, а также получить необходимое лечение? И у него это получилось — у Грэма действительно теперь было достаточно времени, чтобы поразмыслить над этим. Тогда он и осознал в полной мере, почему Ганнибал даже не думал убивать его, хотя у него были все шансы остаться при этом вне любых подозрений. Или же позволить энцефалиту доделать свою работу, ведь кроме Доктора о его болезни никто даже не догадывался. Лектер был заинтересован в нём не просто как в уникальном, единственным в своём роде пациенте, в отличие от Аланы, для которой он представлял исключительно профессиональный интерес, а как в человеке, в друге, в ком-то, кто хранил в себе ту же тьму, как и у него самого, хотя и боялся до конца быть честным с собой, осознать её, дать ей волю и преобразиться в прекрасное тёмное создание. Эта тьма действительно неизбежно разрасталась внутри него, подпитываемая ненавистью и гневом, ведь то, что произошло между Ганнибалом и Аланой, к собственному удивлению Уилла, привело его в состояние неконтролируемой ярости. Как он мог? Как мог этот чёртов Лектер пойти на такой низкий, такой грязный поступок — связаться с этой нечистокровной Омегой? Если бы в этот момент он не находился в лечебнице, он несомненно не удержался бы и уничтожил соперницу голыми руками, доказав, что именно он, и только, блять, он имеет право находиться рядом с этим сильным и чистокровным Альфой, а всех, кто посмеет посягнуть на него, ждёт незавидная участь, потому что сдерживать свои инстинкты, почти не приглушённые больше блокаторами, он не намерен. И даже тот факт, что сам Уилл ещё не был готов к отношениям, тем более к полноценной связи, не означал, что он будет спокойно смотреть на то, как Лектер трахает кого-то другого. Именно эти мысли отрезвили его и заставили рассуждать хладнокровно и, по возможности, без лишних эмоций. Тогда Уилл и принял одно из самых важных решений в своей жизни, если не самое важное — показать, что он — равный Лектеру, что в его душе живёт та же тьма, которая так давно укоренилась и в душе Ганнибала, показать этому человеку свою благосклонность и готовность его выслушать, пока она не превратилась в банальное взаимное запечатление. Он не хотел представать перед ним как раб одних лишь инстинктов, не желал, чтобы его попытка пойти на контакт выглядела фальшивой, продиктованной только гормонами. Грэм знал, что запечатление не случится без каких-либо предпосылок, без изначального притяжения. Это не обязательно должна быть влюблённость, чаще всего, вполне достаточно было и простой симпатии, взаимопонимания и уважения. И, несмотря на все обстоятельства, он не мог отрицать, что правда испытывал эти чувства, так как осознавал, что хотя он и не всегда согласен с методами Ганнибала улучшать окружающий мир, он вполне способен понять и принять его мировоззрение. А теперь остаётся совсем немного времени до того, как блокаторы полностью выведутся из его организма, и тогда Доктору Лектеру достаточно будет лишь прийти к нему для очередного разговора, чтобы Уилл упал перед ним на колени, подчинившись, покорившись, сдавшись на милость своего Альфы, несмотря на то, что он всё ещё оплакивал их названную дочь и свою подругу… Точнее, не просто подругу — единственного человека из числа его коллег, который поверил ему, поверил в него, и поэтому пал жертвой Потрошителя. И это была безусловно вина Уилла — если бы он не был так настойчив в своей просьбе оценить ситуацию, забыв об уликах против него, и попробовать посмотреть в сторону Ганнибала, то она бы осталась жива. И тут сама судьба подкинула ему шанс — Мэтью Браун, молодой санитар, низший Альфа, влюблённый в него до потери рассудка. Точнее, нет, не в него, а в образ, который он сам и создал в своей голове, поверив в то, что этот прекрасный Омега — и есть тот самый Чесапикский Потрошитель. Он преисполнился наглости назвать Уилла своей парой. Ястребом, каковым являлся и сам Мэтью, по его собственному мнению. В любом другом случае Грэм просто рассмеялся бы ему в лицо, отпустил несколько ехидных колкостей, возможно, был бы даже более невежливым в выражениях, чем это было бы необходимым, потому что для него подобный вариант даже не рассматривался, и не только потому, что он абсолютно не был заинтересован в отношениях с каким-либо Альфой. Но сейчас это стало его возможностью доказать самому опасному человеку на свете, что он — по праву ровня ему, что он увидел, осознал, а самое главное — принял свою собственную тьму. Что Лектер добился своего, и теперь настала его очередь разбираться с последствиями своих действий. И ведь ему даже не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы убедить наивного мальчишку, что в качестве доказательств его серьёзности он хочет, чтобы Мэтью убил Ганнибала Лектера — человека, который посадил его сюда, в клинику для душевнобольных преступников. Понадобились всего лишь несколько понимающих улыбок, притворное признание и принятие его видения мира — и Браун, окончательно потеряв голову, бросился в заведомо неравную битву, ставшую последней в его преступной деятельности, перед тем, как он отправился за решётку. Разумеется, Уилл с самого начала понимал, что такая мелкая сошка никогда не сравнится по силе с Ганнибалом. Это было очевидно с самого первого взгляда, даже рассуждать об ином исходе событий было бы глупо. Но ему было необходимо показать Лектеру, что все его действия не были напрасны, что теперь, когда Грэм готов понять и принять его, настало время поговорить об этом начистоту, расставить все точки и, по возможности, впервые за всё время быть честными друг с другом. Но, к сожалению, у этого мелкого щенка, как оказалось, уже прорезались зубы, которые он не переминул вонзить в своего соперника. И можно было с уверенностью сказать, что именно на совести Грэма лежала вина за последствия, произошедшие дальше, ведь именно он убедил Мэтью в том, что ему нужна смерть Ганнибала. А когда спустя несколько дней Лектер вновь появился перед ним, даже не пытаясь скрыть ужасные шрамы на своих руках, Уилл почувствовал, как его сердце сжимается от боли и обжигающего чувства вины. Но уже через мгновение его разум затопила ненависть. Да, именно в этот самый момент он осознал, как обычное презрение к наивному простачку Мэтью сменяется жгучей ненавистью. Да как посмело это жалкое, слабое создание оставить столь уродливые следы, испортить идеальный образ Ганнибала? Как вообще получилось так, что кто-то вроде него почти лишил жизни самого Потрошителя Чесапика? Наверняка он использовал какие-то грязные методы, не осмелившись полноценно бросить ему вызов. По всей видимости, Грэм недооценил инстинкт самосохранения Брауна, который оказался не настолько безрассудным, чтобы вступать в честный поединок. И если бы Уилл, не рискуя своей свободой и жизнью, мог добраться до него, он бы не задумываясь сделал это, только для того, чтобы сразу же убить своими собственными руками, за то, что это недостойное существо посмело причинить боль Ганнибалу, тогда как его целью было — лишь передать послание, смысл которого был понятен лишь им двоим. Но всё же это послание было доставлено, хоть и не именно так, как он рассчитывал. Уиллу удалось показать Ганнибалу, кем он является, воссияв в собственной тьме. И он никогда не забудет взгляд, полный восхищения и искренней гордости за него. И тогда… Тогда всё и случилось. Даже после свершившегося запечатления Грэм продолжал оставаться собой — дерзким и колючим, грубым и прекрасным в собственной ярости и ненависти. Он, полностью осознавая собственную безопасность, начал ставить условия самому Потрошителю, твёрдо понимая, что он выполнит их, что сделает всё возможное, чтобы Уилл вышел на свободу, чтобы никто больше не сомневался в его невиновности. И, разумеется, он выполнил всё, что обещал. Конечно же Грэм понимал, что запечатление — это вовсе не панацея, и это не значит, что они сразу же смогут открыть свои сердца друг другу. Скорее, наоборот, теперь им обоим предстоит очень долгий и тернистый путь даже к тому уровню общения и доверия, который у них был раньше, не говоря уже о чём-то большем, о каком-то развитии. Но Уилл был готов дать шанс Ганнибалу. Вернее, если быть честным с самим собой, это был шанс для них обоих. Возможность окончательно простить друг друга и самих себя, а также принять всё это. Первым шагом стало возобновление терапии, когда он пришёл на сеанс в «своё» время, которое не было занято никем другим, несмотря на довольно плотный график уважаемого психиатра, которому порой приходилось также заниматься и помощью в расследованиях. Изменилось лишь то, что между ними больше не было места для лжи и жестоких игр. Увлекательные беседы приносили свои плоды — постепенно профайлер становился всё более расслабленным и открытым в общении, и на это действительно требовалось время и терпение, и того, и другого вполне хватало у них обоих. Немало помогло ещё и то, что Ганнибал и Уилл теперь были предельно честны друг с другом, что, впрочем, не мешало Грэму почти открыто дразнить Доктора, откровенно провоцируя его. Это началось практически с самого начала возобновления терапии, когда он пришёл не в привычной клетчатой рубашке, пережившей немало стирок, а в новой, идеально подходящей ему, прекрасного лососевого цвета. Уилл тогда получил огромное удовольствие, наблюдая за тем, как Ганнибал отреагировал на его внешний вид, полностью осознавая, что он не при каких обстоятельствах не начнёт отдавать ему альфа-приказы и не тронет его, по крайней мере, до тех пор, пока Уилл сам не попросит, пока он не будет достаточно вежлив в своей просьбе. Грэм в свою очередь совершенно ясно видел, что и Ганнибал наслаждается его провокациями, с искренним восхищением наблюдая, как прекрасно расцветает его тьма, которую Уилл больше не пытался спрятать или задавить, заглушить. Что это стало поистине увлекательной игрой, в которой просто не может быть проигравшей стороны, ведь оба игрока достаточно умны, чтобы не допустить проигрыша. А порой профайлер позволял себе откровенно наглые действия, просто чтобы посмотреть, как на них отреагирует Лектер. Например, однажды, во время очередного сеанса, он будто случайно порезал свою ладонь скальпелем, лежащим на столе у Ганнибала, которым Доктор обычно пользовался для затачивания карандашей. Уже одно то, что Лектер позволил ему перебирать и передвигать вещи на его столе, говорило о том, что Грэму будет дозволено и большее, если ему вдруг захочется продолжить играть с огнём. Конечно, порез был совершенно пустяковый, но наблюдать, как Доктор незамедлительно приступил к его тщательной обработке, даже не использовав перчатки, было восхитительно. И, разумеется, Уилл не удержался от очередной дерзкой колкости, поинтересовавшись, а действительно ли действия Лектера так уж необходимы? И не является ли это лишь уважительной причиной, чтобы прикоснуться к нему? Потому что все производимые им манипуляции не очень вяжутся с обычным оказанием первой помощи, и их сложно назвать исключительно медицинской процедурой. Ответом ему был внимательный взгляд вишнёвых глаз, после чего Доктор удостоил его ответом, заверив, что он лишь заботится о его здоровье. А если принять во внимание, чем наполнена жизнь Грэма, то обработать и наложить повязку на рану совершенно необходимо, учитывая, как часто он взаимодействует с собаками, которые, несмотря на всю заботу, далеки от стерильности, занятие рыбалкой, когда легко можно инфицировать рану хотя бы речным песком, да и просто его трудовую деятельность, когда порой приходится действовать руками в условиях полной антисанитарии, даже если учесть, что они работают в перчатках, ведь тонкий латекс имеет свойство рваться в самый неподходящий момент. Парировать Грэму было нечем, поэтому он ограничился тем, что согласно кивнул, позволяя Ганнибалу сделать с его порезом всё, что он посчитает необходимым. Он замечал и отдавал себе отчёт, что ему приятны прикосновения Лектера, что они могут без труда успокоить его, и порой он позволял ему входить в его личное пространство, положить руку на плечо или защитить его от нападок и придирок того же Джека, даже если в этом не было необходимости. Конечно же, после, когда они оставались наедине, он не мог удержаться от ехидства в сторону Ганнибала, заявляя, что это было излишним, что он вполне контролировал ситуацию и не нуждался в поддержке. И его слова нельзя было назвать ложью в полной мере, ведь они оба понимали скрытый за ними смысл. Но Грэм никогда не вёл себя откровенно грубо по отношению к Ганнибалу, он чётко видел грань между беззлобным поддразниванием и откровенным хамством, и понимал, в каком случае Доктор воспримет его слова спокойно и даже поддержит их маленькую игру, а в каком может действительно оскорбиться, чего бы ему совершенно не хотелось. Тряхнув головой, Уилл вновь сосредоточил своё внимание на дороге, попутно выругав себя за то, что всё-таки не смог удержаться от путешествия по волнам своей памяти. Как будто это не он твердил самому себе несколько минут назад, что на это нет времени. Но привычка анализировать всё и всегда уже плотно укоренилась в его разуме, и просто так отказаться от этого — было просто невозможным. Если его расчёты верны (а они были верны практически всегда), то маньяк, издевающийся над своими жертвами прежде, чем прикончить их, просто обязан быть сейчас в этой части города. Грэм припарковался в довольно узком и тёмном переулке, достал пистолет, проверил магазин на наличие в нём патронов — профессиональная привычка, доведённая до автоматизма — и сунул его в карман куртки — до определенного времени нет резона размахивать им, привлекая ненужное внимание, к тому же, ему вовсе не хотелось спугнуть добычу раньше времени, не дав ей возможность даже заглотить наживку. Он вышел из машины, захлопнул дверь и мельком огляделся, окинув внимательным взглядом улицу, с которой он только что свернул, оценивая ситуацию. Ничего, что показалось бы подозрительным обычному запоздавшему прохожему — пара посетителей бара, расположенного неподалеку, курили рядом со входом, один спешно идущий по другой стороне дороги мужчина, и прогуливающаяся вдали парочка, нашедшая какую-то понятную лишь им романтику в подобном районе города. На первый взгляд, ничего подозрительного. Слегка расстегнув куртку на груди, чтобы дать распространиться своему запаху Омеги, Уилл сжал рукоятку пистолета в кармане и скрылся в темноте переулка. Тут было действительно очень темно, пожалуй, даже слишком — свет фонарей с улицы не проникал в этот тёмный закуток, а все местные источники света давно были испорчены шайками хулиганов, предпочитающих разрисовывать стены разнообразными граффити под светом собственных фонариков на телефонах. Только слабый лунный свет давал возможность не оказаться в кромешной тьме, но и Хозяйка Ночи порой стыдливо пряталась в облаках, почти полностью дезориетируя Грэма, который, изображая уставшую медленную походку задержавшегося после работы человека, неторопливо двигался вперёд. И ему не пришлось ждать слишком долго — он действительно был хорошим и умелым рыбаком, который прекрасно знает, какую приманку заглотит та самая хищная рыба, на которую он вёл охоту. Если бы он был обычной жертвой, смерти которых он расследовал, то наверняка не услышал бы шагов позади или же не придал им значения, но Грэм был готов и собран. Тихий звук шороха одежды — и Уилл лишь благодаря своей подготовке ушёл от удара в затылок, крутанувшись и представ перед убийцей лицом к лицу. Точнее, как раз-таки лица он и не увидел, но не только потому, что было слишком темно — оно до самых глаз было замотано шарфом, неуместным при достаточно тёплой погоде — ублюдок явно перестраховывался, не оставляя своим жертвам возможность увидеть его раньше времени. Но запах… Запах был тяжёлым, с примесью дешёвых алкоголя и сигарет, но всё указывало на то, что это самый настоящий низший Альфа. Он забивал ноздри, но эта вонь, а по другому было не назвать, вызвала у Грэма лишь отвращение, настолько, что он не удержался и брезгливо поморщился именно в тот момент, когда луна ненадолго осветила их с высоты. — Что скорчилась, сука? — прохрипел Альфа, заметив гримасу Уилла, исказившую его лицо. — Все вы одинаковые, строите из себя целок, но стоит вам потечь, как подставляетесь под любого, кто поманит. — Похоже, что ты не любой, — с усмешкой парировал Грэм, доставая из кармана пистолет и направляя его на противника. — ФБР, бросить оружие, руки за голову и лечь на землю! — Да ты ещё и легавая сучка? — выплюнул Альфа. — Не знал, что таких, как ты, берут на такую работу. Если, конечно, ты не отсасываешь там всем по кругу. Уилл еле сдержался, чтобы не пустить отморозку пулю в лоб сразу после этих слов, лишь профессионализм и осознание того, что его точно не похвалят, если он убьёт этого ублюдка, не получив доказательств его причастности к убийствам, заставили его удержать палец на спусковом крючке. — Повторяю — бросить оружие, руки за голову и на землю. Даю тебе пять секунд, время пошло. Блеск лунного света на стали топорика заставил Грэма отвлечься буквально на мгновение, и тогда Альфа напал, взмахнув своим оружием. От первого удара Уилл чудом уклонился, чуть не потеряв равновесие, из-за чего пришлось отвести пистолет от противника. И этим не переминул воспользоваться маньяк, с силой толкнув его в грудь, заставляя упасть на спину, больно ударившись затылком об асфальт. На несколько секунд профайлер увидел пляшущие мушки перед глазами, а этот отвратительный человек, наступив на его руку, сжимающую пистолет, уже склонился над ним. — Попалась, сучка! Ты ещё в сознании? Тем хуже для тебя, — с этими словами он приблизился и потянулся к поясу Грэма, грубо расстегивая его с весьма недвусмысленными намерениями. — Не знаю, к чему ты привыкла со своими любовниками-легавыми, но думаю, что смогу удивить тебя и твою блядскую дырку. Профайлера буквально затрясло от услышанного, но это была не дрожь от страха, он не испытывал ничего, кроме отвращения и омерзения от прикосновений этого ублюдка. Один лишь его мерзкий запах вызывал чувство тошноты, не говоря уже обо всём остальном. А в это время Альфа уже внимательно осматривал окружения в поисках предмета, с помощью которого он мог бы воплотить в жизнь свою угрозу. — А что, справиться своими силами ты не в состоянии? Насколько я мог заметить, ты никогда не пользовался своим членом. И давно у тебя не стоит? — съехидничал Уилл, не оставляя попыток вырваться и вернуть себе хотя бы подобие контроля над ситуацией, но шансы были малы, ведь как не крути, Альфа, даже такой низший, превосходил его в физической силе по природе. Хлёсткая обжигающая пощёчина заставила его голову мотнуться в сторону, оставив горящий след. — Молчать, дрянь! Да мне противно даже касаться твоей мокрой дырки. Не говоря уже о том, что твои дружки будут рады найти какой-либо след. Я не настолько глуп, если ты ещё не поняла, сука. А сейчас лежи смирно, иначе я обещаю, ты очень пожалеешь, что разозлила меня. Одним пинком он отбросил пистолет Грэма в сторону, после чего рывком спустил его джинсы до уровня колен. И тогда смог в полной мере ощутить его запах. Сладкий и манящий запах девственной, ещё не тронутой никем Омеги, окончательно лишил его самообладания, настолько, что рассуждать рационально и обдуманно он был уже не в состоянии. Почти не помня себя от похоти, он огладил тёплую кожу, моментально покрывшуюся колючими мурашками, после чего сжал его бедро с такой силой, что на нём через какое-то время должны были проявиться собственнические синяки — следы грубых прикосновений. Но этого определенно точно было мало его внутреннему зверю, который, наверное, впервые за всё время, почти полностью поглотил его разум, требуя пометить это невинное создание, присвоить хотя бы на короткое время, получить полную власть, а не просто удовлетворить жажду жестокости. С глухим грудным рычанием он сорвал с лица шарф, скрывающий его лицо, и впился зубами, оставив укус на внутренней стороне бедра Уилла, наслаждаясь, упиваясь его запахом. И только громкий вскрик жертвы и ещё более отчаянные попытки освободиться, сопровождаемые ругательствами, заставили его вспомнить об осторожности. Усилием воли он обрёл контроль над собой, после чего поднялся и подошёл к куче сваленного мусора, возможно, чуть медленнее, чем обычно, так как его сознание всё ещё было слегка помутнённым от внутренней борьбы. Он совершенно не ожидал того, что трясущаяся от ужаса, по его мнению, Омега будет способна на какие-либо действия, ведь все его предыдущие жертвы на этот момент уже в открытую рыдали, умоляя не трогать и не убивать их, обещая сделать всё, что он пожелает, и он с садистским удовольствием наслаждался их мольбами, прекрасно зная, что это не приведёт ни к чему, он не станет отказываться от своих намерений и сделает всё, что только пожелает, милостиво подарив жертве смерть, как избавление от унижения и мучений. Стоило ему отойти всего на несколько шагов, как Уилл уже был на ногах, он поднял с асфальта свой пистолет, поспешно натянул и застегнул джинсы дрожащими руками, после чего снова направил на него оружие. Теперь он точно убедился, что без крови этот поединок не обойдётся. — Ещё раз — бросить оружие и лечь на землю! Если мне придётся пристрелить тебя, то я сделаю это, и я думаю, ты сам прекрасно знаешь это. А пока он говорил это, в голове лихорадочно сменялись мысли. Стрелять? Конечно, можно не на поражение, тогда ещё будет шанс оправдаться перед Кроуфордом за самоуправство. А что, если эта мразь сдохнет до прибытия отряда? Как тогда Уилл будет доказывать, что это и есть тот самый маньяк, дело которого сейчас расследуется? Бежать? В такой темноте, на незнакомой территории, он наверняка споткнётся о что-нибудь, и тогда его просто прикончат. Да и какой смысл бежать, если перед ним — его цель, которая впоследствии наверняка будет гораздо более осторожной, вероятно — поспешно покинет город и заляжет на дно. Звать на помощь или привлечь внимание выстрелом в воздух? В этих трущобах стрельба и крики по ночам — наверняка обычное дело, никто даже не попытается поинтересоваться, кому пришло в голову нарушать ночной покой. Кому охота оказаться в числе тех трупов, которые порой случайно находят в мусорных ящиках или на дне канализационных колодцев? Нет, полагаться нужно лишь на себя и свой опыт — помощи не будет ниоткуда, даже если кто-то и вызовет полицию по телефону, патруль не прибудет в то же мгновение, а значит — нужно как минимум тянуть время. Увернувшись от очередного удара, оставившего длинный разрез на его куртке (чёрт, это же самая удобная, можно даже сказать — любимая!), Уилл отбежал на несколько шагов спиной вперёд, только благодаря удаче не наткнувшись на кучу сваленного мусора, и, прицелившись, выстрелил по ногам своего преследователя. Громкий крик, когда пуля прошила голень несостоявшегося на этот раз насильника, сменился нецензурной бранью, он рухнул на одно колено, топорик с мелодичным звоном упал рядом на асфальт, пока раненый пытался зажать рану руками. Отдышавшись пару секунд, Грэм подошёл ближе, продолжая держать его на прицеле. — Последний шанс. Руки за голову и вниз лицом! Немедленно! — Да, да, конечно, офицер, — жалкий лепет даже близко не походил на хриплое рычание, как раньше. Чего и следовало ожидать — низший Альфа моментально растерял всю свою браваду, получив отпор, и послушно растянулся на грязном асфальте. Уилл удовлетворённо хмыкнул, подошёл ближе и, опустив пистолет, начал было доставать наручники, чтобы сковать ими руки своего противника. И именно в этот момент уже, казалось бы, поверженная жертва слегка откатилась, вновь схватив топорик, и наудачу вонзила его в ногу Уилла. Бритвенно-острое лезвие легко погрузилось в бедро, оставив глубокую рану, от чего Грэм неуклюже упал на задницу, потеряв равновесие, и зашипел от острой боли. Пистолет выпал из его руки, мгновенно потерявшись в темноте. Именно этих коротких секунд хватило, чтобы его противник с трудом поднялся на ноги, взглянул на него, словно запоминая, и хромая скрылся во тьме переулка, оставив своё оружие в теле профайлера — не связываться с ним, даже раненым, будучи безоружным, самосохранения у него вполне хватало. Преследовать его у Уилла не было никакой возможности. Убедившись, что остался в одиночестве, он одним движением извлёк орудие преступления из своей ноги, закусив губу от боли. Луна, снова появившаяся из-за облаков, одарила его светом, позволив найти взглядом отлетевший пистолет и взглянуть на окровавленную руку — при таком освещении цвет собственной крови показался Грэму смолисто-чёрным. А судя по пульсации, с которой кровь покидала его тело, была повреждена бедренная артерия. Нужно было действовать, причём максимально быстро, иначе существовал неиллюзорный риск истечь кровью прямо здесь, в грязной подворотне. Сжав зубы, Уилл выдернул из штанов полу своей рубашки и отрезал длинную полоску при помощи того же топорика, после чего туго перетянул бедро немного выше ранения этим импровизированным жгутом. Подняв пистолет и сунув его в карман, Грэм с трудом поднялся и похромал к своей машине. По дороге до неё, показавшейся нереально долгой, он размышлял, что же ему делать теперь? Обратиться в больницу? Не принимая во внимание уже то, что он может не доехать туда, учитывая её удалённость, ему точно придётся отвечать на вопросы, как именно он получил такую рану? Врач, совершив все необходимые действия, наверняка обратится в полицию, чтобы доложить о криминальном случае. Нет, вариант с больницей ему абсолютно точно не подходил. А значит, оставалось лишь одно — ехать к Ганнибалу, который сможет с профессиональной точностью определить тяжесть состояния раны, зашить её, и даже найдёт подходящее оправдание для Джека, почему его лучшая ищейка не может прибыть на очередное место преступления. А также — тут Грэм невольно усмехнулся — также он сделает всё возможное, чтобы найти и покарать того, кто посмел причинить боль его паре. И найдёт он его, разумеется, по запаху — Уилл на редкость удачно, если это вообще можно назвать удачей, попал одним коленом в лужицу крови своей цели, пока перевязывал раненую ногу. Он сел за руль, бросив на пассажирское сидение окровавленный топорик, завёл мотор и выехал из переулка, выруливая на улицу. В его голове уже прокладывался ближайший маршрут до дома Ганнибала. Долгие полчаса пути, кажущиеся ему настоящей вечностью — и вот он стоит у двери Лектера, опираясь на здоровую ногу, тяжело дыша и с трудом удерживая последние искры сознания. Ганнибал, к его счастью, не спал в столь поздний час, а, вполне возможно, почувствовал, благодаря их связи, что с ним что-то случилось, и открыл дверь спустя несколько секунд после звонка. — Извини… я… я не знал, куда мне ещё пойти. Ты мне нужен, Ганнибал. Пожалуйста. Пробормотав эти слова, Уилл упал в тёплые и такие сильные объятья своего потенциального Альфы, теряя сознание.