Alba

Meet you at the graveyard - Cleffy

Капли дождя перемешались со слезами, огибая аккуратный нос, скатывались по щеке прямо в черную холодную землю. На побледневшем лице застыла гримаса боли, которую хочется наконец-то выкричать в пустое пространство, вырезать из груди, пусть даже затупленным ножом, вырвать вместе с сердцем и закопать рядом с уродливо блестящим белым камнем с ровно вырезанным на нем «Чон Союн. 19.03.1982 - 4.06.2024. Покойся с миром.». Стебли небольшого букета цветов ломаются под давлением сжатых в кулак пальцев, под ногти забиваются частички грунта, лицо неприятно щекочет трава. Со дня смерти прошло три месяца и с каждым днем становилось кажется только хуже. Жизнь стала все более невыносимой, когда начало приходить осознание, что единственный шанс увидеть маму, ее нежную жизнерадостную улыбку, руки, которые ласково гладили по голове, перебирая темные прядки, черные, будто бездна, но до невозможного добрые глаза, - пара альбомов, бережно оберегаемых бабушкой, и считанные посты в социальных сетях, на публикацию которых Хосока когда-то доводилось уговаривать долгими днями, используя небольшой безобидный шантаж. Сейчас бы он отдал все, лишь бы этих пусть и неловких, пусть не всегда красивых фото, у него было больше. Поездки на отдых, совместные прогулки, походы за покупками, вкусные завтраки и еще более прекрасные ужины - все это теперь в прошлом. Все это забрало с собой вовремя не потушенное пламя, которое в миг раскинулось по всему загородному дому, не оставляя и шанса на спасение. - Мама… - еле слышно хрипит Хосок, ладонь прикладывая к могильной плите, рядом с которой он лежит уже бесчисленное количество времени. В его голове крутятся роем воспоминания с того злосчастного дня, когда придя с радостной новостью домой он увидел лишь злые огненные языки, окутавшие весь небольшой, переполненный ранее уютом, домик; услышал отчаянные крики соседей, собравшихся возле забора, с паникой в глазах набиравших номера всех возможных служб спасения в надежде, что они успеют; почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Среди хора голосов он узнал один, вдалеке сдавленно кричащий, с надрывом, от поглощающей плоть боли, утопая в отчаянии и мольбах о спасении. Он был тише всех остальных, утопал в шуме улицы, но в моменте Чон слышал только его и ничего больше. Он запомнит это на всю жизнь. Будет вспоминать в самые неподходящие моменты, после этого ощущая, как на щеках проявляются мокрые дорожки. Будет молить Господа Бога, из разу в раз, лежа на холодной земле на кладбище, свернувшись клубочком, уткнувшись носом в подножие памятника, чтобы забыть. Чтобы заменить это воспоминание на любое другое, какое-то из тех наполненных событий и радости дней, когда мама еще была жива. - Я стараюсь быть хорошим сыном, жить дальше, как ты бы и хотела, но я не могу… У меня не получается. - невнятно проговаривает парень, пытаясь хоть как-то остановить слезы грязной тыльной стороной ладони.

***

-Госпожа Мин, я прекрасно понимаю ваше недовольство, но то о чем вы просите… - уважительно, насколько это только возможно, говорит учительница, тяжело вздыхая и надеясь закрыть эту тему побыстрее, желательно без негативных последствий для нынешнего президента школы. – я никак не могу повлиять на ситуацию, чтобы привести ее к тому исходу, о котором вы меня просите. Чон Хосок один из лучших учеников, очень ответственный и старатель… - Учитель, нет ничего в этом мире на что, при всем желании, нельзя повлиять. Меня вовсе не интересует насколько этот ваш Хосок старательный, ответственный и так далее, а пока я им напрямую неудовлетворена – я даже слышать эту оду любви и уважения не хочу. Я вам объяснила проблему и прошу ее решить. – Госпожа Мин переходит на более агрессивную и громкую манеру общения, уже не пытаясь показаться сдержанной и культурной. Насколько бы глупо не выглядел этот конфликт, созданный на пустом месте всего лишь из-за пары пятнышек на брюках ее сына – для нее это дело чести. Она готова защищать свои интересы до конца, без оглядки на мысль о своей правоте. Она уверенна, что права целиком и полностью. На той стороне трубки слышится громкий вздох, после которого между женщинами нависает недолгая напряженная пауза. - Госпожа Мин, я могу предложить вам небольшой компромисс и ничего более. Я не имею право портить жизнь парню, которого добровольно выбрали другие ученики. Он полностью удовлетворяет выполнением и даже перевыполнением своих задач Администрацию нашего учебного заведения и снять его с должности из-за вашей жалобы будет неуместно. Также это правило, которым вы, на жаль, остались неудовлетворенны идет детям только на пользу. – собравшись с мыслями, прерывает паузу учительница, надеясь своим спокойным ровным тоном пробить глыбу льда застывшую на сердце Госпожи Мин. – Единственное чем я могу вам помочь – сделать исключение из правил для вашего сына, из-за которого он сможет оставаться в классе во время перемен. - Главным моим условием были повторные выборы и участие в них моего сына, не так ли? – тон Госпожи Мин варьируется от скептического к насмешливому, когда учительница уже находится на грани от преждевременного окончания разговора. - Тогда исключение из правил и пост старосты класса. – коротко, с твердой уверенностью в голосе, надеясь что сможет убедить непреклонную, из стали сотканную, женщину. - Заместитель президента – ни больше, ни меньше.

***

Сердце бьется так сильно, как никогда ранее, будто норовя выскочить из груди. К горлу подпирал скользкий ком, в уши по ощущениям заливали раскаленный метал, вызывая головокружение. Слышать содержимое этого звонка, который специально был поставлен на громкую связь, было весьма неприятно. Осознавать, что мать готова выгрызать у школьника небольшую привилегию, ради которой он буквально живет в школе работая на свою репутацию, просто из-за брюк своего чада и своего личного желания во всем быть лучшей было еще неприятнее. Не желая быть замеченным Юнги уходит в комнату, закрывая дверь, заваливаясь на твердый матрас. Из открытого настежь окна по правую сторону от его головы виднеется черное небо с еле-еле виднеющимися тучками, освещаемыми луной.

Beanie – Chezile

Музыка в массивных наушниках переливается устилая кожу мягкими, даже приятными, мурашками, гармонируя с легкой прохладой ночного ветра. Мысли о происходящем так и лезут в голову. Стоит ли ему сказать об этом Хосоку? Не будет ли это странно учитывая то, что они виделись всего лишь раз на берегу моря? Важно ли это на самом деле? Как бы он мог отреагировать на подобное? Отвернулся бы? Юнги уверен, что Хосок не стал бы винить его в этом, но… Расстроился ли бы? На месте старшеклассника Юнги бы стало как минимум не по себе от понимания, что рядом с ним, бок о бок, управлять некоторыми аспектами школьной жизни будет человек, который этого и вовсе не хотел, был просто пропихнут на должность со скандалом. Как максимум – школе пришлось бы пережить еще один скандал. Показал бы Чон свои настоящие эмоции? Нет скорее всего. Наверное улыбался бы ярко, успокаивал собеседника фразами по типу «Не волнуйся, все хорошо. Я позабочусь о тебе, коллега.» или «Не нужно извиняться, ты ведь не виноват. Если не хочешь ничего делать, я могу и сам справиться, в этом нет ничего страшного.». Это, на самом то деле, заставило бы чувствовать себя еще хуже, ведь как можно без каких либо вразумительных причин вгрызаться в шею настолько доброму человеку? Почему Юнги вообще решил, что Хосок настолько «идеальный»? Если хорошенько подумать - они виделись всего несколько раз, из которых абсолютно подавляющая часть на переменках в школьных коридорах.. Неужели этого достаточно, чтобы увидеть в человеке столько хороших качеств и пропитаться чувствами и жалостью в его сторону? Правильно ли жалеть его сейчас, не зная ничего помимо нескольких минут разговора матери с учительницей и пообщавшись всего раз с самим старшеклассником? Кажется вопросов становится только больше, но ответить на них… Возможно ли это в данных обстоятельствах? А вот смог бы Юнги подружить с ним? Чисто теоретически, холодный расчет, спортивный интерес и ничего более. Мысли об этом вызывают теплые ощущения где-то в груди, уже намекая на ответ, который теплится в глубинах души младшего. Ему кажется, что дружба с Хосоком, была бы особенной, без страха сказать что-то не то, чего-то не знать или не уметь, переполнена пониманием и доверием, когда можно поделиться всем и не думать о возможных последствиях, сплетнях, которые тот мог бы при всем желании и в школьной газете осветить, или осуждении, явно в дальнейшем подхваченным огромным количеством друзей и знакомых. Дружба с человеком с таким количеством разнообразных увлечений пошла бы только на пользу. Слово «скучно» навсегда пропало бы из лексикона, а на душе больше не было бы целого вороха всяких бредовых выдумок сознания. Может он смог бы даже открыть в Юнги какие-то абсолютно новые, еще не изведанные, горизонты. Банально предпочтения в еде, музыке, каких-то мелочах типа стиля в одежде или украшениях. И все же возвращаясь к вопросу об идеальности. Неужели таких мелочных частичек, вырезанных из сюжета моментов, когда Юнги доводилось вытягивать образ Хосока из толпы, должно хватить для такого обширного представления? Или тут играет основную роль одиночество? Ведь если так подумать, одиночество единственная разумная причина хвататься за первого встречного, видеть в нем только то, что выгодно; что хочется видеть. Пусть Юнги и не признает кричащий о себе какой год подряд факт его весьма затворнического типа жизни – он остается острым и насущным. Особо близкая дружба ни с кем и не складывается, всем рано или поздно надоедает дистанция, нетипичное восприятие некоторых вещей, поведение и вечная неловкость. Друзей, с которыми он, хоть и редко, но встречается вне школы, назвать близкими было бы глупо как минимум потому, что их совместное времяпровождение не откликается в душе Мина счастьем. Их встречи достаточно пресные, в них нет ничего особенного и захватывающего, нет желания записывать что-то на видео и пересматривать это иногда. Нет общих шуток и планов. Есть только возможность задуматься – то ли это место, то ли это время, те ли это люди.