Мать-медведица

— Иногда мне кажется, что я проснусь — и мы снова там, — призналась Мишель Джеку как-то вечером. Они сидели на ковре в её комнате и играли в «змеи и лестницы» — мама их научила этой и другим играм. — Как будто всё это сон. — И мне, — кивнул Джек и признался: — Мне иногда отец снится. Открыть глаза страшно. А вдруг он около кровати стоит? Нашёл нас и теперь заберёт. — Хорошо, что мама каждое утро приходит нас будить, — сказала Мишель и кинула кости. — Четыре и три. Мой ход. — Она раньше другой была, — напомнил Мишель Джек. — Совсем другой, почти не подходила к нам, помнишь? И руки всегда холодными были, а теперь тёплые и мягкие, и пахнут так приятно. Как думаешь, мама купит мне такой же крем для рук? — Купит, если попросишь. Помнишь, что она говорит? «Я не читаю мысли, говорите со мной». Джек вздохнул и кивнул. Он помнил, когда мама об этом говорила, но пока не мог привыкнуть. Слишком мало времени прошло, а изменилось слишком многое. Они сбежали из дома, реально сбежали посреди ночи, проехали несколько стран и теперь живут в совершенно другой, очень яркой и солнечной. И мама изменилась. Но так страшно, что всё это развернётся в другую сторону. — Давай поговорим об этом с мамой, — предложила Мишель, видя, что брат потерял всякий интерес к игре. Джек кивнул, покатал в ладони кубики и вернул их обратно на поле. — Попозже доиграем, ладно? Наташа сидела в кресле-качалке, которое купила первым делом, и читала «Дон Кихота» в оригинале, обогащая свой испанский язык. Когда дети вошли в гостиную, она закрыла книгу и улыбнулась им. Дети снова двумя маленькими взволнованными сусликами устроились на диване напротив неё и затихли. Мишель жалась к Джеку, а он рассматривать мать, словно сравнивал её с той, что допускала всё происходящее и не понимал, почему же начались изменения. — Если вы не спросите, то ни о чём и не узнаете, — напомнила Наташа. Джек прижался плечом к плечу сестры и выпалил: — Ты точно-точно нас не отдашь папе? — Никогда, — серьёзно заверила Наташа. — Что с тобой случилось? — не успокаивался Джек. — «В маленькую трещину в черепе вошло немного ума»? — процитировал он сказку, которую вчера вечером читала им мама, сообразил, что сказал и прихлопнул свой рот ладонью. Рядом испуганно ахнула Мишель. — Можно и так сказать, милый, — мягко улыбнулась Наташа, убеждаясь, что всё она делает правильно, раз даже эти затюканные дети не только способны делать правильные выводы, но и не боятся их озвучивать. — Потрясения иногда очень сильно меняют мировоззрение. — Папа хотел тебя убить? — спросила Мишель. — На одно крошечное мгновение, — решила быть искренней до конца с детьми Наташа. — Это был приступ ярости, но он очень хорошо прочистил мне мозг от любых иллюзий по поводу этого человека. Возможно, я когда-то верила, что он способен исправиться, стать мягче, но не за ваш счёт. — Получается, папа просто злой? — спросил Джек. — И плохой человек? — Получается, так, — кивнула Наташа. Мишель судорожно вздохнула, и Джек крепко обнял её. — Почитать вам сказку про Маугли дальше? — спросила Наташа. Дети неплохо знали французский и английский, им необходимо было выучить испанский, их родной гелвуйский был языком романской группы, так что Наташа ввела языковые дни — каждый день они говорили на другом языке. Киплинга она читала им в оригинале, переводя и объясняя незнакомые слова. По опыту она знала, что свободное говорение на языке зачастую важнее правильной грамматики. А ещё она знала, что её дети — не шпионы, и владение языками на уровне носителей им не обязательно. — Да, нам очень нравится, когда ты читаешь, — ответил за себя и сестру Джек. — И книга интересная. Почему ты нам раньше никогда не читала? А вот это Наташа не знала, как объяснить. Снова свалить всё на Сайласа? Сказать, что это он запрещал проявлять хоть какую-то излишнюю мягкость к детям или придумать что-то другое? Потому что правда в данном случае совершенно не подходила, ведь Роза совсем их не любила. — Вы же знаете, что мы с вашим отцом совсем не аристократы по происхождению? — спросила Наташа, дождалась кивка и продолжила: — Значит, мы не получили настоящего аристократического воспитания и очень мало знали о нём на самом деле. Но в прошлом, да и в начале этого века аристократки не занимались своими детьми сами. Они поручали их няням, гувернанткам. А ваш отец и я… мы очень хотели быть настоящими аристократами. Глупость, конечно, от которой пострадали вы. Джек нахмурился, укладывая в голове сказанное мамой, и кивнул. — А чтобы быть аристократом, надо не любить своих детей, да? — тихо-тихо спросила Мишель, крепче прижимаясь к брату. — Милая, я очень вас люблю, — охнула Наташа и, отложив книгу, перебралась на диван к детям, обняла их обоих крепко. — А вот папа не любит, — почти неслышно прошептала Мишель. — Я думаю, он никого не любит, — вздохнула Наташа. — Главное, что мы все любим друг друга. — А долг? — вдруг спросил Джек. — Ты про то, что родители должны любить своих детей? — переспросила у него Наташа и ласково погладила по голове. — К сожалению, это так не работает. Милый, смотри: в партнёры мы выбираем себе человека сами, влюбляемся в него, в его положительные и отрицательные качества. Понимаешь, выбираем. А когда рождается ребёнок, он уже самостоятельная личность, и мама с папой точно так же пытаются его полюбить. Не у всех это получается. Джек тяжко, как-то по-взрослому вздохнул, помолчал и сказал: — Давай уж лучше про Маугли. — Книга у вас, — Наташа снова погладила сына по голове. — Принесёшь? Джек кивнул, прижался к ней крепко-крепко, а затем вывернулся из объятий и убежал наверх, громко топая. — Джеку папа снится, — прошептала Мишель, глядя Наташе прямо в глаза. — А тебе? — спросила та. — А мне… мне редко снятся сны или я их не помню просто, — пожала плечами Мишель. — Можно Джек будет ко мне приходить, когда ему будет сниться что-то страшное? Когда мне снились кошмары, он меня всегда обнимал и говорил, что это всего лишь сон. — Конечно, можно, — ответила Наташа и погладила её по голове. — Где там наш принц с книгой? — Он, наверное, игру убирает, — хихикнула Мишель, подползла ближе к Наташе и доверчиво прижалась. — Мы играли в «Змеи и лестницы», и знаешь что? Я побеждаю три-один! — Неправда! — запротестовал Джек, ссыпаясь с лестницы. — Всего лишь три-два! — Предлагаю вам собрать статистику побольше, — улыбнулась Наташа и взяла у Джека книгу. — Сегодня я вам почитаю про охоту питона Каа. Джек снова забрался на диван, только устроился в этот раз с другого бока Наташи и тоже прижался, такой же тёплый и маленький, как и сестра. Слушали они всегда очень внимательно, не отвлекаясь на толкотню или попытки подразнить друг друга. Иногда так и засыпали, а Наташа ещё несколько часов сидела с книгой в руках, боясь двинуться, и впитывала в себя такое долгожданное и внезапное счастье. Она не скучала по прошлой жизни и людям, что были в ней. Скучать было попросту некогда. Нужно было учить детей всему подряд, от приготовления тостов до испанского языка. Нужно было слушать и слышать их. Отвечать на вопросы. Показывать мир, живой и многообразный. Выбирать с ними игрушки и книги. Приучать к тому, что у них есть право голоса и возможность выбирать. И ей нравилась такая жизнь. Те пять лет после щелчка Таноса заставили Наташу очень многое переосмыслить и понять. Оглянуться назад, попытаться найти в собственном существовании хоть что-то хорошее и не обнаружить там абсолютно ничего, потому что даже намёки на это хорошее были уничтожены фиолетовым гигантом. В этом мире не существовало ни супергероев, ни суперзлодеев, зато были Джек с Мишель, для которых она должна стать самой лучшей мамой на свете. Не это ли самая важная цель её жизни? Цель, которую она поставила для себя сама. Она уже и не помнила, когда сама выбирала свои цели. Всегда решал кто-то сверху. Но теперь выбирала именно она. Возможно, психолог, к которому она ходила последние пару лет, осудил бы её, и даже в самолётах всегда говорят, что сначала кислородную маску надо надеть на себя, а затем на ребёнка, но раз уж выбирала именно она, Наташа решила, что в её жизни главное — это её дети.