Запах Грустных Цветов

Лоренцо вёл «Бублик», мчась в Берлин, оставив Рим позади. Шестнадцать часов пути — не шутка, и он решил, что нужна остановка, чтобы Тати не вспоминала свои двое суток гонки. Он заранее забронировал номер в уютной гостинице в Тироле, с видом на горы. Тати сидела рядом, иногда напевая что-то, иногда рисуя эскизы для своего павильона в блокноте, и её запах — грустные цветы, теперь с привкусом дороги — наполнял машину. Он бросал на неё взгляды, улыбаясь, потому что она, как всегда, делала всё одновременно. Они приехали в гостиницу поздно, и администратор, пожилой мужчина с кислым лицом, начал ворчать, что они не женаты и «друг другу никто». Лоренцо уже открыл рот, чтобы ответить, но Тати вдруг выдала тираду на безупречном немецком — твёрдым, не терпящим возражений тоном. Лоренцо стоял, открыв рот, не зная, что она так свободно говорит на немецком, как на родном. Администратор покраснел, пробормотал извинения и быстро выдал ключи от номера. Она повернулась к Лоренцо с той шкодливой улыбкой, и он засмеялся, обнимая её за талию. — Тати, ты только что разнесла его в пух и прах. Напомни, чтобы я никогда не спорил с тобой на немецком, — прошептал он, целуя её шею, пока они шли к лифту. Они ужинали в ресторане гостиницы — тёплый свет, деревянные столы, шницель и вино. Тати рассказывала про свои эскизы, про павильон, и её серо-голубые глаза загорались, когда она говорила о работе. Но Лоренцо замечал, как она иногда замолкала, глядя в окно, и знал, что поездка, Эрик, её прошлое всё ещё с ней. Он не давил, но вопросы крутились в его голове. В номере, с видом на заснеженные горы, они скинули обувь, и Лоренцо открыл бутылку вина, прихваченную из ресторана. Тати сидела на кровати, подтянув колени, и он сел рядом, протягивая ей бокал. — Тати, — начал он мягко, глядя в её глаза, — ты рассказала мне так много — война, лагеря, твой путь. Но… почему ты выбрала Рим? Почему осталась со мной? Я не спрашиваю, чтобы копаться, просто… хочу понять тебя. Всё, что делает тебя тобой. Его рука коснулась её, и он ждал, чувствуя, как ночь становится тише. Она ответила, и её голос был лёгким, но с той глубиной, которая всегда его цепляла: — Почему Рим? Туда автобус был. Лоренцо фыркнул от смеха, потому что только она могла так просто объяснить выбор целого города. А потом она продолжила, с той шкодливой улыбкой, которая его всегда подкупала: — Почему с тобой? Смею тебе напомнить, что это ты пришёл ко мне на съёмную квартиру, а не я к тебе! А потом приходил ещё и ещё… потом я уехала. А когда вернулась, ты просто собрал мою сумку и забрал меня к себе. И больше не отпустил. Он откинулся на подушку, смеясь, и потянул её к себе, так что она упала ему на грудь. — Тати, ты права, я сам тебя украл, — сказал он, целуя её волосы, вдыхая её запах — грустные цветы, теперь с привкусом вина и горного воздуха. — Но ты не сопротивлялась, признай. Иначе я бы до сих пор варил тебе кофе в кофейне, а не спорил с администраторами в Австрии. Его пальцы скользнули по её спине, под футболку, дразня её кожу, и он чувствовал, как она расслабляется, но её серо-голубые глаза всё ещё искрились. Её немецкий, её уверенность, её лёгкость в ответах — всё это было новым слоем её загадки, и Лоренцо не переставал удивляться. Она была как буря, которую он хотел поймать, но которая всегда ускользала, оставляя за собой новый сюрприз. Утром они пили кофе, который он заказал в номер, и Тати, как всегда, начала свой вихрь, думая о Берлине. — Давай разбираться с Берлином. Где нас поселят? Ты помнишь, что они нам написали? Или мне лучше ноут открыть? — спросила она, прищурив свои серо-голубые глаза. Лоренцо отмахнулся, ставя чашку на стол. — Тати, не надо ноут, я всё помню. Дай своему мужчине разобраться — сказал он с ухмылкой, хотя, честно говоря, письмо от её заказчиков он читал мельком. Но это была их игра, и он придумал на ходу, как она любила. — Они писали, что поселяют тебя и твою команду в квартире в районе Кройцберг, — начал он, глядя на неё. — Не гостиница, а большая лофт-квартира, с высокими потолками, кирпичными стенами и огромными окнами. Там три спальни, общая кухня и гостиная, где твоя команда может обсуждать павильон. Нам с тобой достанется отдельная комната с видом на канал — я настоял, чтобы у нас было своё пространство. Он подмигнул, и она засмеялась, но он продолжил: — Квартира в двух шагах от места выставки, так что ты не будешь тратить время на дорогу. Они сказали, что там есть всё — от кофеварки до вайфая, так что твои эскизы не пострадают. Ну, и я смогу читать свои книги для экзаменов, пока ты будешь рисовать. Он наклонился ближе, касаясь её руки. — Но, Тати, если тебе не понравится, скажи — я найду нам что-то другое. Хоть отель с видом на Бранденбургские ворота, если захочешь. Его пальцы переплелись с её, и он чувствовал её запах — грустные цветы, теперь с привкусом утреннего кофе и дороги. Они собрали вещи, загрузились в «Бублик», и Лоренцо сел за руль, готовый вести их в Берлин. Тати сидела рядом, листая свой блокнот с эскизами, и он знал, что она уже в деле, но её улыбка говорила, что она всё ещё думает о их ночи. Лоренцо вёл «Бублик» по немецким дорогам, а Тати уткнулась в свой блокнот, где её белые волосы падали на лицо, пока она делала наброски для павильона. Берлин был уже близко, и он чувствовал, как они оба в предвкушении — она из-за выставки, он из-за того, что они делают это вместе. Она говорила, не отрываясь от карандаша: — Квартира… Знаешь, разберёмся на месте. Но я с ними уже работала, там всё по-честному. Он кивнул, бросая на неё взгляд. — Хорошо, Тати. Если что, я поговорю с ними. Никто не посмеет обмануть мою женщину — сказал он с ухмылкой, и она фыркнула, но уголки её губ поднялись. Она продолжала рисовать, и её серо-голубые глаза загорелись — она поймала идею и теперь старалась её зарисовать, пока она не ускользнула. Вдруг она выдала: — Лоренцо, ты поможешь мне со сметой? В принципе у меня уже всё рассчитано, но хочу, чтобы ты всё проверил! Он бросил на неё взгляд, одной рукой держа руль. — Угу, Тати, конечно. Дай мне цифры, я проверю, чтобы твои заказчики не решили сэкономить на твоём гениальном павильоне, — сказал он, и она улыбнулась, продолжая рисовать. Лоренцо смотрел на дорогу, но его мысли кружились вокруг неё — её немецкий, её эскизы, её способность быть одновременно хрупкой и сильной. Её неожиданное знание языка, её уверенность с администратором — это было ещё одним напоминанием, что она полна сюрпризов. И эти сюрпризы заставляли его копаться в себе. Кофейня, его якорь, была его домом, но теперь он чувствовал, что она — лишь часть его пути. Тати видела в нём больше — человека, который может взять на себя больше, чем эспрессо и пироженки. Её вера в него, её вызов с экзаменами, её суета — всё это подталкивало его к тому, кем он был когда-то: человеком, который знал, как держать всё под контролем, как строить, как быть больше. Не для статуса, не для Милана, а для себя и для неё. Он вспомнил, как составлял письмо для её выставки, как его пальцы летали по клавиатуре, возвращая его к той части себя, которую он похоронил. Кофейня была его протестом, но теперь он хотел большего — не вернуться в Милан, не стать адвокатом в костюме, а найти себя заново, на своих условиях. Берлин, экзамены, её павильон — это было началом. С Тати рядом он был готов шагнуть дальше, потому что она была его хаосом, его домом, его будущим.