Запах Грустных Цветов

Лоренцо припарковал «Бублик» у лофт-квартиры в Кройцберге, и они с Тати наконец прибыли в Берлин. Всё вовремя — до открытия выставки десять дней, и Тати уже была в деле, мысленно проверяя свой план: завтра макеты в печать, выгородка, команда, четыре дня до готовности конструкции. Она была как генерал перед битвой, и Лоренцо не мог не улыбаться, глядя на её серо-голубые глаза, горящие от предвкушения. Квартира — как он и говорил, с кирпичными стенами, огромными окнами и видом на канал — шумная, полная жизни, когда её команда начала подтягиваться. Он таскал их сумки в их комнату, пока Тати в гостиной устраивала обнимашки-целовашки со старыми знакомыми. Он слышал её смех через открытую дверь — она была в своей стихии, и это было так в её духе. Команда, как она сказала, работала с ней не первый год, и он видел, как они обменивались шутками, обсуждая павильон. Но был новенький — парень, заменивший заболевшего монтажника. Лоренцо в это время разбирал чемоданы, раскладывая её футболки и свои книги для экзаменов, и не видел, как тот подошёл к Тати. Она протянула ему руку, он назвал своё имя — Ян, — и, вместо того чтобы просто пожать, задержал её руку в своих, наклоняясь и целуя её пальцы. Лоренцо этого не видел, но, когда она позже рассказала, он почувствовал, как во ему шевельнулся червячок ревности, который она так ловко умела усмирять. Тати вежливо освободила руку, с той улыбкой, которая говорила: «Я сама разберусь.» Она не делала из этого драму, но Лоренцо знал, что она заметила его взгляд, и её интуиция, как всегда, была на чеку. Когда он вышел из комнаты, она уже обсуждала с командой макеты, и он подошёл, обнимая её за талию чуть крепче, чем нужно. — Всё готово, Тати? — спросил он, бросая взгляд на Яна, который, к счастью, был занят разговором с кем-то ещё. Она кивнула, прижимаясь к нему, и её запах — грустные цветы, теперь с привкусом берлинского воздуха — успокоил его. Вечером, когда команда разошлась, они остались в их комнате, и Лоренцо потянул её к себе, целуя её шею. — Тати, расскажи, как прошёл день. И… кто этот парень, который так долго держал твою руку? — сказал он с лёгкой ухмылкой, но без злости, потому что знал, что она его. Его пальцы скользнули по её спине, и он ждал, чувствуя, как ночь в Берлине обещала быть их. Лоренцо проводил дни за книгами, пока Тати была в своём вихре, готовя павильон к выставке. Утром она уходила с командой в выставочный комплекс, и он видел, как её серо-голубые глаза горели — она была в деле, в своей стихии. Он оставался в квартире, разбирал её смету, как она просила, и листал книги, делал выписки для адвокатских экзаменов, но, честно, чаще думал о ней. Они договорились, что он зайдёт за ней вечером первого дня, чтобы отметить с командой начало работы. Они ужинали в шумном берлинском баре, пили пиво, и он ловил её взгляд, полный усталости и желания сбежать. Они оставили деньги одному из рабочих и удрали, держась за руки, как подростки. В их комнате она упала на кровать, прижалась к нему, и он обнял её, чувствуя её запах — грустные цветы, теперь с привкусом усталости. Они заснули, пока команда, возвратившаяся позже шумела в гостиной. Второй и третий день прошли так же — Лоренцо заходил за ней в павильон (спасибо её пропуску), и они потихоньку сбегали от всех, ужиная вдвоём в маленьких кафе Кройцберга, гуляя вдоль канала, целуясь под фонарями. Она устала, но была счастлива, рассказывая про павильон, а он слушал, любуясь ею. Но он замечал, как она иногда поглядывала на Яна, того новенького, и её интуиция, как всегда, что-то улавливала. Он не спрашивал, но держал его в поле зрения. На четвёртый день из типографии привезли баннеры для стен павильона, и Тати, как всегда, взялась за всё сама. Вечер, павильон почти пуст, команда заканчивала работу, а она забралась на леса, чтобы проверить крепёж. Лоренцо стоял внизу, разговаривая с одним из монтажников, когда услышал треск. Леса начали складываться, и Тати полетела вниз с высоты третьего этажа. Его сердце остановилось, он бросился к ней, но Ян, этот рослый парень, оказался быстрее. Он подхватил её, не дав удариться о бетонный пол, и Лоренцо замер, видя, как она дрожит в его руках, маленькая, еле достающая ему до плеча. Он уже шагнул к ним, но Ян задержал её в своих руках, наклонился и… поцеловал её. Не просто поцеловал, а впился в её губы, как будто имел на это право. Лоренцо видел, как Тати выскользнула из его рук, и её рука взлетела, влепляя ему звонкую пощёчину, которая эхом разнеслась по павильону. Его кровь закипела, но он не бросился на Яна — она уже поставила его на место. Лоренцо подошёл, взял её за руку, и его голос охрип от сдерживаемой ярости: — Пойдём! Тати пошла за ним, и он чувствовал, как её пальцы дрожат в его, но она держалась, как всегда. Они вышли из павильона, и он повёл её к каналу, где воздух был прохладным, а фонари отражались в воде. Он остановился, повернулся к ней и притянул её к себе, обнимая так крепко, будто мог стереть этот момент. — Тати, ты в порядке? — спросил он, глядя в её глаза, и увидел в них смесь злости, усталости и облегчения. — Этот Ян… он больше не подойдёт к тебе. Я разберусь. Его голос был твёрдым, но он не злился на неё — она была его, и она доказала это своей пощёчиной. Он поцеловал её, жадно, чувствуя её вкус, и его руки сжали её талию, напоминая, что она с ним. Они вернулись в квартиру, и ночь была их, Лоренцо знал, что утром она снова будет в павильоне, а он будет думать, как поставить Яна на место, не устраивая скандал. На следующий день после инцидента Лоренцо стоял в стороне, наблюдая, как Тати руководила своей командой в павильоне. Она была в своём вихре, проверяла баннеры, отдавала указания, и её серо-голубые глаза горели, несмотря на вчерашнюю встряску. Ян сам подошёл к нему утром, пока она была занята. Он выглядел неловко, потирал шею и сказал: — Лоренцо, прости за вчера. Я не подумал, что у вас с Тати всё так серьёзно. Команда мне объяснила. Его тон был искренним, но Лоренцо всё ещё видел перед глазами, как он её целовал. Он кивнул, глядя ему в глаза, но руку не подал. — Просто держись от неё подальше, Ян, — сказал он спокойно, и тот отошёл, понимая, что второго шанса не будет. Команда, похоже, действительно поставила его на место, и Лоренцо был благодарен им за это. Оставшиеся шесть дней до открытия выставки прошли спокойно. Леса восстановили, закрепили так, что теперь они не рухнули бы, даже если бы Тати решила на них танцевать. Завезли мебель, ковролин, и её павильон превратился в произведение искусства, как она и задумала. Лоренцо проверил её смету, как обещал, и даже внёс пару предложений, чтобы всё было идеально. Она сдала стенд заказчику «под ключ», и он видел, как она сияла, когда тот хвалил её работу. Теперь её задача — каждое утро и вечер проверять состояние стенда, а после выставки разобрать его и отправить заказчику. Он был рядом, заходил за ней каждый вечер, и они удирали в Кройцберг, чтобы поужинать вдвоём, подальше от шума команды. Лоренцо смотрел на неё и думал о себе. Её пощёчина Яну, её немецкий, её вихрь — всё это напоминало ему, что она видит в нём больше, чем хозяина кофейни. Кофейня была его якорем, но теперь он чувствовал, что перерос её. Он вспоминал, как составлял письмо для её выставки, как проверял смету, как его разум оживал, возвращаясь к структуре, к контролю, к тому, кем он был когда-то. Не адвокатом в костюме, не марионеткой Милана, а человеком, который может строить, защищать, создавать. Тати разбудила в нём это, и её вера в него заставляла его верить в себя. Берлин, экзамены, её павильон — это было началом. Он хотел вернуться к своему прежнему уровню, но на своих условиях — для себя, для неё, для их будущего. Он смотрел на неё, её белые волосы, её серо-голубые глаза, и понимал, что с ней он готов шагнуть дальше. Она была его хаосом, его домом, его будущим. В вечер сдачи стенда Лоренцо пришёл в павильон, чтобы забрать Тати, и стоял у входа, наблюдая, как она заканчивала последние дела. Вдруг он услышал низкий, бархатный голос, громко зовущий: — Татьяна! Татьяна Мейбом! Лоренцо нахмурился. Имя было знакомым, но фамилия… Мейбом? Он видел её паспорт, там была другая фамилия, и он думал, что это её настоящая. Но Тати обернулась, отзываясь на это имя, будто оно было её. Его мысли спутались, но он заметил, как к ней подошёл высокий, красивый седой мужчина, лет шестидесяти, с тёплой улыбкой. Он сжал её в крепких объятиях, говоря: — Татьяна, девочка моя, какая ты стала! Она засмеялась, обнимая его в ответ, и он увёл её в глубину зала. Лоренцо остался стоять, чувствуя, как в нём шевельнулось что-то между любопытством и лёгкой ревностью. Тати вернулась через десять минут, и её глаза блестели — не от слёз, а от какого-то тёплого чувства. Лоренцо взял её за руку, повёл к выходу, и они пошли к каналу, как в тот вечер после Яна. — Тати, — начал он, глядя на неё, и его голос был мягким, но с ноткой вопроса. — Татьяна Мейбом? Кто этот мужчина? И почему ты отозвалась на другую фамилию? Он не злился, но хотел понять, потому что каждая её тайна была кусочком её, который он ещё не знал. Его пальцы переплелись с её, и он притянул её ближе, вдыхая её запах — грустные цветы, теперь с привкусом берлинских фонарей. Они стояли у канала в Кройцберге, под тусклым светом фонарей, и Тати повернулась к нему. Её серо-голубые глаза сверкали смесью вызова и уязвимости. — Лоренцо, ты совсем не ревнуешь меня? — спросила она, и её голос дрожал, но не от слабости, а от силы. — На моих глазах я становлюсь совершенно другой женщиной, другой личностью, и тебе просто любопытно? Мы откатились к тому моменту, когда ты ничего не знал обо мне… И ты так спокойно к этому отнёсся? Лоренцо замолчал, чувствуя, как её слова цепляют что-то глубокое. Она была права — момент с «Татьяной Мейбом» и седым мужчиной, который обнял её, как родную, вернул его к тому дню, когда она забрела в его кофейню, потерянная, с визиткой хостела и путаными мыслями. Но он не был спокоен и не был равнодушен. Он взял её лицо в ладони, глядя прямо в её глаза, и его голос был низким, но твёрдым: — Тати, не думай, что мне всё равно. Ревную? Чёрт возьми, да, я чуть не пошёл разбираться с тем мужчиной, когда он тебя обнял, как будто ты его. Но я не бросился, потому что видел твои глаза — ты не смотрела на него, как смотришь на меня. И я доверяю тебе. Ты моя, даже если я не знаю всех твоих имён. Он притянул её ближе, обнимая так крепко, что чувствовал её сердцебиение. — Ты не другая женщина, Тати. Ты та же, что гнала двое суток ко мне, что влепила пощёчину Яну, что рисует павильоны и готовит странные лепёшки. Мейбом или нет — мне плевать на фамилии. Но я хочу знать, кто ты, потому что каждая твоя тайна — это часть тебя, а я хочу тебя всю. Его губы нашли её, и он поцеловал её жадно, с лёгким оттенком той самой ревности, которую она хотела почувствовать, но без злости, потому что она была его бурей, и он не хотел её терять. Лоренцо отстранился, всё ещё держа её за талию, и продолжил: — Тот мужчина, эта фамилия… Я не спокоен, Тати. Я просто держу себя в руках, потому что ты научила меня, что ты сама разберёшься. Но если ты думаешь, что я откатился назад, то нет — я с тобой, в каждом твоём шаге, в каждом твоём имени. Расскажи мне, кто он, когда будешь готова. А пока… ты моя, и я не отпущу тебя, даже если весь Берлин будет звать тебя Мейбом. Он улыбнулся, но его глаза были серьёзны, и он вдыхал её запах — грустные цветы, теперь с привкусом берлинской ночи. Они пошли обратно в квартиру, и Лоренцо знал, что завтра начнётся выставка, утренние проверки, её команда, его книги. Но сейчас — только они, этот канал и её правда, которую он ждал. Седой мужчина и фамилия Мейбом открыли новую грань Тати, и это будило в нём не только ревность, но и жажду понять. Не потому, что он сомневался в ней, а потому, что каждая её тайна была частью её, а она была его миром. Он видел, как она отозвалась на «Татьяну Мейбом», как обняла того мужчину, и это было не просто знакомство — там была история, которую он ещё не знал. Её немецкий, её пощёчина Яну, её путь через войну и лагеря — всё это складывалось в пазл, и Мейбом была ещё одной частью. Лоренцо не боялся её тайн, он хотел быть частью их разгадки. Он смотрел на неё, идущую рядом, её белые волосы, чуть растрёпанные ветром, её серо-голубые глаза, которые всё ещё искрились вызовом. Она была его хаосом, его домом, и он знал, что, даже если весь Берлин назовёт её Мейбом, она останется его Тати.