Запечатано Нитью

Знать, что, если пожар, а я сплю — Ты спасёшь. Знать, что беды мои, Как свои, На плечах понесёшь. Знать, что плечи твои Шире, Крепче Берлинской стены. И на этой планете Нет тебя, Нет меня, Есть — Мы.

Глава 4

«Куда иголочка, туда и ниточка»

Remnants Dan Caine Удивительное создание — человек. С одной стороны, самое разумное существо на планете, а с другой — казалось бы, не видит того, что проходит у него перед носом, а это зачастую самое очевидное и понятное. Люди усложняют себе жизнь, пытаясь в первую очередь перехитрить самих себя. Они могут убеждать себя в том, что всё сделанное шло только на пользу, хотя на самом деле этого хотели не они сами, а кто-то другой. Человек зачастую отрицает в себе любовь, ссылаясь на такую черту характера, как просто забота о ближнем и доброта, но разве бывает это всё без любви? Люди могут строить новые города, открывать больницы, дарить цветы, готовить кому-то ужин, приносить горячий чай, когда кто-то болен, но если при этом не чувствовать в сердце любовь, то зачем это всё? Слова, поступки, доброта без любви ничего не значат. Как раз таки всё, что мы делаем, и служит основой этому чувству, когда просыпается желание сделать что-то для другого и не получить ничего взамен, ну, может, разве что улыбку или взгляд, который будет греть душу на протяжении ещё какого-то времени.

***

Снежные холодные лепестки падали с тёмного неба прямо на застланные белым ковром узенькие переулки и широкие улицы. На дворе стояли сильные морозы, а снег так и продолжал валить, заполняя всё пространство вокруг и добавляя работы тем, кому утром предстоит строить вокруг себя белые замки. Одна снежинка пролетела мимо королевского дворца, сделала петлю вокруг дерева и, медленно спускаясь и стараясь мягко присоединиться к своим братьям, уже собиралась упасть, но вот чья-то меховая рукавица прервала её долгое путешествие — с самой небесной бездны до земли. Прошло всего пару секунд, прежде чем она растаяла, оставляя мокрый след на мягкой ткани. — Эй, Чимин, посмотри, какие красивые, — Тэхён протянул рукавицу вперёд, пытаясь привлечь внимание своего друга. — Так удивительно, они все одинаковые на вид, но, если присмотреться — разные от серединки и до самых краёв. Молодой господин явно был не заинтересован в расшифровке скрижалей ветра и туч, ибо его внимание задерживали далеко не падающие с неба хлопьями кристаллы. — Тэхён, я тебя разочарую, но в данный момент меня больше волнует то, как нам пробраться в кенсон мимо охраны. Внутри-то проблем не будет, меня там знают, — юноша самодовольно улыбнулся, поправляя шапку и шарф, — а вот пройти мимо стражи — это уже другой разговор. — На какой чёрт нам вообще туда нужно? Чимин закатил глаза, томно вздохнул, словно в этом выражал всю свою скорбь и непонимание, как вообще они с этим человеком оказались родственниками, но, как бы то ни было, любил он Тэхёна не меньше, чем не понимал. — Господи, дай мне сил и терпения, — парень повёл по меховой шапке руками, очищая брата от снега, нападавшего на него за всё время, что они тут стояли. — Братец, расскажи мне, какой день у нас через двое суток? — Тридцатое декабря, мой шестнадцатый день рождения, — протянул голубоглазый парень, — но я всё ещё не понимаю, что мы тут делаем. Юноша не выдержал и зарядил Тэхёну по голове рукавицей, чуть прикрикнув: — Ну так сложи один плюс один! Ты же умный, будущий король нашего государства, а логика напрочь отсутствует, — Чимин бился в негодовании. — Вот именно поэтому ты и не замечаешь взгляды Чонгука, а так давно бы уже парнем обзовёлся, кстати, — он очень двусмысленно повёл бровями и добавил, — между прочим, весьма неплохим. — Чимин, — наследный принц поднял голубые глаза, и казалось, что сейчас тонкие следы от слёз украсят и без того красное от холода лицо, — не надо об этом, ты сам знаешь, что это невозможно, ни при каких обстоятельствах, — он левой рукой отодвинул брата чуть в сторону, давая себе обзор на заведение, тем самым говоря о своём желании закончить этот разговор. Его очень редко можно было видеть настолько серьёзным и разочарованным, но, когда дело касалось Чонгука, происходящее приобретало именно такой оборот. А дело было в том, что одно из условий договора гласило: как бы ни сложились судьба и обстоятельства, никто из представителей обоих государств — будь то кто-то из правящей семьи или обычный житель — не имел права вступать в отношения, иметь семью и тому подобное с кем-либо из соседнего государства. Каждый из монархов пожелал остаться при своих людях, в особенности на этом настоял Чон Сан. В Арканоре была своя иерархия вступления в брак, ибо там существовало чёткое разделение на чистую и грязную кровь, как он сам выразился в момент подписания договора. Чон Сан был довольно-таки жестоким правителем, но также очень умным и расчётливым. Если Ким Сонхва старался быть ближе к народу, слышать и слушать его, то в Арканоре всё было немного иначе: там была выстроена жёсткая иерархическая система, по которой государство двигалось уже многие столетия, и это позволяло им сохранять беспрекословную власть над народом. Что касалось воспитания наследного принца — Чон Чонгука — в этих рамках, то здесь дела обстояли значительно печальней. Его тренировкам и бесконечному обучению посвящалась значительная часть времени, при этом ему дополнительно давались уроки по языкам, живописи и медицине. Цель Чон Сана была — воспитать железного воина и холодного правителя, чьи военные и политические решения принесут городу славу и историческую ценность. Но он не учёл один важный факт: сердце и чувства его сыну достались от матери, которая была великодушна и добра ко всем подданным и любому живому существу. Хоть слово её мужа и имело больший вес, за советом все шли к ней. Именно так и обстояли дела в Арканоре. А договор, в частности, повлиял на их законы ещё сильнее и жёстче. Чимин с мелькнувшей грустью в глазах посмотрел на поникшего друга, но продолжать эту тему явно не стал. Он знал всё, что было у того на душе, хоть Тэхён и не рассказывал ему об этом лично. Егоможно было прочесть за несколько километров, в то время как сам он мог не сказать ни слова. И в этот момент Чимин видел, что ему даже не то,чтобы неприятно от этого разговора — скорее, ему больно от безысходности, которую Тэхён начал осознавать с возрастом. И парень окунулся в омут воспоминаний, картинки которого проносились перед глазами немым кино.

***

Начало было положено в тот день, когда они засиделись у Джина, рассказывая, каким образом Чимин влип в историю под названием «Сбей меня колесница с яблоками ещё раз». Чонгук пришёл к домику напомнить об обещанной охоте, и Тэхён, подхватившись, покинул дом сплетен и интриг. Их совместное времяпрепровождение не было чем-то необычным или странным, так как с самого детства при любом торжестве они старались быть рядом. Для их родителей это виделось чем-то очень полезным для дружбы государств и последующего сотрудничества, но для самих Чонгука и Тэхёна это было совсем иным. Они защищали друг друга всякий раз, когда это было необходимо, при любой даже самой маленькой опасности — например, когда один падал лбом о землю. И всегда при этом говорили: «Скоро болеть перестанет, обещаю». И действительно, переставало. Но вот в тот раз, после охоты, когда Тэхён слезал с лошади возле места, где они обычно прощались (а это был красный клён, единственный оставшийся из всей долины, который служил местом объединения их государств), он случайно слабо зафиксировал ногу и упал, подвернув лодыжку. Травма была не такой серьёзной, как могло показаться на первый взгляд, но ходить было достаточно больно. Поэтому они приняли решение дойти до домика дядюшки Джина, чтобы тот наложил повязки, мази и всё, что может помочь. Хижинка находилась не так далеко, поэтому двигаться они решили пешком. Чонгук обхватил Тэхёна одной рукой за талию, а его руку закинул себе на шею, чтобы опора была надёжнее. И именно в этот момент, когда лучи закатного солнца озаряли всё лесное пространство, словно сами выбирая, куда им светить, светлые волосы Тэхёна вспыхнули ярким золотом, как будто каждый волосок звёздное светило лично отливало и отдавало весь солнечный свет, что был в запасе. А всё голубое небо этого мира спряталось в глазах, которые в недоумении смотрели на него в упор. Именно в этот момент Чонгук ощутил, что почти не дышит. Он смотрел на того, с кем они почти выросли вместе, но именно сейчас почувствовал нечто такое, что описать обычными словами было не то, что тяжело, а скорее невозможно. Ему захотелось взять краски, самые дорогие, что есть в государстве, натянуть холст и изобразить того, кто сейчас находился чуть ли не буквально у него в руках. Единственное, что смог выговорить Чонгук, было: «За это время я нарисовал столько картин, что и сосчитать тяжело. Меня учили лучшие художники в ближних землях, но настоящее искусство я держу прямо сейчас. И клянусь, что это самое драгоценное, что когда-либо было в моих руках, Золотце». Именно с того дня наследный принц Арканора не называл Тэхёна иначе как «Золотце» — но только когда они были наедине. Потому что это было глубоко личное, то, что стоит выше всех законов, правил и, главное, их родителей. Минут через двадцать с небольшим они уже были у Джина. Ещё через пятнадцать минут Тэхён слушал лекцию о том, откуда у него растут ноги и как нужно вообще ездить на лошадях, попивая чай с травами и делая самое заинтересованное лицо в своей жизни. Чимин же, который только собирался уходить, когда в дверь постучали, наблюдал за всем со стороны и готов был дать голову на отсечение, говоря о том, что такого Чонгука он не видел ни разу за все годы, что они друг друга знают. — Эй, наследный принц, что с тобой? Выглядишь не слишком приятно. Чонгук был настолько поглощён своим состоянием, что его ответ и вопрос слились в одно неразрывное целое. — Чимин, а ты, когда в первый раз увидел Юнги, когда он впервые прикоснулся к тебе, что ты почувствовал? Светловолосый парень, облокотившись на косяк двери, проследил за взглядом друга и с точностью увидел, куда тот смотрит, но пока не особо осознавал, к чему он клонит. — Я знаю, что потом пожалею о своих словах, но скажу только то, что внутри меня что-то превратилось в самый порядочный хаос, который только может быть. Это сложно объяснить, но в тот момент, когда он перевязывал мои раны, я понял, что не хочу, чтобы кто-то делал это вместо него. Только его пальцы я готов видеть на своих шрамах. Это так странно, ведь мы даже не были толком знакомы, но словно почувствовал, что знаю его всю свою жизнь. А почему ты спрашиваешь? Только когда Тэхён повернулся к ним, Чимин увидел, как у брата горят глаза. Они не просто светились — они тянулись к нему. Нет, не к самому Чимину, а к тому, кто на своих руках донёс его сюда. — Ай, — молодой господин Пак резко повернул голову в сторону друга, — Чонгук, только не говори, что ты и… — Чимин, ни слова, ни единого слова. Он не должен знать, прошу тебя. Пока я сам до конца не разобрался, — голос ломался, постепенно, но верно, а сердце дрожало, словно рядом с ним пробили брешь и впустили туда северный ветер. — А знаешь, что самое интересное, Чон Чонгук? — он выждал паузу и совсем тихо продолжил: — У вас глаза сейчас одинаковые. — В каком смысле? — Чонгук озадаченно повернул голову к нему. — У меня карие, а у него голубые. — Одинаково влюблённые, — выпалил Чимин и добавил: — Но пока этого не до конца осознающие. И каждый из них окунулся с головой в свои мысли. Один думал, как он этого не замечал всё время, живя с ними бок о бок уже столько лет. А другой вспоминал те золотые волосы, которые, казалось, заплели его сердце и глаза в тугой узел и опустили на дно океана, таившегося в глазах напротив. Чимин похлопал его по плечу, тем самым говоря: «Я понимаю тебя, как никто другой», бросил взгляд на Тэхёна (определённо зная, что тот спросит его — пока не знал, что именно, но точно спросит) и удалился во двор готовить лошадей к отправке.

***

Снег не переставал валить хлопьями; казалось, если ещё немного Чимин с Тэхёном простоят на морозе, то утром перед кенсоном будут стоять два плотных, грустных, несчастных и трезвых снеговика. Но вот спустя ещё несколько холодных минут у охраны менялась стража, и это был шанс пробраться внутрь. Братья прошли вдоль деревянной постройки, из окон которой уже чувствовался запах местной еды и традиционного алкоголя. И вот они уже подобрались к широкой добротной двери с металлическими вставками и, в момент, когда мужчины разговаривали друг с другом, проскользнули внутрь. — Фух, — с облегчением выдохнул Чимин. — Я думал, что уже не пройдём. Он снял с себя тёплый плащ, рукавицы, шапку и, минуя все центральные столы, направился в самый тёмный угол заведения. Как ни странно, он был пуст. Вообще людей было немного — человек пять или шесть, — но все они были заняты своими личными делами и проблемами. Парни уселись на деревянные табуреты, и к ним тут же подошла молодая девушка в фартуке. — Добро пожаловать в «Пьяный Дракон»! Что будете заказывать? — Девушка подняла глаза и с удивлением в голосе произнесла: — О, господин Пак, давно вы к нам не захаживали! — У вас в последнее время усилили охрану, да и времени особо не было, — парень сложил руки в замок и, улыбнувшись одними глазами, продолжил: — Чанми, а ты же сможешь сделать, как обычно? Девушка посмотрела на них сначала с мнимой укорой, а потом тихо рассмеялась. — А король Ким Тэян в курсе, что его сын сейчас здесь? А то будет как в прошлый раз — а нам потом отчитываться, из-за чего, кстати, охрану и усилили. — Она подняла одну бровь с насмешкой, но сделала это с добротой, ведь сама не так давнобыла такой же. — Ну, ты же ничего и никому не скажешь, да? — Чимин сделал ещё более молящие глаза и вытянул губы чуть вперёд. Чанми ещё немного поколебалась, но в конечном итоге согласилась, добавив только, что Чимину очень повезло иметь такое милое личико, от которого она просто без ума, так бы и съела эти сладкие щёки, и забирая поднос с соседнего стола, пообещала что-то придумать для них. В зале было очень тепло и уютно. Вокруг стояли деревянные столы и стулья, на окнах висели светлые занавески, а множество свечей придавало ещё больше шарма этому месту. Где-то со стороны кухни доносились звуки посуды — возможно, кто-то даже разбил тарелку, — судя по всему, на кухне кипела возня, связанная с приготовлениями к завтрашнему наплыву посетителей. Минут через десять с небольшим им вынесли кувшин с креплёным домашним вином, тарелку с фруктами и несколько бокалов. Почему-то их было целых три. Девушка поставила поднос на стол, разложила всё и, добавив, что цель уйти отсюда на рогах не доведёт их до добра, посмеялась и удалилась прочь. Подождав, пока Чанми отойдёт от них на достаточное расстояние, Чимин бросил в сторону Тэхёна: — «То же мне, цель напиться», — передразнил парень. — У будущего хварана нет цели, а есть только путь. — Он уже старательно разливал вино по бокалам. — А я его стараюсь придерживаться. Хваран я или кто, в конце то концов? Тэхён покачал головой, беря в руки свой, и произнёс: — А третий для кого? Но не успел он ничего сообразить, как чья-то рука уже выхватила напиток и поднесла к губам. — Чонгук? — Тэхён немного опешил, а потом на секунду бросил взгляд на своего брата и его самодовольную улыбку. Здесь он уже смог сложить один плюс один и даже помножить на коэффициент под названием «Пак, мать его, Чимин — хитрая жопа». — Да, я позвал его с нами. — И это одно из самых верных решений, потому что на приёме через несколько дней мы вот так вот не посидим, — Чонгук уже снимал верхний тёплый меховой плащ и садился с ними рядом. Разговор с самого начала перетекал из одной темы в другую, как текло вино уже из третьего кувшина в металлическую посуду. Они обсудили всё и всех: начиная от того, как короли их государств собираются запустить торговлю на Север, и заканчивая тем, что новая служанка при дворе, видимо, забеременела, но вот от кого — для них был вопрос. Можно было бы предположить, что от новенького стража при покоях короля Ким Тэяна, но у того уже была жена. Говоря короче, к концу их вечера кости были перемыты всем, даже тем, кто уже давно уехал из города, и ни слуху ни духу о них не было. Парни сидели пьяные и счастливые; на эти несколько часов все обязанности в виде «будь образцовым сыном» были сняты, и это было, вероятно, лучшее время, которое только можно было пожелать. Наконец, когда они уже не могли связать и двух слов между собой, было принято решение всем дружно отправляться спать в любимый сарай Чимина, где тот уже подготовил всё к их приходу. Его родители знали об их ночёвке, поэтому лишних вопросов не задавали. Только про вылазку в кенсони слова не было, но «то, что они не знают — им не повредит», думал Чимин, пока закрывал сарай на ключ с другой стороны. Юный «хваран» решил встать первым, но ноги не держали, и он, запутавшись, повалился в бок, где именно в тот момент проходил незнакомец, который, судя по холодному плащу, только что с улицы. Крепкие руки тут же поймали тело. Чимин повернул голову, готовясь уже просить прощения, но выдал только: «Сахарок, и ты здесь?» — Как он тебя назвал? — послышался насмешливый голос где-то сбоку. — Не сейчас, Хосок, — Юнги посмотрел на пьяное нечто, пытавшееся ухватиться за его плечи. — Тут другая проблема. Сын казначея оглядел Чонгука и Тэхёна, стол, на котором стояли пять пустых кувшинов, и всё сложилось само собой, помноженное на крепость вина. — Так, вы сейчас двое остаётесь тут, — он указал на сидящих за столом, — а я пока отведу вашего друга, иначе он при первой же яме в таком состоянии попытается сдвинуть головой земную ось. А Хосок за вами присмотрит. — Он повернулся к другу с безмолвной просьбой в глазах, буквально говорившей: «Ты остаёшься за ними следить, а не упиваться самому». — А если к моему возвращению вас не будет на этом самом месте, я и глазом не моргну, что вы наследные принцы — по вашим красным ушам получите оба, а потом ещё и от родителей. Я понятно объяснил? Они все дружно кивнули. Тэхён каким-то образом придвинул табуретку ближе к соседу, положил голову на плечо уже подрёмывающего Чонгука и сам задремал. Хоби слегка хлопнул друга по плечу, словно говоря: «Понял, разберусь». И направился к стойке — не за алкоголем, а скорее за каким-нибудь чаем, чтобы не уснуть самому. Вообще, Чон Хосок был другом детства Юнги и, наверное, единственным. Они росли в соседних дворах, а потом учились вместе финансовому делу — только один из них изучал дополнительно медицину, а второй — искусство танца. Так они и сошлись, несмотря на совершенно разные характеры и взгляды на жизнь. Пройдя чуть дальше по «Пьяному Дракону», Юнги усадил свой «балласт» на стул и направился к вешалкам с плащами. Один из них он накинул на плечи Чимина, поправил мех, снял с себя шарф и обмотал вокруг его шеи, надел свои меховые рукавицы ему на руки и, поддерживая за талию, вывел из заведения. На удивление, к тому моменту снег уже перестал сыпать так сильно — он шёл плавно и тихо. Маленькими, но устойчивыми шагами они двигались в направлении дома. Пройдя чуть больше половины пути, Чимин наконец-то пришёл в себя настолько, чтобы разглядеть рядом идущего, но ещё не до конца, чтобы понять, куда они вообще идут. — Юнги, а куда мы идём? — голос звучал тонко и сонно. — Ко мне домой. — Зачем? Там же ещё Чонгук с Тэхёном остались… А они там как? И без меня… А вообще… — Ты уже достаточно с ними всего сделал. Их я поведу следующим заходом, может, хоть протрезвеют, — Юнги недоверчиво улыбнулся одним уголком губ. — Ааа, понятно… Всё с ними: пить не умеют, а я потом расхлёбывай, — слова путались, да и буквы тоже не совсем успевали за мыслью. Сейчас язык говорил быстрее, чем в голове выстраивалось цельное предложение. — Да, действительно, кто бы говорил… — Я говорю! И вообще, раз уж ты меня несешь, так неси нормально! Парни остановились, и Чимин ухватился рукой за шею Юнги, запрыгнув на его руки. Тот успел лишь среагировать и не дать юному господину упасть, получив новые синяки и ссадины. — Ты чего творишь? — тёмноволосый парень опешил ровно на ту долю секунды, пока светлая голова Чимина не упала ему на грудь. — Нет, Мин Юнги, это ты что творишь! Я уже два года хожу вокруг да около и не могу получить от тебя даже недовольного взгляда, — слова звучали глухо, но очень смело. Всё-таки алкогольный градус творит с людьми удивительные вещи. — А я так стараюсь! И туда, и сюда… И от Тэхёна с Чонгуком уже устал слушать все эти подколы. Я вот даже не знаю: хотел бы я никогда не попадать под колёса той повозки, чтобы не знакомиться с тобой, или попасть ещё раз, чтобы ещё немного побывать в твоих руках. Пусть болят те раны, что я получил, но болят в твоих руках… — Последние слова уже было тяжело разобрать, но вполне возможно. Юнги ничего не ответил на это. Лишь носом поправил шарф, который наглым образом не хотел прикрывать шею Чимина, задев его щёку своими чуть обветренными губами и задержавшись там подольше. В голове проскользнуло только: «В моих руках…» Спустя ещё какое-то время они наконец подошли к дому. Тропинку знатно замело, а дверь, как на зло, не хотела открываться, но чёрный вход всегда был на всякий случай открыт. Юнги редко им пользовался, но сейчас, с учётом «груза», он был необходим. Пройдя сквозь небольшой проход с задней части двора, он толкнул хрупкую дверь ногой и наконец попал внутрь той самой комнаты, с которой всё началось. Юнги уложил юношу на ту же самую кровать, снял с него мокрую от снега одежду — и рубашка также была изъята. Небольшие шрамы искажали фарфоровое тело, казалось, что кто-то так небрежно и специально провёлся остриём ножа по коже. Тонкие пальцы прошлись вдоль каждого шрама, словно была надежда это исправить, вернуть назад. Затем юноша наклонился ниже, прикасаясь губами к каждому, по его мнению, безобразному рубцу, что портил, ранил это искусство. Его губы исследовали каждый открытый сантиметр ран, поднимаясь всё выше. Они двигались аккуратно, но так бережно, что казалось, будто по телу проводят маленьким кусочком бархата. Вот материя дошла до самой верхушки. Юнги прошёл тыльной стороной ладони по щеке и прижался своим лбом к чиминову, нависая над ним, будто бы им же прижимался к неписаной красоте иконостаса, что хранится в сокровищницах как культурное наследие. — Сегодня ты сказал, что я не замечаю, — начал он тихо, почти шёпотом, — но, если бы ты знал, как я хотел не замечать, не видеть, не чувствовать. — Только тонкий хрип различал хоть какие-то слова в этой комнате. — Знаю, что это подло и эгоистично, но я бы хотел… чтобы ты попал под колёса той повозки ещё раз, но только для того, чтобы я тебя спас. Юнги поднял голову, поднёс свои губы ко лбу младшего и оставил на нём совсем лёгкий, почти невесомый поцелуй, в котором скрытыми символами и отпечатками таилось: «Я положу любую жизнь к твоим ногам, только дай мне свою в обмен». Он ещё раз провёл пальцами по изящной коже щёк, мягко поднялся с кровати, потушил свечи и закрыл вторую дверь, ведущую в гостиную. Только вот не учёл одного важного факта — глаза Чимина распахнулись ровно в тот момент, когда послышались звуки шагов с обратной стороны комнаты, а алкоголь выветрился из головы, когда они переступили порог этого дома. Тем временем, пока Юнги старательно пытался закрыть на замок входную дверь, двое таких же уверенных в себе, как Пак Чимин, начали потихоньку отходить, возвращаясь из далёкого путешествия по небытию с чудесным эликсиром в обнимку. Тэхён поднял свою голову с чужого плеча и протёр ладонями лицо. Голова не то, чтобы болела — она будто пыталась родить ещё один мозг и поместить их в один череп. Немного придя в себя, он опомнился, что уже добрых пять минут смотрит на спящего Чонгука, который, облокотившись о стенку, видел наверняка третий сон. Ну, или ему так казалось. Его лицо было таким безмятежным и спокойным, словно гладь воды, отражающая в себе весь мир: небо, деревья, облака — всё, что было живо и стремилось к жизни. Только ресницы изредка подрагивали, как листья, упавшие на поверхность озера и создающие лёгкие круги от своего соприкосновения. — Ну и долго будешь так на него смотреть? — Голос был звонкий и весёлый, даже насмешливый. Юноша оторвал взгляд, и перед ним предстал парень, глаза которого так и норовились сказать что-то такое эдакое, чтобы и подколоть, и засмущать, а потом засмеяться так громко, что его бы выгнали из «Кенсона». — А ты кто? — Растерянные глаза Тэхёна полностью выдали то, что кроме отдельных и простых слов он больше ничего сказать и вспомнить не может. — Оооо, ясно всё с вами, Ваше Высочество, — парень сглотнул смешок, но язвительная ухмылка всё-таки наползла на его губы. — Скорее всего, через два дня на приёме вы и не вспомните меня, но кто я такой, чтобы потом вам этого не припомнить и лишиться своей головы? — И снова смех, но по-своему добрый и приятный. — К вашим услугам, Чон Хосок, занимаюсь мелкой бухгалтерией при дворе, а также отвечаю за торжественные приёмы во дворце. Ну, то есть за его развлекательную часть. Так как я не появляюсь собственно лично на подобного рода мероприятиях, от этого вы меня и не знаете в лицо. Тэхён медленно поводил головой, разминая шею, пытаясь хоть как-то вникнуть в суть диалога. Он поднял глаза и, чуть приглядевшись, произнёс: — Мне всегда было интересно, кто стоит за организацией всех приёмов, но меня к этому не допускали. — Скоро мы познакомимся с вами ближе, ведь через два дня вы станете главным законным претендентом на трон. И вот там вы сможете увидеть плоды моих трудов, над чем мои люди работают последние несколько месяцев, — Хосок таинственно улыбнулся, будто хранил секрет всего человечества. — Но ты мне так и не ответил на мой вопрос. Парень вопросительно на него посмотрел. Собеседник поднял брови, кивнув в сторону спящего рядом, и перевёл взгляд на него. — Он тебе нравится, да? Тэхён опешил от вопроса, но успел только открыть рот. — Можешь не говорить, я и так всё вижу. Ты слишком ярко на него смотришь. — Ярко? — Блондин окончательно запутался в нити разговора, но, понимая, что юлить нет смысла и скорее всего этот диалог утром покинет его голову, решил просто слушать. — Именно. Вот-вот из глаз звёзды полетят. Есть у меня знакомый с такими же причудами, — Хосок отодвинул стул, усаживаясь поудобнее. — Я могу сразу сказать, что у тебя на сердце, потому что сейчас ты смотришь на него так, словно в нём отражается вся твоя надежда на будущее — и неважно, какое оно будет. Юноша просто молчал. Это было так странно — кто-то незнакомый смог прочитать всё то, что он не может выразить словами. — Имеет смысл оправдываться? — А сможешь? — парень многозначительно кивнул. — И что ты будешь делать с этой информацией? Задавая этот вопрос, Тэхён был спокоен — настолько, будто это был его ежедневный диалог с незнакомцами. Но к Хосоку он не испытывал ни подозрений, ни страха предательства — он просто верил ему. — Ничего, господин Ким Тэхён, — тон стал на несколько ступеней ниже и серьёзнее, чем прежде. — Абсолютно ничего. Просто сейчас у вас есть возможность сказать то, что на душе, не неся ответственности за ваш здравый ум. Возможность побыть просто человеком без обязанностей и правил — каким вы были последние несколько часов. Тяжёлая тишина повисла в комнате, но разорвал её тихий голос: — Ты мне не поверишь или не примешь… — Если ты так и продолжишь себя в этом убеждать, то так и не узнаешь, поверю ли я на самом деле. — Это то, что живёт со мной уже семь лет, и я никак не мог этого объяснить, пока Чимин меня носом не ткнул, — голос звучал ровно и гладко, к удивлению самого Тэхёна. — Ещё когда мы только встретились, я понял, что он не такой, как все остальные. Меня всегда тянуло защищать его, быть рядом, быть с ним одним целым. Я всегда списывал это на юный возраст, пока не увидел его рядом с невестой, которую выбрали для него родители, с которой через несколько лет они обвенчаются. Во мне тогда зажглась такая злость… она будто съедала меня изнутри, а вместе с тем — всё живое и человеческое. Мы тогда очень сильно поругались, и… — парень немного запнулся, и голос дрогнул, возвращая воспоминания в ещё не протрезвевший ум, — я соврал ему, что просто не хочу терять друга, потому что знаю, что после знакомства последуют долгие разговоры с будущей невестой, и бла-бла-бла… — Тэхён на несколько секунд замолк, приводя чувства в порядок. — Только когда Чимин услышал эту историю, он прошёлся по моему лицу правдой, как раскалённым металлом. Поэтому я стараюсь смотреть издалека — так безопаснее. Ну, а про договор ты и сам всё знаешь. Хосок просто молчал — в этот момент было бы глупо что-то говорить. Иногда внимающие уши — лучшая поддержка, которую можно предложить, и сейчас был именно такой момент. Услышав рассказ, он встал, обошёл стол, подошёл к Тэхёну и, взяв его голову, прижал к своему плечу, словно говоря этим: «Я понимаю, как тебе тяжело, но выбора у тебя тоже нет». Они простояли так буквально несколько минут, пока дверь «Пьяного Дракона» не распахнулась, открывая в проёме злого от холода Мин Юнги, который уже направлялся к тому самому столу. А за столом царила своя атмосфера: один человек пытался оказать поддержку, другой — убедить себя в исцеляющей силе времени, а третий отчаянно изображал сон, хотя его сознание уже было здесь — пойманное на крючок простой фразы: «Он тебе нравится, да?»

***

С самого утра солнце светило ярче, чем за последние несколько дней. Буря наконец утихла, и снег перестал валить. На кухне дворца уже вовсю шли приготовления к вечернему торжеству. Были приглашены вельможи и короли со всех ближайших государств, а подобные приёмы всегда должны быть на высоте — с иголочки, как говорят. Слуги готовили покои гостям, принося фрукты, стеля белоснежные накрахмаленные простыни и подготавливая туалетные столики для дам, чтобы после празднества они могли припудрить носик не где-нибудь у ближайшего зеркала, а в своей комнате — где, кстати, могли и уединиться со своим кавалером или мужем. В любом случае, комнаты подготавливались для всех одинаково превосходно, за исключением тех, в которых будут спать монархи из других земель: там убранства были гораздо ярче и роскошнее, ведь даже в гостях они должны чувствовать себя как дома. Столы в главном зале уже были накрыты голубыми скатертями с золотой вышивкой, а приборы и кушанья выносились значительно позже, за несколько минут до прибытия первого гостя. Котлы кипели, печи пылали, зеркала и паркет полировались до блеска. Даже госпожа Юн Мирён с самого утра ходила при полном параде: чёрное платье сменилось на винное с изумрудными вставками на рукавах, хотя волосы всё так же были строго заплетены в пучок с металлической шпилькой. Весь дворец стоял на ушах — ведь сегодня был день совершеннолетия наследного принца. В этот день он принесёт клятву, которую каждый мужчина их семьи в год своего шестнадцатилетние должен дать в знак того, что он полностью готов взять на себя защиту народа и даровать процветание государству при восхождении на трон после смерти действующего короля. Именно поэтому приготовления шли с самого раннего утра. Обычаи и традиции чтились в семье Ким очень строго — ведь важно передавать тот огонь, что они несут в себе все эти годы. Именно эту искру почитания обычаев они хранили как пламя, которое должно гореть, а не как пепел минувших столетий, которому они должны поклоняться. Двери одних из покоев отворились ровно в десять по полудню. Молодая женщина прошла по меховому ковру вдоль комнаты к окну и резким движением отдернула занавески — они с шумом и треском впустили в пространство свет, озаривший лицо молодого принца. Подол платья зашуршал по ковру и остановился около кровати. Цепкие кисти взяли край одеяла с двух сторон и мигом стянули его с молодого человека. Послышалось недовольное бурчание, сопение и удары рук по кровати в поисках того, чем можно было укрыться с головой, а ещё лучше — утонуть и никогда не всплывать обратно. — Мааам, верни! Ну хотя бы в мой день рождения я могу поспать подольше? — Тэхён лениво перевернулся на спину, потирая лицо руками. — Не-а, вставай, тигр. Тебе ещё многое предстоит сделать, — Сульхи обошла кровать с края и присела рядом с сонным телом, держа в руках небольшую коробочку. — Какой смысл в дне рождения, если именинник делает всё хорошее для гостей, а не для себя? Это несправедливо! — Не бурчи. Открой глаза, у меня для тебя кое-что есть. Уверена, тебе понравится, — голос матери звучал так загадочно, что любопытство взяло верх, и Тэхён открыл сначала один глаз, а потом и второй. Перед ним на тонкой ладони лежала деревянная шкатулка, края которой были отделаны резьбой, а верхняя часть с закруглённой крышечкой уходила каплевидно вверх. На вид она была простой и совсем неприметной. Тэхён взял её в руки, прокрутил несколько раз в пальцах и, сняв крышку, увидел овальный медальон. Он был серебряным, с потускневшими узорами и небольшой петелькой сбоку. Коснувшись кончиками пальцев выступавшей части, кулон открылся. Внутри лежал совсем маленький клочок бумаги. Развернув его, на ней можно было прочесть лишь три слова: «Я всегда рядом». — «Я всегда рядом» — это слова, которые я хочу, чтобы ты запомнил. Что бы ни случилось, ты должен знать, что у тебя есть люди, которые любят тебя просто за то, что ты есть, — голос звучал тихо и спокойно. — Этот медальон мне когда-то давно отдала твоя бабушка, сказав, что это символ того, что семья всегда рядом. Я уже почти не помню её — это было слишком давно, даже очень. А теперь он твой. Юноша защёлкнул медальон и, взяв руки матери, вложил его в них. — Поможешь надеть? Сульхи мягко улыбнулась и, погладив сына по светлым волосам, разъединила цепочку, провела её по шее именинника и замкнула. — Пусть это будет символом того, что близкие тебе люди всегда рядом с тобой. С днём рождения, милый. Она заключила сына в объятия так, словно снова обнимала своего девятилетнего тигрёнка, который пытался удрать с урока. Это были самые тёплые и искренние чувства, которые можно себе представить — та самая невидимая связь, ощущаемая всем телом. Мать и сын просидели так ровно до того момента, пока в коридоре не раздался оглушительный звон и треск стекла. Они оба обернулись на всё ещё открытую дверь и, вздохнув почти одновременно, поняли, что подготовка не будет ждать их двоих. Сульхи поцеловала сына в лоб и удалилась, держась за голову от осознания того, сколько им ещё предстоит работы. Тэхён огляделся, смотря на открытые шторы, он ощутил внутри нечто, что люди называют предчувствием — что-то должно произойти, но пока неясно, плохое или хорошее. Однако в такой день думать о чём-то не столь радужном было бы преступлением, и все тяжёлые мысли юноша откинул на потом — может, на завтра, на следующую неделю, а может, и на никогда. Кто знает. Всё обеденное время было посвящено украшению церемониального зала. Все шторы были выстираны, королевский трон отполирован и сверкал каждым камешком. На столах соседнего зала уже потихоньку появлялась посуда и приборы, а с минуты на минуту должны были подъехать первые гости. И как же Тэхён надеялся, что это будет семья Пак, потому что несколько дней назад им с Чимином так и не удалось нормально поговорить после случая в «Пьяном драконе». Тот сбежал с первыми лучами солнца из дома Юнги, будто и не спал вовсе, разбудил его и Чонгука со словами, что им срочно нужно в сарай, потому что через сорок минут отец придёт за дровами для печи, а если там никого не будет, то проблемы будут у всех. Они собрались, тихо вышли из дома сына казначея и бегом по сугробам побежали к заветному деревянному домику. Буквально за две минуты до того, как дверь в сооружение открылась, они успели нырнуть под одеяло и притвориться спящими — и там их уже разбудили. Но поговорить им всё же так и не удалось. Стук лошадиных копыт приближался к главным воротам. Карета была роскошной — и роспись, и меха, и благородные скакуны — но ни на одну из знакомых Тэхёну она не была похожа. И вот животные остановились рядом с встречающей охраной, распахнулась дверца, и на каменные плиты грандиознейшей походкой ступил Ким Сокджин собственной персоной. Он был настолько богато одет, что с первого взгляда и не скажешь, будто он живёт в старом домике в лесу, где ни одной живой души. На его пальцах сверкали дорогие камни, ворот мантии был оторочен заграничным мехом, а рубашка представляла собой целые луга разнообразных цветов, вышитых золотыми нитями. Джин прошёл чуть дальше по дорожке и уже летел к имениннику. — Где мой крестник, где мой племянник, где моя радость и головная боль моей жизни? — Он схватил Тэхёна за щёки, целуя каждую по несколько раз. — Дядюшка Джин, ну всё, хватит, — Тэхён уже хотел удрать подальше и перевести тему, — и вообще, откуда у тебя такие наряды? Ты же лекарь в лесу! — Мальчик мой, — мужчина залился своим особенным «богатым» смехом, — в своё время я служил музой для лучших портных и скульпторов Индии. Мне аплодировала вся Калькутта! А в лесничество я ушёл так… для души. — Так ты же всю жизнь изучал… — Ой, и какая вообще разница? Я сегодня приехал отдыхать, а не о прошлом вспоминать. А подарок мой получишь лично, как зайдёшь ко мне в лавку. — Он чмокнул Тэхёна ещё раз и удалился в главный зал, где музыканты уже были готовы к исполнению первой мелодии. Сокджин был единственным после главной семьи, кто так мог обращаться с Тэхёном, потому что действительно — он их с Чимином чуть ли не вырастил в своём лесу в свободное от учёбы время. Поэтому Ким Сонхва и Пак Сульхи только посмеялись про себя столь эффектному появлению их семейного целителя, перекинулись взглядами с сыном и, улыбаясь, продолжили встречать остальных прибывших гостей. Richter: Path 19 (yet frailest) Ben Russell, Max Richter Вот подъехало и семейство Пак, которое тепло по-семейному поздравили именинника с днём рождения, и правящая семья Арканора, которые пожелали всего наилучшего в их сдержанной королевской манере. Пожимая руки, Чонгук успел просунуть в рукав Тэхёна записку, в которой позже тот прочтёт, что у него есть особый подарок для него — о чём Тэ думал весь оставшийся вечер. Прибывали гости и из других государств, одаривая щедрыми подарками и словами, но кивая, Тэхён думал лишь о том, когда же вся эта официальная часть закончится. Но впереди ждало ещё посвящение, которого его отец ждал больше, чем он сам. И вот, когда все приглашённые были в полном сборе, оркестр заиграл мелодию, заставившую всех отойти по разные стороны парадного зала, где происходила церемония. А через высокую арку от них слуги уже выставляли подносы с едой и угощениями — ведь музыкой и разговорами гостей не накормишь. Двери распахнулись, и по красной центральной дорожке, чётко отбивая каждый шаг, прошла стража, а сразу за ними — правящая семья. Сонхва бережно держал впереди поверх своей ладони ладонь своей жены, а сзади, устремляясь вперёд, шёл Тэхён. Его плечи украшала уже не походный плащ, а красная королевская мантия с пятнистым мехом по воротнику и всему длинному подолу. Семья прошла дальше к единственному трону, стоявшему в зале. На его сидении уже была расположена наследная корона — чуть меньше той, что была на голове у Сонхва, но не менее блистательная. Повернувшись лицом к гостям, монарх начал: — Дорогие мои гости! Сегодня, в этот знаменательный день, родился мой сын, — он окинул взглядом толпу приглашённых, ловя как укоризненные взгляды, так и те, ради которых правил столько лет. — Шестнадцать лет назад моя жена подарила нам наследника, который возглавит наши земли после моей кончины. И сегодня, дабы почтить память предков и исполнить священный обет, данный моей семьёй много лет назад, наследный принц Ким Тэхён даст клятву… — Его бас звучал по всему залу, отражаясь эхом от стен. — Клятву, которая даст вам обет защиты и процветания жизни. — Сонхва повернул голову направо, где стоял его сын, и едва заметно кивнул. Тэхён ступил на ступень ниже и встал на одно колено. Он поднял голову, и в его глазах отражался уже не отец, а король, правитель, который в будущем передаст ему свои полномочия — жизни и судьбы других людей. — Наследный принц Драксхольма Ким Тэхён, клянёшься ли ты после моей кончины занять трон и возглавить закон под своим именем? — Клянусь. — Клянёшься ли ты быть верным своему народу и делать всё ради его блага? — Клянусь. — Клянёшься ли ты быть правителем, чьё имя будет служить доказательством силы и крепости твоего народа? — Клянусь. — Клянёшься ли ты продолжить род правящей семьи, чтобы кровь предков лилась в жилах потомков наших и не прерывалась вовек? Именно после этих слов Тэхён почувствовал на себе взгляд — такой пронзительный и острый, что казалось, будто его сейчас разрежут надвое прямо вдоль лопаток, а до этого просверлят дыру и будут отделять симметричные части тела. Что-то маленькое, но до безумия сильное, вопило сказать «нет» на слова короля, но вот уже через доли секунд слышится: «Клянусь» — и корона опускается на его голову давящим бременем рода. Музыка начинает вновь играть торжественным маршем, а зал наполняется звуками нескончаемых оваций. Наследный принц встаёт на своё прежнее место рядом с отцом и ловит на себе те глаза, что несколько минут назад прожигали его спину. Он смотрел в них словно вокруг не было ни толпы, ни музыкантов, ни всего этого зала — существовала только бездна, в которую хотелось просто прыгнуть и забыться в том мире навсегда. Тэхён ответил на это лишь едва заметным кивком, означавшим: «Я помню, дай мне время». Воспоминания о записке всё крутились у него в голове надоедливым облаком — чувство, которое он испытал утром, снова к нему вернулось. Видимо, оставить его на «некогда» не получилось. Впрочем, вечер выдался на славу. Гости пили и гуляли, танцевали, пели и веселились. На блюдах лежали всякого рода вкусности — от мяса нескольких видов до морепродуктов. Дорогие вина лились в бокалы, а под конец торжества в хрустальной посуде было уже что-то значительно крепче виноградного напитка. Но далеко не всем было так приятно весело. Чимин, набравшись храбрости, решил присесть на уши командующего хваранов Ким Намджуну с вопросом о том, почему его не берут к ним уже столько лет. И надо отдать должное — главнокомандующий часа полтора рассказывал об их стандартах и правилах отбора, пока на очередной вопрос юноши «А почему?» — он не сдержался: — Господин Пак Чимин, при всём моём уважении к вам, — начал темноволосый мужчина в охотничьем одеянии, — мы не берём молодых людей ростом ниже метра семидесяти пяти, даже такой потрясающей комплекции, как у вас. — Но мне всего два сантиметра не достаёт! — Целых два сантиметра! Ну, правда, господин Пак, как подрастёте — мы вас обязательно возьмём. — Но у вас набор до 17 лет! — Парень нахмурил брови и надул щёки, выдавая всё своё недовольство. — Отлично! У вас ещё целый год! — Намджун соединил их бокалы и, поспешно стараясь удалиться, врезался в кого-то сзади. Послышалось чьё-то негодование, и вдруг — резкое: «Капитан Ким?» Мужчина стоял в оцепенении, широко раскрыв глаза и пытаясь не возвращаться мыслями в дела минувших дней. — Вы разве знакомы? — Чимин сделал несколько шагов вперёд, к точке начинающейся бури. — Мы? — Джин удивлённо вскинул брови. — К моему сожалению, да. Намджун закатил глаза и потер переносицу. — Господин Ким Сокджин, и вы здесь? — Ну, как видишь. Что, не ждал? Сложно было сказать, что эти двое были безумно рады видеть друг друга — скорее, всё было совершенно наоборот. Чимин стоял словно между двух огней, но, чтобы не оказаться крайним, затаился в зрительном ряду. — Я думал, вы, кроме как из своей сторожки, никуда не выходите, — эти слова были пропитаны самым отборным ядом, что можно было найти. — А ты и её собираешься поджечь? Вредитель в сапогах! — Глаза Джина так и бегали с головы до сапог его собеседника. — Господи, да это было один раз! — Один раз! — Мужчина выделил эти слова особой интонацией. — За этот раз ты мне чуть лес не спалил! — Но не спалил же! — Ага, ещё бы сделал и это! Джин повернул голову к младшему и, переведя взгляд обратно на виновника данной истории, спросил: — Вот, Чимин, ты когда-нибудь видел, чтобы в полевых условиях похода горела еда в котле над костром? — Видел, — парень очень неловко ответил, вскидывая левую бровь и не понимая, к чему вопрос. — И я видел. Но чтобы горел котёл вместо еды… — он ещё более осуждающе посмотрел на Намджуна, — в первый раз! Это ж как надо постараться! — Так я же… — Мало того — вместе с ним и палатка, и пара деревьев, которые я, собственно, лично привёз из Калькутты и приспосабливал к здешним условиям! — Это произошло случайно, и я уже сколько раз извинялся! — Деревья мне это не вернёт! Не умеешь — не берись! Котлом думать не учили! — Джин сверлил оппонента взглядом. — Хотя лучше не надо — окружающим так спокойней жить. И тут Джин уже хотел продолжить, но голос извне его оборвал: — Сокджин, ты всё тоскуешь по своим растениям? Мужчина обернулся и увидел Юнги — и, между прочим, тот был даже при параде, а не в своей привычной рубашке на шнуровке. На нём было чёрное шёлковое одеяние с небольшим вырезом и бархатный плащ сверху. — Да, имею право! — А если я соглашусь пойти с тобой на рыбалку, ты снизишь своё недовольство в сторону капитана Кима? — На рыбалку мы пойдём и так, а возмущаться я не перестану! И вообще, ты знаешь, как трудно… — Хорошо, хорошо, давай мы в другом месте поговорим о твоём горе, — юноша взял друга под руку и уже собирался увести, как услышал в свою сторону: — Юнги, нам надо поговорить, — голос Чимина звучал неуверенно, но достаточно громко, чтобы его услышали через весь шум голосов. — Позже, Чимин. Это были единственные два слова, которые он получил — даже взгляда не удостоился, как обычно. «Я ещё посмотрю, как ты будешь оправдываться, Сахарок. У меня очень чуткий сон, если ты не знаешь… а ты не знаешь», — пробурчал себе под нос парень. Веселье лилось по стенам дворца почти до полуночи, а после уставшие гости и их истоптанные туфельки разбрелись по углам — каждый в свои комнаты. Слуги же остались убирать и приводить в порядок залы, готовясь к завтрашнему дню. Spiritus Sanctus Vivificans Anna Sandström, Хильдегарда Бингенская Наследный принц Драксхольма подкараулил Чонгука у двери, когда тот шёл в свои покои. В коридорах горели лишь несколько свечей, так что дальше нескольких метров увидеть что-либо было сложно. — Эй, — послышалось где-то из-за двери. Чонгук прошёл чуть дальше, и кто-то резко зажал ему рот рукой. Его глаза расширились от испуга, а сердце забилось чаще. Тэхён медленно прижал указательный палец к его губам, задержав на них взгляд, но, опомнившись, взял его за руку, переплетя пальцы, и повёл в неизвестном направлении. Парень послушно шёл за ним, как корабль за светом маяка. Они шли через длинные коридоры этажей, подсвечивая путь одной-единственной свечой. Минут через десять перед ними на стене расположился огромный ковёр во всю стену. На нём были изображены сцены из разных моментов истории его рода, и каждое новое правление дошивалось на полотно — именно поэтому для этого многовекового искусства выделили целый отдельный этаж. Полотно шло по всей стене, заканчиваясь где-то в глубине длинного зала. Тэхён подошёл к самому основанию, где только начиналась история его семьи, и нырнул куда-то вниз. Провозившись там ещё какое-то время, он высунул руку и манящим жестом показал идти за ним. Внутри свеча осветила каменную лестницу, ведущую куда-то вверх, и шаг за шагом они начали подниматься. Их путь преградила деревянная трухлявая дверь, которая легко поддалась толчку, и перед глазами Чонгука предстала маленькая круглая комнатка, где были раскиданы мягкие подушки, лежали пара матрасов, и стоял небольшой деревянный столик со стулом. А центром всей картины было окно, выходящее прямо на вечный океан звёзд и полную луну, украшавшие небосвод этой ночью. — Когда мы только познакомились, — начал Тэхён, — ты просил меня представить самое любимое моё место. Вот оно. Я нашёл его, когда мне было лет шесть, кажется, и решил никому не рассказывать, чтобы здесь был только я. — Но почему ты показал его мне? — Потому что я хочу, чтобы ты знал о нём, — Тэхён немного замялся, проходя дальше по комнате. — Не знаю почему, но просто хочу. Сделаешь мне подарок на день рождения? Не говори никому. — И он улыбнулся, направив взгляд на звёздное небо. — Только если ты примешь то, что приготовил для тебя. Чонгук подошёл ближе — настолько, что можно было бы коснуться носами, если постараться. — Я не знал, что могу тебе дать. Ведь, как ты знаешь, у принцев всё есть. — Он протянул руку к небольшому кармашку, расположенному у груди. — И решил, что это будет то, что привело меня к тебе. Оно совсем маленькое. Он взял правое запястье Тэхёна и надел на его мизинец колечко. Оно и правда было совсем крошечным, но идеально подошло на палец. На нём был какой-то рисунок, напоминающий стежки, которые оставляет игла при шитье. — В день, когда мы подписывали договор, мы с родителями остановились около небольшой лавки. Там что-то нужно было приобрести для стражи, и мы заехали ненадолго. Тогда я вылез из кареты и подошёл к женщине. Она торговала какими-то украшениями, веерами, платками и чем-то ещё. Увидев меня — она тогда ещё не знала, кем я являюсь, — взяла мою ладошку и вложила туда это кольцо со словами: «Куда иголочка, туда и ниточка». Присмотревшись, я заметил, что это и правда были игла и нитка, только отлитые в металле. Я быстро спрятал его, пока родители не забрали. И тогда же я познакомился с тобой. Но только сейчас я понимаю значение того, что сказала мне та женщина. Все эти годы я следовал за тобой, как нитка следует за иглой. — Здесь Чонгук замолчал. Он смотрел в глаза напротив и видел не звёзды и небо над ними, а себя, свой мир. — Золотце, я всё слышал тогда в кенсоне. Я не спал. Тэхён просто стоял, желая провалиться сквозь землю, но упасть туда самым, чёрт возьми, счастливым. — Чонгук, я не хотел… и я знаю, что ты и твоя семья… и это всё неправильно, но… — дрожащий голос рвался, мечась, как гончий пёс на цепи. — Золотце, я тоже не хотел, — юноша перешёл на шёпот, приклоняясь лбом к его лбу. — И я знаю про договор с позиции своего отца. Я слышал своими ушами твою клятву сегодня: «Клянёшься ли ты продолжить род правящей семьи, чтобы кровь предков лилась в жилах потомков наших и не прерывалась вовек». Как бы я хотел, чтобы ты ответил «нет» в тот момент. Внутри всё бурлило, кипело, билось о стенки своего сосуда, но, встречая преграды, поднималось с новой силой, требуя вырваться наружу или раздавить всё изнутри. Юноша обвёл одной рукой шею Тэхёна, а другой — его талию, притягивая их ещё ближе, стирая ту невидимую границу, что они сами неосознанно чертили все эти годы. Они дышали глубоко и неровно, словно эти несчастные несколько сантиметров были последними в их долгой борьбе против самих себя. Пока Тэхён не прошептал чётко, но всё ещё слабо: «К чёрту клятву» — и тут же сработал спусковой механизм. Чонгук двинулся ближе, касаясь его губ своими. Они растворялись друг в друге, строя свой мир, свои правила и законы. Он был хрупким, но их. Чонгук прижимал родное лицо всё ближе к себе, боясь, что этот лёгкий, податливый Тэхён может сейчас распасться и исчезнуть из его рук. Он сминал его губы с каждым движением, доказывая себе, что это не сон, что Тэхён — его реальность, самая настоящая, какую только можно представить в этом мире. Юноша вспомнил тот день, когда нёс на руках своё «Золотце», и тогда ему казалось, что он никогда не сможет быть так близок к искусству, как в тот миг. Но Чонгук ошибался. Когда их мир сузился до неощутимого пространства между ними, он понял: ближе всего к своей личной живописи он был сейчас, целуя его. Между ними совсем не осталось кислорода — лишь тихий жар, разрывающийся от собственного дыхания. Слыша стук сердца, они поглощались друг другом всё больше, пока всё пространство вокруг не поплыло окончательно, соединяя их двоих в немом шёпоте. Каждое прикосновение губ сопровождалось мелкой дрожью по телу, пока они не разомкнулись окончательно. Тэхён прижался всем телом к Чонгуку, словно оберегая самое дорогое, что у него было, — хотя на самом деле он так и ощущал. Его глаза наполнились слезами. Он вспомнил, как мама говорила, что если слеза стекает с левого глаза — то от тоски и печали, а с правого — от безмерной радости и большого счастья. Но что делать, если мокрые следы оставались одновременно, соревнуясь между собой? Тэхён не хотел об этом думать. Сильно не хотел. Он подумает потом. А может, «никогда» — как же ему хотелось никогда об этом не думать. Он прижался ещё сильнее к крепкой шее, руки которой так же крепко были сомкнуты на его талии, и окончательно растаял в них, оставляя в своём сознании только эту ночь, звёзды и свет полной луны, освещающей эту комнату.