Запечатано Нитью

Буря закончилась, сердце приутихло. И шторм преклонился передо мной: — Я хотел сломать, чтоб ты стихла, А теперь мне хочется за тобой. И как мне признаться, Что я приручён? Не хочу я причинить тебе боль никакую. Я — шторм, и я рождён, чтобы мучить. А я по уши в тебя влюблён.

Глава 5

«Prema mṛtyuḥ, sadā ekatra»

Людская жизнь — это шахматная доска, а каждый прожитый день — новая партия с совершенно другим, но таким же играющим. Мы обдумываем свои шаги, не зная, к чему это может привести. Жертвуя своими пешками, мы выстраиваем стратегию того, как лучше поступить в зависимости от того, что происходит на доске. Даже рассчитав все свои ходы наилучшим образом, есть возможность проиграть, так как наш соперник использует свои силы и ловушки. Но если человек хочет стать умнее, то ему необходимо соревноваться с более опытным и умным противником. Таков закон шахмат, которому необходимо следовать, чтобы в конечном итоге поставить шах и мат. В ином же случае корона короля будет падать, опуская своего хозяина всё ниже к обычным пешкам.

***

Быстрые звуки шагов раздавались эхом по мрачным стенам замка, отдаваясь будто тихими насмешками над своим владельцем. Коридор был длинным, обложенным переливающимся тёмным камнем. Стены так и норовили задавить своим напором, стиснуть сильнее и не выпускать из этого плена. Но вот наконец шаги остановились у большой добротной деревянной двери. Чужие руки толкнули её от себя, впуская за занавесь тайн. Комната была довольно большой, но лишь малое количество света проникало вовнутрь. Летнее небо заполонили дождевые тучи, уже несколько дней вот-вот норовившие обрушить на землю свои тёплые капли. — Ваше Величество, — мужчина сделал традиционный поклон и замер, — пришли новости с запада. Чон Сан поднял голову, надменным взглядом прошёлся по своему слуге и леденящим тоном произнёс: — Каковы потери на этот раз? — Девятьсот двенадцать человек убиты, около пятисот в тяжёлом состоянии, в живых осталось около сотни. Мы направили отряд лекарей, чтобы… Мужчина не успел договорить, как по холодным, но богато украшенным стенам разнёсся ровный и абсолютно безразличный тон государя. — Отзови назад. — Но Ваше Высочество, у нас есть шанс спасти тех, кто в этом нуждается! — Мне несколько раз надо повторять? Они воины, которые должны стоять до конца, насколько плохо им бы ни было. Меня не волнуют их жизни. Семьям выплатим деньгами. Слуга лишь опустил глаза, понимая, сколько рек слёз и кричащего молчания ему предстоит увидеть. Он только поклонился и, уже собираясь выходить, услышал: — И пошли гонца к капитану Киму. Надо обсудить новый набор солдат. Скорее всего, придётся новобранцев посылать без обучения, иначе остатки армии дольше месяца не продержатся. Если будет необходимо, будем брать силком, деньгами, чем угодно. Но западные земли должны быть нашими в течение следующего полугода. И позови ко мне наследного принца. — Будет сделано, Ваше Величество, — и мужчина удалился прочь. Разбрасываться людьми, как кусками мяса, было обычным делом для правителя Арканора. Да, действительно, за все годы его правления было завоёвано множество земель, отстроено множество новых парусных кораблей. Но в корне этих побед лежали человеческие жизни тех, кто просто родился не в том месте и не в то время. Кто не хотел работать — заставляли плетьми и адскими пытками. Платили мало, но, чтобы хоть как-то содержать семью, людям приходилось соглашаться на гроши. Те, кто пытался сбежать, обычно погибали от рук стражи, а особо «счастливых» ждали гибельные леса на пути к свободе. Поэтому большинство просто мирилось со своей участью. Многие шли в военное дело, откуда их посылали на поля сражений. Если удавалось одержать победу, то выжившие оставались служить дальше в надежде скоро попасть домой, но в итоге им просто оттягивали момент кончины. Жёнам и матерям лишь присылали конверт с чёрной королевской печатью, где сообщалось, что сын, муж или брат пал в бою, и компенсацию в виде десятка золотых монет. Но разве может что-то заменить родные глаза? Конечно, нет. Поэтому, уходя на войну, мужчина прощался с любимыми в последний раз, понимая, что отдаёт свою жизнь в обмен на то, чтобы его дети жили лучше, чем он. Печальная участь, даже слишком, — но такова была жизнь под гнётом Чон Сана. Монарх восседал в своём приёмном зале, когда дверь в очередной раз со скрипом отворилась. Юноша прошёл к середине комнаты и, поклонившись, произнёс: — Отец, ты звал меня? — Да. Присаживайся, надо обсудить кое-какие детали. Чонгук прошёл вдоль прямоугольного стола, накрытого красной тканью, на которой было раскидано множество бумаг, стояли чернильница, перо и печать. — Я думаю, момент твоего бракосочетания придётся перенести на несколько лет раньше. — Что? — Парень повысил голос и впился глазами в отца. — Это должно было произойти, только когда мне исполнится двадцать три! До этого ещё больше четырёх лет! — Мне нужны люди для расширения власти, а этого можно достичь, только вступив в союз с семьёй Хан, — Сан подписывал очередные бумаги о торговле и даже не поднял взгляда на сына. — Их род владеет тысячами душ, а это мне и нужно. Наследный принц сжал руки в кулаки так сильно, что на ладонях проступили следы от ногтей. — Но у нас есть связи с Драксхольмом! Можно попросить их. Зачем же сразу вступать в союз с семьёй Хан? — Сонхва — последний человек, у которого я стану просить помощи. Хоть наш договор и заключён много лет назад, я никогда не обращался к нему за всё это время. Только через капитана Кима я могу хоть как-то собирать добровольцев. — Чон Сан чуть приподнял голову, разминая шею. — Вот если бы его сын был наследницей, то ещё можно было бы подумать о союзе. Уж больно Ким Тэхён у них паинька, как послушная собака, что так и ждёт у ног хозяина приказа. Вслед за этими словами раздался оглушительный хлопок ладонью по столу и тяжёлое дыхание. — Хватит! — Чонгук тяжело дышал, словно сейчас из него начнёт вырываться раскалённое железо. Отец поднялся из-за стола, сделал несколько шагов в сторону сына и, протянув руку, резко взял его за подбородок, развернув лицо к себе. Он смотрел на него сверху вниз, как отвесная скала — на бурлящую речушку у своего подножия. Чон Сан занёс руку и ударил, сопроводив пощёчину оглушительным шлепком и оставив на щеке красный след. — Ещё раз поднимешь на меня голос, и я не посмотрю на то, что ты мой сын. — Он снова сжал подбородок юноши. — Я не знаю, с чего такая реакция, но ты будешь делать то, что я сказал. И не вздумай меня позорить. Отец оттолкнул голову сына, заставив того на мгновение пошатнуться. Медленным шагом Чон Сан пересёк комнату, подойдя к зарешечённому окну, и бросил через плечо: — Вообще-то, ты должен сказать мне «спасибо», что свадьба состоится через два года, а не прямо сейчас. Я даю тебе время, чтобы принять это. — Он выдержал паузу. — А теперь свободен. Чонгук схватил свой плащ, висевший на спинке стула, и поспешно выбежал из комнаты. Минуя множество пустующих залов и дождливых окон, он спустился на несколько этажей ниже, гневно приказал поднять кованые железные ворота, вскочил на первого гнедого скакуна, что попался на глаза, и исчез за линией, где начинались соседние государства. Мужчина вернулся к своему столу и подозвал служанку: — Пришли ко мне Охотника за головами. Кажется, мне потребуются его услуги. Уставившись на очередной военный доклад, он отправил девушку прочь.

***

Тем временем в старой лесной избушке кипела жизнь. Сокджин с самого утра готовился к своему любимому ежегодному мероприятию, к которому он готовился последние несколько месяцев, — к сезонной рыбалке. Каждый год он и Юнги начинали это «торжество» с выхода на озеро с его фирменной наживкой, которую он собственноручно изготавливал из запасов, привезённых из последней поездки в Калькутту. Мешая в своём заветном котелке кучу всяких, одному ему известных припарок, Сокджин напевал что-то себе под нос и слегка покачивал в такт бёдрами. В печке что-то кипело, а из открытого окошка доносилось лошадиное ржание. Он посмотрел на закрытое тучами солнце: время было далеко за обед, но всё равно слишком рано для появления Юнги в его доме. Он подошёл к двери и, вытерев руки о фартук, потянул ручку на себя. На пороге стоял Чимин. — Родной, а ты что здесь забыл? — Джин чуть вытаращил глаза, удивлённо глядя на нежданного гостя. — Вообще-то мы с Тэхёном направлялись к почтовому домику, — он замолчал, высматривая, нет ли в хижине чего съестного. — У меня остался последний год, чтобы подать заявку на обучение военному делу, и мы как раз хотели занести письмо. Но едва я кинул его в ящик, как перед собой увидел злого, как собака, Чонгука, который, не проронив ни слова, увёл моего брата и в прямом смысле умчался прочь. Джин оглядел Чимина с ног до головы (тому за эти полгода всё же удалось подрасти на пару сантиметров), вздохнул и пропустил его внутрь. — Так что говоришь, — продолжал хозяин, закрывая дверь, — Чонгук был зол? — Именно. Я почти никогда таким его не видел, — ответил Чимин, уже запуская свои загребущие руки в корзинку с пряниками, но не успел ухватиться ни за один, как получил поварёшкой по лбу. — Это не для тебя. — Эй, меня бросил собственный брат ради наследного принца! Меня можно и пожалеть, — надулся Чимин. — А меня кто будет жалеть, когда Юнги не увидит своих любимых мандариновых пряников, ради которых он согласился со мной рыбачить? — возмущённо воскликнул Джин. — Ты вообще знаешь, сколько сил мне стоило уговорить его выбраться из своих бумажек и пойти со мной завтра в раннее утро на рыбалку, а? — С Юнги, да? — Чимин опустил глаза на корзину и убрал руку от ярко-оранжевых сладостей. Джин развернул парня спиной к себе и подтолкнул в сторону зала с фразой: «Садись, сейчас чай приготовлю», — и отправился доставать чайник и травы, чтобы хоть как-то скрасить пребывание своего названого племянника. Через несколько минут хозяин принёс в зал несколько больших полных чашек с душистым отваром и пару пряников на блюдце, поставил их на деревянный резной столик и сел напротив. — Вы с Юнги так и не поговорили, верно? Чимин придвинул к себе кружку, проводя пальцем по цветистым узорам на ней, и отрицательно помотал головой. — Дядя Джин, — начал юноша, глядя куда-то вглубь чашки, словно пытаясь найти там ответы на свои вопросы. — Ты знаешь его лучше, я точно уверен. — Парень снова запнулся, пытаясь выдавить из себя слова. — Можешь ответить мне всего на один вопрос? Почему Юнги такой злой? — Чимин, — голос Сокджина прозвучал предельно серьёзно и даже тяжело. — А ты знаешь всю историю Мин Юнги? — Я пытался узнать о нём хоть что-то, но, кроме того, что он в двенадцать лет остался сиротой, ничего найти не удалось. — Вот именно, Чимин. Чтобы хоть как-то развязать язык и назвать Юнги злым, узнай сначала что-то о его прошлом. — Джин посмотрел в окно, прикидывая, сколько у него примерно осталось времени, и продолжил свой рассказ. — Юнги, как ты знаешь, родился в семье казначея — Мин Хёна. Но так было не всегда. Его отец поначалу занимался лишь мелкими торговыми бумагами и получал за это гроши. Образования у Хёна не было, но был у него сообразительный ум, благодаря чему его и заметил король и взял к себе на самую низкую должность. Спустя какое-то время он женился на Ли Суми, девушке, которая продавала разного рода украшения. Они полюбили друг друга, и через несколько лет родился Юнги. Он много времени проводил с отцом и матерью, помогал им во всём, короче говоря, жили они душа в душу. До одного дня. И ты, Чимин, знаешь его, как знает каждый житель нашего города и государства — день, когда первое подписание договора закончилось кровью. За сутки до этого Суми уехала в деревушку недалеко отсюда за новым товаром для продажи и не вернулась. Мин Хён был уверен, что она просто задерживается — такое бывало из-за дождя, — но тогда стояла отличная погода. — Сокджин отхлебнул немного остывшего чая и кинул взгляд на племянника. Тот смотрел на него, не двигаясь, глаза застыли, как у нарисованной куклы. — И в момент, когда Сонхва поднёс перо к свитку, один из стражников наших на тот момент врагов, видимо, не зная, что ждёт его за пределами леса, выволок женщину, над которой потешался несколькими часами ранее. Она была вся в мокрой грязи и опавших листьях, на лице застыл плач, а глаза словно были выплавлены из голубого стекла. Тело покрывали синяки и ссадины, были видны следы борьбы, даже в волосах запеклась кровь. Думаю, ты уже догадался, кто это был. — Голос Сокджина опустился на несколько тонов, почти перейдя на шёпот. Юноша, напротив, всё так же не отрывая взгляда, едва слышно произнёс: — Госпожа Ли. — Именно. А знаешь, что самое страшное? — Джин замедлил рассказ. — Юнги видел это своими глазами. Ему было всего семь лет. Он даже не смог с ней попрощаться, потому что эта тварь унёс с собой и тело. В тот момент ребёнок, который нуждался в матери, в её заботе, вере, поддержке, потерял её. После этого его отец погрузился в глубокое горе, и Юнги остался совсем один. А когда Мин Хён начал приходить в себя, его сын уже ничуть не напоминал того улыбчивого мальчишку, каким был раньше. Сонхва увеличил им жалованье, обеспечил Юнги образование, сделал всё, чтобы поддержать их… Но мать, жену, это вернуть не могло. Шло время, Юнги рос, старые раны понемногу затягивались. И вот ему исполнилось двенадцать. Мин Хён отправился вечером в город, чтобы собрать деньги с торговцев, а взамен получил от них отказ и кинжал под рёбра, пока те выбивали себе время, чтобы забрать мешки с монетами и сбежать. — Звуки в комнате совсем затихли, даже котелок в печи перестал потрескивать. — Так Юнги похоронил и отца. Оставшись совершенно один. После этого он несколько лет практически не разговаривал. Чимин, ты даже не представляешь, сколько сил мне потребовалось, чтобы хоть как-то вернуть его к жизни. А когда я узнал, что Хосок подружился с ним и они о чём-то разговаривают… Клянусь тебе, я был самым счастливым человеком на свете. В комнате воцарилось тихое, одинокое и понимающее молчание, пока Джин не произнёс следующее: — Так что, прежде чем снова назвать Юнги злым и бесчувственным, вспомни то, что я тебе сегодня рассказал. — Джин поднялся с мягкого кресла, которое уже не казалось таким пёстрым, и подошёл к открытому окошку, где уже вырисовывалась улыбающаяся фигура с ведром в руке. — Он не злой, правда. Просто раненый. Он всё ещё тот, кому нужен свой человек, кому нужны любовь и уверенность, что в конце концов он не останется один. Прошло несколько минут, прежде чем дверь хижины открылась и на пороге засветился Юнги. На нём были простая рубаха и лёгкие штаны, волосы стянуты белой лентой в крохотный бантик, и лишь несколько прядей выбивались у висков. — Надеюсь, моя личная наживка тоже готова? — сказал юноша, ставя ведро у входа. — Как всегда, по заказу, мандариновый вымогатель, — Джин с гордостью снял полотенце с корзины пряников, довольно улыбаясь. Юнги уже было протянул руку к заветному угощению, как заметил светлую макушку, тихо крадущуюся за спиной, и уловил знакомый запах — нотки пергамента, свежескошенной травы и мяты. — Чимин? Парень замер, пытаясь слиться с комнатой, а в идеале — вовсе раствориться в воздухе и исчезнуть с этой планеты. — Я тебя вижу, — Юнги обошел его и щёлкнул пальцами по носу. — О, Сахарок, и ты тут, — юноша старался быстро сообразить, как бы незаметно схватить плащ и удрать. — Какими судьбами? — Думаю, Сокджин уже всё тебе рассказал, — он хмуро кинул взгляд в сторону друга, активно что-то помешивающего в котелке. — А вот тебя-то я здесь видеть никак не ожидал. — Да тут такое дело, — Чимин медленными шагами направился к входной двери. — Просто зашёл ненадолго, поговорить, так сказать. Его план имел все шансы на успех, пока чья-то белоснежная рука не преградила ему путь к свободе. — Чимин, я спрашиваю ещё раз: что ты здесь забыл? — Юнги нахмурился, глядя прямо в опущенные веки собеседника. — Опять хотел поговорить? Молодой господин поднял глаза и мгновенно утонул в омуте чёрных зрачков и уже открыл рот, чтобы что-то произнести… — Юнги, не всё в мире вертится вокруг тебя, — Джин, смеясь, подошёл к ним и сунул племяннику свёрток с пряниками. — Мы болтали о Тэхёне, и уж точно не о твоём любопытном носе. — Не переживай, Юнги, — Чимин накинул плащ, чувствуя, как взгляд Юнги просверливает его целиком и полностью. — Я больше не побеспокою тебя. С этими словами он вышел за дверь. Юнги осталось лишь провожать его взглядом, крутя у себя в сознании своё же имя. Почему-то из уст младшего оно прозвучало так непривычно… холодно и печально. Может оттого, что Чимин всегда звал его «Сахарком», который уже въелся ему в душу. Как же ему хотелось остановить его сейчас, наконец выслушать и высказать всё, что накопилось на душе. Когда-нибудь он осмелится это сделать. Правда. Но не сейчас. Не в этот момент. — Дорогой мой, а долго ты ещё будешь держать его на наживке? — Голос Сокджина вывел юношу из череды своих размышлений одному ему только понятных. — О чём ты? — Себя только не обманывай, Юнги, — Джин уже собирал мешок для рыбалки. — Я на этой планете живу очень долго, и ещё ни одно столь прекрасное чувство как любовь не ускользнуло от моих глаз. Парень молча подошёл ближе и стал помогать складывать необходимое в сумку-мешок. — Ну раз знаешь, зачем спрашивать. — Ты же лучше должен знать, что чувствуешь, — хозяин дома удалился в соседнюю комнату за тёплыми плащами. — Но вот тебе мой совет: сколько бы ты ни оттягивал, однажды может стать слишком поздно. — И затянул мешок. Юнги только кивнул на это, закинул один из мешков на спину и вышел во двор. Ему нужно было несколько минут продышаться, подумать, забыться… а лучше вообще раствориться где-то в лесу, чтобы его никогда не нашли. Он подошёл к бочке с водой и посмотрел на своё отражение — такое, что его захотелось утопить в этой же бочке. Зачерпнул немного в руки и протёр лицо, пытаясь смыть с себя всё. Единственный вопрос вертелся в его извилинах под черепной коробкой: «Почему ты?» Почему это не мог быть кто-то другой? Сердце начинало стучать сильнее, в такт приближающемуся звуку, что исходил из-под копыт лошади гонца. Тот, забрав свежие письма из их города, уже проносился мимо последнего уцелевшего дерева во всей долине.

***

Hozier - Take Me to Church (original) Солнце уже клонилось к закату, озаряя своими лучами заходящие в грядущую ночь тучи. Казалось, оно было какой-то надеждой среди того, что творилось на сухой земле. Только вот надеждой на что оно должно было стать? Наследный принц Арканора мчался по бескрайнему лесу куда-то вглубь чащи, на самый верх. Встречный ветер рвал лицо, а несколько веток деревьев — и одежду. Чонгук словно в бреду нёсся по этим давно забытым местам, где, казалось, не ступала нога человека. Пока голос извне его одурманенного разума силком не вытолкнул его из этого состояния, они уже оказались на краю скалы. — Чонгук! И руки автоматически потянули назад гнедого скакуна, поворачивая его. Лошадь встрепенулась, издала недовольный ржачь и остановилась, топчась на месте. Чонгук слез с животного и, повернувшись к Тэхёну, снова подхватил его за талию и опустил на землю. Он обхватил его лицо руками и прижал к себе, уткнувшись в плечо, прошептав только: «Извини, моё Золотце». Тэ гладил его по голове, обнимая крепкую спину, и почувствовал, как чужие плечи дрожат. А над ухом слышались всхлипы — сначала потихоньку, а потом сильнее и сильнее; чужое тело начинало дрожать, а рубашка становилась всё более мокрой от слёз. Тэхён только прижимал его сильнее, стараясь слиться с ним, он хотел забрать часть его боли, забрать всё плохое, что ранило душу. Он обнимал Чонгука столько, сколько им обоим было нужно, гладил по голове, не подавая вида, что плачет сам и уже давно — просто слёзы потекли только сейчас. Ему не нужно было спрашивать, что произошло, он знал. Только одно могло вывести Чонгука из себя — это то, что они обходили стороной эти полгода с их первого поцелуя в той башне, где были только они вдвоём. Внутри всё разрывалось от осознания неизбежности того, что должно было произойти рано или поздно. И как же им хотелось, чтобы это произошло поздно, а лучше никогда. Они опустились на колени, служа друг другу опорой — может, хрупкой и столь поколебимой, но своей, родной. — Что же нам делать, любовь моя? — этот шёпот казался сейчас самым громким и спасающим в этом бесконечном омуте слёз. Чонгук лишь отстранился ненадолго от своей личной зоны безопасности, произнеся: — Давай убежим. — Он провел пальцем по красной, но всё такой же нежной коже щёк. — Я подниму к твоим ногам ад и опущу рай, если захочешь. Только будь моей верной обителью в этом мире, моей личной пристанью, моим личным храмом, около которого я буду служить верным псом. Просто будь со мной. — Не нужен мне ни ад, ни рай, — Тэхён переплел их пальцы и накрыл своей ладонью ладонь Чонгука на своей щеке. — Одной жизни с тобой и нашей личной вечности вместе мне будет достаточно. Он подался ближе, целуя его родные губы, чувствуя вкус печали и отчаяния вперемешку с надеждой, с которой те стекали несколькими минутами ранее. В этом мягком движении губ читалась клятва, что их надежда на лучшее будущее ещё не до конца потухла, а только приугасла, дала трещину, но не исчезла. Это чуть надрывное дыхание, что слышали только они, несло в себе вечный обет, что где-то там всё хорошо, что они со всем справились, хоть и были все в шрамах и ссадинах, но они выстояли до конца без права сдаться. Чонгук чуть отстранился, заглядывая в голубые глаза, поглаживая большим пальцем левой руки нижнюю губу и произнося чуть слышно: — Во что нам верить, чтобы выстоять? — Верь в нас, родной, — и Тэхён снова прижимается к родной шее, ощущая, как на его спину ложатся руки, прижимая к себе всё ближе и ближе. — Мы убежим, обещаю тебе, как только придёт час и время, убежим в наше «долго и счастливо». Им казалось это неправильным, а этот мир — сломанным и непонятным. Но, возможно, это был единственный шанс? По утоптанной дорожке ни один цветок не пробьётся к свету, а у них была возможность проложить свой путь туда, где почва была ещё способна дарить жизнь. Когда светящийся небесный диск уже закатился за линию горизонта, а Драксхольм озарился миллионами светящихся огней, они спустились к границе, которая служила им напоминанием о том, что у каждого из них свой путь, который они твёрдо решили переписать наперекор судьбе, выбор которой им был не подвластен.

***

Чёрные сапоги брели по главной улице, то и дело спотыкаясь о всякие мелкие кочки и пиная попадающиеся камни, пока наконец не остановились около небольшого каменного домика с надписью «Отправка писем». Рука почти сама надавила на ручку двери, впуская к себе в гости. Внутри пахло пергаментом, свежескошенной травой и мятой. Юнги очень нравился этот запах, он почему-то его успокаивал. Юноша подошёл к стойке и дёрнул за нитку колокольчика, отчего где-то в глубине послышалось копошение и бурчание. — Господин Лао? — послышался голос. — Вы здесь? Вдруг в соседней комнате что-то упало с глухим звуком и покатилось куда-то в сторону. — Ах, бы, чёрт тебя побери! — чьи-то крики и возгласы захлестнули всё пространство вокруг, пока наконец из-за угла не вышел мужчина преклонных лет в измазанном фартуке и с седой бородкой. — Юнги, мальчик мой! — господин Лао вышел из-за прилавка и, сжимая парня в объятьях, продолжил: — Какими судьбами? Давно ты не захаживал ко мне! Последний раз даже не вспомню когда, несколько месяцев назад, что ли… — На прошлой неделе я брал у вас удочку и мешок, — юноша неловко улыбнулся, вытаскивая из-под плаща все «сокровища». — Вот, пришёл вернуть. Мужчина громко рассмеялся, заходя обратно за стойку с колокольчиком. — Ааа, точно, вспомнил! Я уж совсем и забыл о ней, — старик открыл один из ящиков и принялся что-то настойчиво в нём искать. — Кстати, у меня для тебя кое-что есть. — Он поставил на прилавок небольшой свёрток, отряхивая его от пыли. — Я нашёл в своей библиотеке эти рукописи. Твой отец по молодости писал в них что-то по своим лечебным делам, думаю, что настала пора отдать их тебе.— Мужчина пододвинул подарок чуть ближе к Юнги и упёрся плечом о шкаф. — Дядюшка, вы хранили их столько лет, я даже не знаю, как вас отблагодарить, — Юнги взял в руки свёрток, оценивая его габариты. — Бери на здоровье, потешь старого деда. — Спасибо, господин Лао, я найду для них достойное применение, — юноша улыбнулся и поклонился в знак своего уважения и признательности. Но не прошло и минуты, как хозяин домика вытащил уже другой кусочек сложенного пергамента, чуть поменьше. — А это я попрошу тебя доставить к семье Пак, — господин Лао протянул конверт ближе к другому концу стойки. — Гонец сможет разнести всю почту только завтра, а это письмо очень ожидаемо своим получателем. Конечно, Юнги знал, кому оно адресовано. Он даже знал, от кого оно, ведь печать военной армии никогда ни с чем не спутать. Только вот относить его совсем не хотелось. Но вот письмо уже оказывается у него за плащом, свёрток — в руках, и натянутая улыбка озаряет ряд белоснежных зубов. Попрощавшись, юноша выходит за дверь, прямо по направлению туда, куда его нога не ступала, кажется, никогда. Деревья отливали молодой зеленью, тихонько покачиваясь тёплым западным ветром. На самом деле лето в Драксхольме всегда было приятным. Утром и днём молодые девушки могли себе позволить надеть лёгкие платья, а вечером — накинуть плащ из воздушной ткани. Дожди были не частыми гостями в тех землях, но тем не менее захаживали к жителям на огонёк. Это было прекрасное время для посадки урожая и уютных вечеров во дворах домов, к одному из которых уже приближался Юнги, пытаясь идти как можно медленнее, оттягивая момент стука в дверь. Но вот уже пара шагов, несколько вдохов и выдохов — и костяшки пальцев касаются больших деревянных ворот. Слышатся пара шагов и скрип дверной ручки. — Юнги! — Женщина была крайне удивлена, увидев гостя на пороге своего дома. — Госпожа Ли, — юноша поклонился, — я принёс письмо для вашего сына. Женщина заправила прядь волос за ухо и поспешно обернулась за спину, где уже спускался по ступеням, набрасывая на себя плащ, её муж. — Да, Юнги, но мы сейчас не можем тебя принять. Король вызвал нас на срочный совет, поэтому, если хочешь, подожди его во дворе или вон там, — она указала на небольшое здание рядом с домом. — Это сооружение — личное пристанище Чимина, как он его сам называет. — Госпожа Ли улыбнулась. — Но я думаю, он будет не против. С соседнего двора уже подъезжал экипаж, и лакей остановился прямо около них. — О, мальчик мой, — Пак Тэян открывал дверцы колесницы, пропуская вперёд свою жену, — чувствуй себя как дома. Чимин должен вернуться с минуты на минуту. У нас очень большой двор — осмотрись, как раз время скоротаешь. — Мужчина улыбнулся, обошёл повозку, с другой стороны, и уже через несколько секунд они скрылись за ближайшим поворотом, оставив Юнги на открытом пороге. Юноша помедлил ещё какое-то время, но в конце концов зашёл за порог и прикрыл за собой дверь. Владения семьи Пак действительно были огромными — для Юнги даже слишком. Помимо основного дома, была небольшая сторожка, где приходящая прислуга могла отдыхать по желанию, также был небольшой скотный дворик и сад в противоположной стороне. Там, в глубине, стояло небольшое здание, видом напоминающее маленькую часовенку. Пройдя немного дальше, Юнги заметил, что это действительно было не совсем обычное место. Войдя внутрь, он услышал журчание воды и увидел небольшой водопадик, который спускался со стены прямо в маленькое углубление внизу, около которого стояло несколько свечей и благовоний. Он взял несколько новых в руки и поднёс к тем, что уже догорали. Материя быстро воспламенилась, и юноша поставил их в специальное углубление, сложив ладони вместе. Сложно было понять, о чём он думал, потому что ни один мускул на его лице не дрогнул, пока он отдавал дань памяти предкам Чимина. Может, он и не был с ними знаком, но он знал их потомка — и этого было достаточно. Юнги настолько растворился в этой тишине и журчании воды, что не заметил, как чья-то фигура села рядом с ним. — Я думаю, мне не нужно объяснять, что это за место, ведь ты и сам уже всё понял, — послышался голос сбоку. Юноша спокойно обернулся, открыл глаза и совсем незаметно кивнул. — Зачем ты пришёл сюда, Юнги? — Чимин протянул руку к свече, что лежала совсем близко, и поджёг её от той, что совсем недавно зажглась от рук гостя. — Я же сказал, что больше тебя не потревожу. Так зачем ты здесь? И снова он зовёт его по имени. Так непривычно и странно. Грубо. — Тебе пришёл ответ из военной академии, меня попросили передать. — Оставил бы на пороге, — Чимин сложил ладони вместе, утыкаясь лбом в указательные пальцы. — Я всё ещё тебя спрашиваю, Юнги. Что ты делаешь здесь? — Последние слова он выделил с особой интонацией. — Прощения прошу. И в маленьком зале воцарилась режущая тишина, слишком тяжёлая для них обоих. — Что ты сказал? — Парень повернул голову, сверля всем своим нутром Юнги, уставившегося на пламя сгоревшей уже на треть свечи. Юноша всё ещё держал руки, сомкнутые в ладонях, игнорируя вопрос и полностью сосредоточенный на своих мыслях. — Господи, я совсем тебя не понимаю. То ты игнорируешь меня полгода, то вдруг внезапно приходишь, что-то говоришь про извиниться и даже не объясняешь, за что… Чимин провёл рукою по белоснежным волосам, зачёсывая их назад, запрокидывая голову и опуская веки. Как вдруг он почувствовал на своей шее чужие ладони, мимолётную фразу «За это» — и его губы накрывают чужие. Они словно пытаются поглотить их и прорасти единым молодым деревом на земле, которая давно потеряла веру в жизнь. Глаза молодого господина расширились, а тело мгновенно ослабело; он был похож на сломанную куклу — такой растерянный и совсем непонятный. Ступор не покидал его, лишь широко открытые глаза выдавали происходящее в его сознании. Чимин ощущал чужое желание на своих губах, но заставить себя ответить просто не мог. Точнее, не мог поверить, что всё это происходит здесь и сейчас, в этот самый момент. С каждым новым движением он чувствовал, как его поглощает всё больше. Воспоминания неслись друг за другом — с их первой встречи до момента, когда Юнги целовал в ту ночь его раны. Он прикоснулся собой буквально к каждому залеченному им самим шраму. И сейчас, когда Чимин наконец-то чувствует эти прикосновения на своих собственных губах, которые столько времени молили о возможности сделать это, старые травмы опять начинают болеть, словно хотят, чтобы с ними проделали всё то же самое. Вот попытка. Ещё одна. И вот он уже устремился навстречу своему желанию, своей вечной боли непонимания и отвержения. Но как только чужие губы оказались в его власти, Юнги отстранился, опуская голову ему на плечо, но всё ещё держа свою руку на его шее. — Прошу прощения у твоих предков за то, как поступал с тобой всё это время, — голос звучал тяжело, но так, будто слова шли сами. — Чимин, я долго сопротивлялся и лгал самому себе, но тебе пора узнать: в тот день, когда ты попал под повозку, я не случайно оказался рядом. Всё ещё раскрытые и сияющие глаза юноши не сводили взгляд с пустоты перед ним, пока перед его взором не встали чёрные бусины, которые так и тянули за собой, манили погрязнуть в этой тьме, которая звала остаться на том дне. — Ты думаешь, что нашей первой встречей была та широкая улица, но это не так. — Руки Юнги тряслись, и Чимин чувствовал это; он ощущал весь его страх, и страх той правды, что он сейчас услышит, тоже. — Солнце, ты этого не вспомнишь, но в первый раз, когда я тебя увидел, было много лет назад. Мне тогда было одиннадцать. Мы с отцом относили свежие лекарственные травы твоей семье. Было лето, и вы тогда посадили ту мяту, что растёт у входа. Тогда ещё стоял такой запах, что тяжело было удержаться и не попробовать. Я отломил листочек и положил на язык. Он оказался таким горьким, что я тут же начал выплёвывать. И тут позади услышал чей-то громкий, такой яркий смех, что мне в голову пришла мысль, что я бы хотел слушать его всю свою жизнь. Это был ты, Чимин. Ты всё это время наблюдал за мной. — Юнги поднёс свои пальцы к белоснежным прядям и заправил их за ухо, остановив на нём взгляд. — А когда обернулся и посмотрел на тебя, ты сказал, что я особенный, раз додумался её попробовать на вкус, и объяснил, что иногда, чтобы понять, что тебе нравится, нужно просто на это смотреть. — Юноша закусил нижнюю губу и провёл по ней языком. — И я действительно после этого смотрел. Но только на тебя. Я шёл за тобой тенью, чтобы понять. Каждый раз, заканчивая свои дела в городе раньше, я брёл туда, где был ты. Мне просто нравилось смотреть на тебя, слушать твой смех и чувствовать в тех местах запах… твой запах. И в тот день, когда я спас тебя из-под колёс повозки, я тоже шёл за тобой. А вернее, бежал. — Его руки опустились вниз на колени и сложились в маленький комок. — И после того дня ты начал становиться ко мне ближе, а я боялся, что если подпущу, то потеряю. Поэтому и был так груб с тобой — чтобы я, как и раньше, мог наблюдать за тобой со стороны. И в ту ночь, когда я нёс тебя с кенсона, ты сказал, что не знаешь, хотел бы никогда не попадать под колёса той повозки, чтобы не знакомиться со мной, или попасть ещё раз, чтобы ещё немного побывать в моих руках. И я тогда ответил тебе, что… Юнги не успевает договорить, как чувствует на своей щеке чужую ладонь. Большой палец смахивает с белоснежной кожи солёную жидкость. — Что это подло и эгоистично, но ты бы хотел… чтобы я попал под колёса той повозки ещё раз, но только для того, чтобы ты меня спас, — заканчивает за него Чимин, улыбаясь и глядя в глаза напротив. — Сахарок… У Юнги внутри всё разом падает, но не разбивается, а собирается по частицам во что-то большее, чем он сам. — Я знаю. В ту ночь я не мог позволить себе уснуть, поэтому помню всё, что ты говорил. — А что я… делал? — Юнги немного сморщился, слабо улыбаясь. Но в ответ Чимин только взял его ладонь и приложил к одному из самых глубоких шрамов на ребре. Он поднял взгляд на Юнги, отвернувшегося в сторону, и произнёс: — Посмотри на меня. — Мне так стыдно перед тобой, — юноша всё ещё не мог заставить себя посмотреть. Сердце колотилось бешено, не успевая перекачивать кровь и адреналин, которые бушевали у него в груди. — Пожалуйста… — И рука Чимина скользнула вверх, двигаясь по невидимой линии, намеченной далеко не им. Она прошла вдоль ключицы, миную и без того колотящееся сердце, щёку, скулу и остановилась на лбу. Юноша упёрся лбом в его холодную ладонь, точно кот, просящий ласки. — Не отворачивайся от меня снова. И тут же он чувствует тёплые, как горящий камин, губы на своём месте — такие же бархатные и нежные, как в тот раз. Они спускаются ниже, целуя каждую часть лица, пока не доходят до своей цели, и, шепча «Прости меня», прижимаются к теперь уже чему-то родному. Юнги целует его, целует самое драгоценное, что у него есть, — такое сильное и хрупкое одновременно, целует то, за чем просто наблюдал всё это время, боясь ранить. Он кладёт свою ладонь на тонкую, как веретено, талию и прижимает к себе ближе, ещё ближе, будто пытаясь слиться с ним воедино. Чимин прикусывает его губы, чтобы наконец войти на свою заслуженную территорию целиком и полностью. Он исследует того, за кем охотился столько лет, изнутри, исследует каждый миллиметр чужого рта, пытаясь углубиться всё дальше, стать частью него и прописаться единственным хозяином на всю оставшуюся жизнь — без права на выселение. А ему это и не нужно, потому что Юнги и так пускает его, всегда пускал. Он поддаётся ему, как преданная собака бежит за хозяином, зная, что будет до конца стоять перед ним. Юноша чуть отстраняется, оставляя между ними лишь тонкую ниточку слюны, и переводит дыхание. Но Чимину мало — слишком долго его лишали этой сладости, его «Сахарка». Он по-хозяйски закидывает одну ногу через него, садясь прямо на бёдра своего мучителя, ведя носом сначала по губам, затем по линии скул и останавливаясь на шее, слыша сдавленный вздох, застрявший в лёгких. — Чимин… — юноша успевает только выдохнуть родное имя, как чувствует лёгкую тягость в районе артерии. — Солнце, я не могу сделать это прямо сейчас. С тобой. И снова слышится приятный, мурчащий хрип. — А я вполне могу, — молодой господин отстраняется, проводя тыльной стороной пальца по оставленному шедевру под линией скулы. Юнги улыбается, запуская пятерню в белоснежные волосы и прижимая его макушку к своей груди. — Может, тогда после твоего обучения? В качестве награды, — он просовывает руку за плащ и вытаскивает оттуда вскрытый конверт. — А? — доносится из-под его груди. Чимин чуть приподнимается, всё ещё восседая на своём троне в виде чужих бёдер, и дрожащими руками берёт лист пергамента, разворачивая его полностью. — «Господин Пак Чимин, вы зачислены в военную академию Хваранов на обучение… бла-бла-бла… ПРИНЯТЫ… Капитан Ким Намджун», — читает он вслух. Лицо его озарилось улыбкой, а глаза совсем скрылись в её лучах. Весь зал залился звонким смехом, от которого уголки губ Юнги сами поползли вверх. — Юнги, ты представляешь, да? — он кинулся на шею, валя юношу на спину. — Я смог, у меня получилось! И это не подделка, не шутка, здесь правда подпись! Чимин всем телом дёргается от счастья, а Юнги просто улыбается, гладит его по голове и чувствует его смех всем телом. — Да, малыш, ты справился, — он приподнимается на руках. — Завтра уже отбытие. — Что? Так скоро? — парень уткнулся глазами в пергамент. — И правда, туда нужно прибыть уже завтра… Глаза его тут же потускнели. — Эй, ты чего? — Юнги вновь заправил выбившуюся прядь за ухо. — Время быстро пролетит, а я буду ждать здесь. Чимин только протянул руки к его шее и обнял, произнося: — Я быстро — стрелой туда и сюда. Оглянуться не успеешь, а я уже здесь, — тянется он, оставляя лёгкий поцелуй на губах и вглядываясь в тёмные глаза напротив. И Юнги верит ему, как никто другой. Верит и знает, что путь Чимина, где бы тот ни был, всегда приведёт его к нему. Всегда приводил. Он обнимает его сильно, крепко, будто пытаясь врасти в него всеми осколками своей бренной души.

***

Ночь в этот день была особенно мрачна. Небосвод затянулся тяжёлыми тучами, за которыми то и дело сверкали яркие вспышки и стоял страшный грохот, подобный тому, как будто кто-то пытался оторвать небеса и обрушить их на землю, не оставив ничего живого. Стены Драксхольма буквально сотрясались от каждого нового удара стихии. Жители городка разбежались по своим укромным уголкам, пытаясь заснуть, пока буря миновала. Кому-то это приносило удовольствие — бесконечные раскаты и звук ударов капель о стекло; кто-то совсем не мог погрузиться в мир грёз; а кто-то ворочался на своей пуховой перине, мучаясь от кошмаров. Уже несколько дней Юнги не мог нормально спать. Ему мерещилось какое-то поле, усеянное трупами, странные лица, проходившие сквозь него. Он шёл по странной кровавой земле, вытаскивая одну ногу за другой; жидкость стекала с его подошв и растворялась в небытии. И голос. Странный детский голос, постоянно что-то говорящий; слова было едва возможно разобрать, похожие на странную считалочку, которая так и крутилась среди спутанных мыслей. Но тут слышится крик ворона, и мальчишеский голос произносит совсем тихо-тихо: «Раз — к туману, два — к печали» — юношу окружила стая птиц; «Три — уплыть в чужие дали, коль четыре — знай, в тюрьму» — одна из крылатых созданий клюнула Юнги в живот, заставляя скорчиться от фантомной боли; «Пять — к здоровью, шесть — в петлю» — кто-то закинул на его шею верёвку, начав тянуть за собой; «Семь — бывать тебе богатым, восемь — стать предателем на сваях» — парень слышит мужской вопль; «Девять» — чей-то громкий смех; «Десять — стать счастливей всех» — и верёвка обрывается. Юноша подскочил на своей кровати, смахивая холодный пот и трогая шею; дыхание перебивало стук сердца. В дверь кто-то барабанил сильно и настойчиво, будто пытаясь снести её вообще. Юнги встал босыми ногами на холодный пол и, опираясь на стену, побрёл к источнику звука. Открыв дверь, он увидел две фигуры в чёрных мокрых плащах, которые ворвались в комнату. — Чонгук? Джин? Вы что тут вообще забыли в такой час? — парень всё ещё приходил в себя. Молодые люди метались по комнате, собирая вещи и книги, пытаясь вместить это всё в одну сумку. Попутно кидали только то, что было нужно, — им очень нужно было спешить. Юнги стоял в проходе как вкопанный, стараясь хоть что-то понять из их бессвязной речи, пока наконец не произнёс: — Может, вы наконец объясните, что случилось? — скрестив руки на груди. Сокджин сел на кровать с мешком в руках, то и дело сглатывая, стараясь подобрать нужные слова. — Юнги, — начал наследный принц, — ты только не переживай. — Чонгук, при всём уважении к твоей семье, — он прошёл вдоль комнаты, беря стакан с водой в руки, чтобы хоть как-то расслабить пересохшее после сна горло, — каждый раз, когда я это слышу, то волнуюсь намного больше. Он подносит жидкость к губам, делая несколько глотков. — Взвод Чимина сегодня ночью перебили. И стакан летит вниз вместе со всем содержимым. Взгляд Юнги замирает, как и сердце, и руки, и он сам, выдавливая только: — Что ты сказал? Чонгук вытаскивает конверт из внутренней стороны плаща, как буквально чуть больше месяца назад он вытаскивал такое письмо для Чимина, только печать была красной. — Вот. Он протягивает письмо чужим дрожащим рукам. Чёрная печать уже сломана, а написанное внутри нарочно скрывалось за пеленой в глазах. Пальцы разворачивают конверт, взгляд летит между строк и застывает на строчке «Погиб в бою». И колени падают на разбитое под ногами стекло, впивающееся осколками в сосуды и сухожилия. Чонгук только успевает его подхватить под одно из предплечий. Но и его сил оказывается недостаточно — осколки уже глубоко внутри. — Юнги, стой! — парень буквально кричит. — Дай объяснить! Джин уже рядом, беря его за другую сторону: — Сади его, — Джин моментально достаёт инструмент, чтобы извлечь битое стекло изнутри тела. А хотелось бы — душу. Самое страшное было не в том, что Юнги не хотел кричать, — проблема заключалась в том, что ему не хотелось ничего. Разве что накрыться с головой одеялом, повернуться к стене и умереть. Задушиться той верёвкой, что сжимала его шею несколько минут назад во сне. Выклевать себе все внутренности, чтобы не осталось ничего от него самого. Он даже не чувствовал, как из него вытаскивают осколки, заливая рану каким-то раствором. Пока не ощутил на своей щеке сильный хлопок, приводящий хоть как-то в чувства. — Да соберись же ты, наконец! — крикнул Джин, ударив его по второй щеке. — Ещё спасибо потом скажешь, — и плеснул ему в лицо из графина с холодной водой. Ткань рубашки намокла с пугающей скоростью, окончательно приводя в сознание. Юнги заморгал, начав ощущать невыносимую боль в ногах, и искривился в болезненной гримасе. — Ну, слава богу, — вздохнул Чонгук, вырывая у него из рук письмо. — А вот это я заберу, и ты выслушаешь меня нормально. То, что ты сейчас прочитал, — он ткнул пальцем в пергамент, — несколько часов назад пришло моему отцу, и я сюда нёсся, сломя голову не для того, чтобы рыдать вместе с тобой. — Он оглянулся на дядюшку, который продолжил собирать сумки. — То, что здесь написано, может быть верным только отчасти. Такие письма прислали на каждого, кто был в том взводе. И если мы успеем, его ещё можно спасти. Я никогда не поверю, что Чимин просто так расстался с жизнью. Он сильнее, чем кто-либо из тех, кого я знаю. Джин взял дорожную одежду и подошёл к Юнги. — У тебя сейчас два варианта: либо остаться здесь и потерять его навсегда, либо сделать попытку и дать ему ещё один шанс. Выбирай. — Он сунул ему в руки тёмную ткань. — Джин, я не… — юноша сжал в руках материю. — Я знаю, — рука легла на его плечо. — Ты сможешь. Я помогу. Но надо ехать, сейчас. Словно на лёгком ветру, Юнги нырнул в одеяния, путаясь во всём, включая себя. Как же он хотел, чтобы это было сном — просто очередным кошмаром, который вот-вот закончится. Но, к сожалению, это была явь, где они уже подъезжали на лошадях к долине красных клёнов. — Дальше мне с вами нельзя, — натянул поводья Чонгук. — Мне нужно вернуть письмо, пока не обнаружили пропажу. С семьёй Чимина я сам поговорю. Они ничего не должны знать, пока… — Он почувствовал, что кто-то из леса за ними наблюдает, и настолько пристально, что стало не по себе. — Не будет новостей от вас. — Чонгук, — послышался хриплый голос из-под капюшона. — Спасибо. Тот лишь кивнул. — А Тэхён? — глядя на огни дворца, спросил Джин. — Он всё же брат. — Я позабочусь о нём, — юноша, проследив за взглядом старшего, ненадолго задержал взор на огнях. Джин ехидно улыбнулся, цедя сквозь зубы: — Уж ты-то позаботишься, куда ты денешься, — глазки дядюшки хитро заблестели. — Вы вроде как спешили? — резко перевёл тему Чонгук. — А то сейчас Юнги станет ещё белее. Старший закатил глаза, демонстративно цокнул и повернул коня на запад. — Святая Кали, — воззвал Джин, устремляя взгляд в мрачный небосвод, — дай нам ещё немного времени. И животные сорвались с места, оставляя на мокрой траве лишь влажные следы от копыт.

***

I Was Just Trying to Be Brave - Hans Zimmer Прошло около четырёх часов, прежде чем путники остановились у палаточного лагеря. Кругом были разбросаны военные вещи и окровавленные бинты. В воздухе стоял тяжёлый трупный запах, смешанный с кровью и порохом. Выжившие спали. Юнги прошёл дальше по лагерю к самой большой палатке, пока Джин привязывал лошадей. Ноги несли его сами, а в голове звенела считалочка: «…пять – к здоровью, шесть – в петлю…». Он шагал под её счёт, пока не оказался у входа. Парень отодвинул тёмно-зелёную ткань и заглянул внутрь — там было пусто. — Я знаю, зачем вы пришли, — послышался тихий бас сзади, — но вы опоздали. Юнги, обернувшись, заметил капитана Кима, курившего у небольшого обрыва. — Это не тебе решать, — юноша сделал два больших шага, сокращая расстояние между ними. — Где он? — голос стал твёрже точильного столетнего камня. — Юнги… Капитан почувствовал, как чужие руки разворачивают его к себе, хватают за шиворот, а глаза впиваются острыми стрелами в ледяной щит его спокойствия. — Пока я не столкнул тебя с этого обрыва на гору трупов, я настоятельно рекомендую ответить на мой вопрос. Намджун вытянул руку в сторону поля, над которым стелилась дымка, скрывающая всё, кроме оснований мечей и оперений стрел, воткнутых в тела бойцов. Десятки юных хваранов, сотни опытных солдат лежали неподвижными костями на пропитанной кровью земле. Казалось, сама смерть ходит здесь, записывая в свою книгу всех подряд. — Ты всё знал… и всё равно его принял! — хрипота сорвалась в крик, прокатившись по склону, на котором они стояли. Чужое запястье перехватило его руку, оттягивая назад. — Юнги, не сейчас. Потом будешь его через мясорубку перетирать, — Джин развернул их к спуску и, таща огромную сумку с лекарственными травами, отварами, пробирками, книгами, бинтами и свитками, добавил: — Сейчас надо его найти. Спустившись в туман, они оказались в такой плохой видимости, что разглядеть что-то даже в метре было большой удачей. Стоял тошнотворный, смрадный запах, въедающийся в лёгкие и висящий пеленой. Глаза резало от этого зрелища. Многие тела были не просто изранены, а зверски изувечены, некоторые части и вовсе отрублены. Остатки прошлых сражений гнили под новыми, не успев разложиться до конца. Было решено не разделяться. Они проходили от трупа к трупу, поднимая и вглядываясь в каждое лицо, пытаясь опознать его. Даже старые тела приходилось переворачивать, чтобы не пропустить никого под ними. Проходили минуты, затем десятки, — за это время никто из них не проронил ни слова, ни единого. Они просто искали. Даже Джин, человек, не выносящий вида крови, надел маску холодного безразличия и тело за телом переворачивал, ища в лицах своего племянника. Прошёл час, затем ещё один. Мёртвые уже слились в одну сплошную гримасу ужаса и страха, запах въелся в одежду, а на горизонте замаячил рассвет. Юноша брёл по убитой кровью земле, не чувствуя ничего, кроме пустоты. Юнги поднял закрытые глаза к небу, моля о помощи — отца, мать, предков, всех, кого знал и не знал. Он умолял их послать ему знак, хоть какую-нибудь весточку. Юнги стоял так несколько минут, пока не услышал лёгкое, едва слышимое своё имя — женским голосом. Мама. Он пошёл по сломанным костям, по мёртвым телам, просто надеясь и веря. Он шёл по холодному оружию и несработавшим капканам, будто зная дорогу. Пока не дошёл до воина, чьи светлые волосы, закрывая глаза, падали на лицо. Он опустился на колени, вскрывая свои собственные, ещё не зажившие раны. Рука потянулась к лицу, смахнув волосы. Это был он. Зелёные глаза едва виднелись на застывшем лице. Ладонь прильнула к холодной, уже без румянца, щеке. — Родной мой, — юноша склонился ниже, прислоняясь к его лбу, — прости, не успел. Он оставил лёгкий поцелуй, проводя большим пальцем по щеке. Послышался едва заметный хрип, и сквозь резкий кашель прорвалось только: — Мой Сахарок… — едва уловимый шёпот просочился между, казалось бы, мёртвых губ. На леденевших руках Юнги лежало чуть живое тело Чимина. Их отличало только одно: у одного ещё было время, а у другого — его, к сожалению, не было. Юноша чуть приподнялся, заглядывая в полуживые глаза, уже не сиявшие зеленью молодого леса, и коснулся своей ладонью искровавленные руки Чимина, всё ещё сжимавшие рану. — Как мне отвести от тебя эту боль? — разум пытался найти путь к спасению, а душа уже оплакивала их обоих в мире усопших. Чимин поднял взгляд на свой личный омут, в котором мечтал тонуть столько лет, и еле слышно произнёс, вложив весь остаток жизни в последнюю волю: «Пока ты держишь меня за руки, — грудная клетка чуть колыхнулась, выбивая последние частички воздуха, — у меня ничего не болит». И выдохнул. Окончательно. Грудная клетка Юнги затряслась, не в силах вдыхать и выдыхать этот проклятый воздух. Руки прижимали к себе холодное тело, он смахивал белые волосы с его лица. Глаза потухли. Они стали ничем — просто плотью, памятью. Вопль рвался из груди яростным рыком, сожалением, плачем. Слёзы вытекали из глаз, падая на бледную кожу, уже освещённую рассветным солнцем, возвестившим о новом дне. — Нет, нет, нет, пожалуйста, — Юнги вскричал к небесам, ко всему живому и неживому, — я не могу его потерять! — Горечь заполонила всё окружающее пространство. Юноша почувствовал чьи-то руки сзади, быстро перенимающие тело на себя. — Так, дорогой мой, не время тебе умирать, — Джин, задыхаясь от бега в погоне за потерявшимся Юнги, вырвал из мёртвой хватки своего племянника и уложил его на землю. — Ты ещё не все нервы мне истрепал. — Сокджин, он мёртв. Слова прозвучали как приговор. — Это ты его уже похоронил и земелькой присыпал, а я ещё не закончил, — Джин начал раскладывать вокруг себя свитки, растворы, отвары — всё, что принёс с собой. Глаза его друга следили за быстрыми движениями, не понимая его манипуляций. — Помнишь те свитки, что ты мне отдал, когда мы провожали сие чудо сюда? Кивок. — Это необычные свитки. Я не знаю, откуда они были у твоего отца, но, если ритуал сработает, Чимин будет должен тебе по гроб жизни. А ты… ты будешь должен мне. — Он потер ладони друг о друга. — Но есть одно «но», Юнги, — Джин начал разрывать окровавленную одежду в районе рёбер, — вы будете связаны навечно. Навсегда. В каждой из жизней, в каждом из ваших перерождений вы будете вместе. В вас будет течь одна кровь, и я не смогу это изменить. — Согласен, — ответ прозвучал мгновенно, без тени сомнения. — Сокджин, я только этого и прошу. Всю свою осознанную жизнь я избегал чувств, боясь привязаться и снова испытать боль. Но с ним… хоть и ненадолго… я почувствовал то, что люди называют любовью. В её самом что ни на есть живом воплощении. Сокджин смотрел на своего друга и на чистом санскрите произнёс: «prema mṛtyuḥ, sadā ekatra». Наследник культа взял один из свитков и разложил его на теле юноши. На нём виднелись странные замысловатые символы, уходящие петлёй вглубь пергамента. Он схватил чужие запястья и прошёлся по ним поперёк острым лезвием своего резного кинжала. Из порезов моментально начала извергаться кровь, окрашивая всё, чего касалась, в чудесный алый цвет. Пальцы Джина скользили по венам, заставляя жидкость двигаться быстрее. — А я тебе говорил пить больше воды, — он выкрутил запястья Юнги наружу, — но кто же меня будет слушать. Боль — сильная, терпкая — проходила по телу молодого парня, сливаясь в одну тяжёлую гремучую смесь из отчаяния и силы воли, что переполняли его насквозь. Но Юнги не мог позволить себе закричать, пожаловаться или попросить быть аккуратнее. Если для того, чтобы вернуть к жизни самое дорогое, что у него есть, ему придётся пройти все девять кругов ада, он пройдёт. Добровольно. Юноша сдерживал, подавлял попытки хоть как-то вырваться на волю его воплю. Где-то слева, в груди, начало колоть так сильно, что казалось — сердце вот-вот остановится. Рёбра сдавливало узким обручем, который становился всё теснее с каждой секундой. Сокджин вывернул запястье ещё сильнее, чтобы кровь стекала прямо в центр петли. Самое поразительное было то, что жидкость, оставляя алый след вначале, полностью впитывалась внутрь, будто её и не было. Теперь свиток уже не был похож на развёрнутый кусок пергамента — он стал плотной, расшитой золотом материей, словно одеяло, покрывавшее тело. Кровь собиралась и исчезала в самом центре рисунка, протекая внутрь мёртвого тела ко всем ранам и шрамам, которые были получены до битвы и после. Она растекалась по венам и сосудам, смешиваясь с чужой. Сокджин закрыл глаза и, сделав несколько глубоких вдохов, начал шептать: «Ом Крим Каликайай Намаха, Джнана-мудра вибхушите, Шива-шакти сварпини». Резким движением он прижал иссечённые кисти к центру пульсирующей материи — она словно подстраивалась под собственное сердцебиение Юнги, который в буквальном смысле кровью прорастал в изувеченное тело. «Бхава-бандхана видхвамсини, Трайлокья бхая-нашини, Мама хридая-стхитам джьотих, мама мано-артхах санатанах». Голос становился громче, словно пропевающий слова и звуки мёртвого языка древних богов. «Тват шактья прешайямйадя, Каларатри прасида ме». Наследник культа предков вскинул голову назад, прижимая руки Юнги сильнее к свитку, разворачивая ладони наружу и впиваясь пальцами в воспалённые рубцы на коже. «Ом Хрим Шрим Крим Парамешвари Калике Ом Сваха!» — выкрикнул Джин и обессиленно рухнул головой на собственную грудь. Чуть наклонившись, можно было заметить, что из его носа потекла тонкая струйка крови, но тут же рукав и без того забрызганной рубахи смахнул её прочь. Веки поднялись к небу, и хаотичное движение ресниц постепенно возвращало своего хозяина в сознание. Парень потянулся к пробиркам и мазям, зачерпнул немного и наложил на каждое израненное, измученное запястье толстым слоем, обработал сильно пахнущим отваром, в котором Юнги уловил мятный аромат, а затем начал накладывать бинты поверх своих манипуляций. — Я уверен, что тебе хочется знать подробности, — он завязывает мягкий узел, — но поверь, сейчас тебе лучше сохранить силы. — Джин начал закрывать открытые баночки с растворами. — Следующие несколько дней ты будешь физически и эмоционально проживать его жизнь в своём сознании — с самого начала и до момента, пока его сердце не перестало биться. Ты испытаешь всю его боль, радость, печаль и гнев — все его чувства станут твоими. Он же испробует всё то, что ты когда-либо любил, и познает те раны, что тебе достались. Вы станете одной целой душой и разумом отныне и навсегда. Юнги тянется к нему своими забинтованными по локоть руками и, хоть тяжело и коряво, но всё же прижимается грудью. Джин положил ему голову на плечо, провёл руками от пыльной макушки до спины, давая понять, что самое страшное позади. Это был первый раз, когда они так обнимались. За всё это время Джин и Юнги стали друг другу настоящей семьёй, но никогда не выражали это физически — они просто знали, что есть друг у друга, и этого им было достаточно. — Спасибо, — слышится хриплое мурчание из-за спины. Друг похлопал его по спине. — Рано благодарить, — он улыбнулся одной стороной губ. — Вам предстоит тяжёлое время. Внутри себя, на месте друг друга, вы будете выбирать между тем, что правильно и, тем, что легко. А для этого нужно слушать сердце — оно самый верный компас на пути вашего возвращения в этот мир. — Джин прервал их объятия, давая понять, что пора. — Ты очнёшься первым, и мы сразу же отправимся назад в город, так что будь готов. А вот когда проснётся он, — его взгляд падает на тело между ними, — я не знаю и ничего не могу сказать. — А если он… — Юнги проглатывает последние несколько слов. — Такой вариант мы не рассматриваем, — Джин многозначительно кивнул, затягивая рюкзак туже. — Нам пора. У нас не так много времени до тех пор, пока ты не свалишься мешком картошки, а мне ещё предстоит отличные несколько дней вместе с капитаном Кимом, — улыбка так и блеснула на его лице в предвкушении того, что ему предстоит. — Я ему ещё всё выскажу о его методах и о том, какого чёрта тут вообще происходит. Вставая на одно колено, Юнги наклонился вниз, приложившись своим лбом к чужому — такому холодному и безжизненному. Свободным пальцем по привычке заправил выбившуюся прядь за ухо и провёл одну руку к нему под шею, а вторую — под колени, сжимая подушечками так крепко, насколько это было возможно. Он поднимается, чувствуя, как дрожат жилки на суставах и из чуть подсохших ран снова начинает литься жидкость. — Сокджин, — начал юноша, пока тот пытался свернуть тот самый свиток, что лежал на Чимине несколькими минутами ранее, — а что ты тогда сказал на санскрите? — Что именно? — Кажется, начиналось на «према» … — Prema mṛtyuḥ, sadā ekatra, — отчеканил Джин выделяя каждое слово. — А что это означает? Парень по-доброму улыбнулся, поднимая глаза на Юнги, держащего в руках своё сокровище. — Любовь и смерть, всегда вдвоём, — и закинул рюкзак на спину. В лучах поднимающегося солнца они обошли поле сражения, с другой стороны, миновав застывшую картину смерти и ужаса в братской могиле солдат. И вот виднеется военный лагерь, пустая командирская палатка, звук глухого хруста колен, заполняющий уши в попытке опуститься на мягкую поверхность. Руки аккуратно кладут мягкое бесформенное тело на спальное место. Юнги переплетает чужие пальцы со своими и падает в нескольких сантиметрах рядом, держа на языке только одно: «Всегда вдвоём».