Запечатано Нитью

Имя твоё — птица в руке, Имя твоё — льдинка на языке. Одно-единственное движенье губ. Имя твоё — пять букв. Мячик, пойманный на лету, Серебряный бубенец во рту. Камень, кинутый в тихий пруд, Всхлипнет так, как тебя зовут. В лёгком щёлканье ночных копыт Громкое имя твоё гремит. И назовёт его нам в висок Звонко щёлкающий курок. Имя твоё — ах, нельзя! — Имя твоё — поцелуй в глаза, В нежную стужу недвижных век. Имя твоё — поцелуй в снег. Ключевой, ледяной, голубой глоток… С именем твоим — сон глубок. 15 апреля 1916 - Марина Цветаева

Глава 7

Узы красного клёна

Время. Удивительная субстанция, не подвластная никому из ныне живущих, относящих себя к роду человеческому. Когда время нам необходимо, оно утекает сквозь пальцы, оставляя на них жалкие крупицы. А когда не нужно, то тянется бесконечными секундами, идущими липкими шагами. Многие привыкли считать, что время нелинейно, и где-то там, вдалеке, нас ещё нет. Но если предположить, что всё как раз таки наоборот. Что если мы существуем и в прошлом, и в настоящем, и в будущем, просто в других версиях. Мы остаёмся нами в любом случае, наша сущность никуда не девается, лишь перемещается сквозь временные отрезки по ходу нашей жизни.

***

Белая ткань обвивала воспалённые алые раны, оставляя на себе лишь небольшие следы от тёплой мази. Тело ныло, извиваясь змеёй по каждой мышце и каждому суставу, словно выкручивая их на одном месте и растягивая на костях. Веки упорно не хотели открываться, то и дело проваливаясь куда-то в глубину, но спать не хотелось; умереть, возможно, но только не спать. Сквозь тьму временами можно было разглядеть тонкий лучик света, прорывающийся через слипшиеся глаза. А ещё чаще можно было ощущать на горящем теле мягкий слой прохладного полотенца, обжигающий кожу. Под боком вечно кто-то лежал, ворочаясь на месте, проводя пальцами по щекам и шее, не отходя ни на шаг от кровати. Пока наконец где-то на груди не ощутилась сильная режущая боль, отчего глаза в кои-то веки распахнулись и лицезрели происходящее вокруг. Перед лицом юноши сидел Сокджин, перемешивая в деревянной чашке что-то зелёное и тягучее. Его лицо было сосредоточенным, но в то же время расслабленным, словно он не делал лечебную смесь, а просто смешивал специи для нового рецепта блюда. Джин старательно вминал составы друг в друга и то и дело добавлял что-то из прозрачной колбочки, пока не заметил на себе чей-то пристальный взгляд. — Неужели ваше высочество соблаговолило открыть глаза? — Руки по-прежнему работали в своём темпе, а ресницы дёрнулись вверх, осматривая свежую рану. — Где Тэхён? — слова хрипло вырвались из пересохшего горла. — О себе не хочешь позаботиться вначале? Чонгук, не сказав ни слова, лишь глазами показал, что не сейчас. — Поверни голову налево, если сможешь, и всё поймёшь, — Джин отодвинул дальше кровавый старый бинт, давая ране чуть просохнуть. Мышца за мышцей юноша поворачивал шею, чтобы тело привыкало к боли и было хоть немного легче. Пока наконец краешком глаза он не увидел лицо Тэхёна, мирно посапывающего рядышком, свернувшегося клубочком и подогнувшего под себя ноги, чьи растрёпанные волосы спадали прядями на лицо. Губы сами чуть изогнулись в улыбке, придавая телу не такой болезненный вид. — Только не буди его, — небольшой кусочек ваты коснулся Чонгука, впитывая лишнюю влагу. — Он двое суток не спал с тех пор, как вы вернулись. Пришлось снотворное ему подсыпать, чтобы заставить поспать. — Клочок ваты полетел на металлический поднос. — Я рад, что он в порядке, — едва слышно произнёс наследный принц. Сокджин, разрезав все остальные бинты на верхней части тела, принялся обрабатывать ватой все остальные изрубленные бугры кожи. — У меня вот только один вопрос к тебе, Чонгук, к принцу твоему и брату его. — Тон старшего становился всё более отчитывающим. — Почему, когда что-то случается, вы трое всегда вместе? — На лице Джина читалась его любимая эмоция — возмущение, с которой он ругал их уже почти 18 лет. — Каждый раз одна и та же песня соловья: вы что-то отчубучите, а я вас лечу. Хоть Тэхён, слава Кали, ещё ничего такого не выкинул. — Мягкие ладони проходили по телу, отмечаясь тянущимся чувством по всему торсу. — Ладно, Юнги там сейчас хромает — он жертва обстоятельств. А меня вам не жалко? Я уже не так молод, мне, может, два понедельника осталось, и вместо того, чтобы мотать леску на удочке, вы мотаете мне нервы. — Небольшая ложечка зачерпнула немного свежеприготовленной мази, и теплом она легла на поверхность кожи. — Скучал по тебе, Сокджин, — сорвалось с иссохших губ. Длинные пальцы вернули серебряную посуду обратно в чашку, зачерпнув ещё немного зелёного месива. — Я тоже по вам скучал, — улыбка тронула его лицо. — Ровно до момента, пока Пак Тэян не ворвался в дом Юнги с новостью о том, что ты умираешь, когда мы привезли Чимина обратно. Раздался небольшой смешок, отчего в груди защемило и разлилось дрожанием струны по телу. — Давайте так: если вы решите совершить какую-то очередную глупость, предупредите, чтобы я полил свои растения заранее, без внезапных вылазок от поля боя до королевского дворца. — Мазь толстым слоем скользнула по будущему шраму, ложась прямиком с горкой. Чонгук чуть повёл подбородком вниз, делая неуверенный кивок, и добавил: — Как там Юнги и Чимин? — Брат твоего любимого в ожидании поцелуя прекрасного принца, чтобы очнуться ото сна, — Джин приложил ладонь к правому боку Чонгука, чтобы приподнять его тело. — Сейчас будет больно. Внезапная тянущаяся боль потекла по каждой мышце, проникая даже в кости юноши. Хотелось взвыть от этой адской пытки, но Чонгук лишь крепче стиснув зубы схватился за простыню. Кричать нельзя было — Тэхён всё ещё сжавшись клубочком сопел у него под ухом, напоминая о том, чего им стоило добраться сюда. Джин потянул на себя полностью израненного в царапинах и рубцах парня, заставляя его сесть впервые за эти дни. Повязки было необходимо менять как можно чаще, тем более Чонгук пролежал так уже больше, чем следовало бы. Обматывая своего младшего бинтами, не оставляя ни единого свободного участка кожи. — Так они вместе, да? — с уставшей улыбкой произнёс Чонгук. Делая последний оборот вокруг талии, мужчина томно вздохнул, но ответил: — Давай ты сам у них потом спросишь, потому что я в их отношениях как капитан Ким на кухне — стою, смотрю и ничего не понимаю. Мягкие подушечки пальцев завязали небольшой бантик около рёбер и уложили больного обратно на кровать, попутно поправляя подушки и одеяла. — Набирайся сил. Через несколько недель сюда прибудут представители консилиума из разных государств, — мужчина собирал все остатки своих лекарственных трав и припарок обратно в дорожную сумку. — Это будет не простое время для всех нас. — И застегнул деревянную пуговицу. Заворачивая свои свитки с рецептами обратно в тугую спираль, Сокджин ощутил на себе пристальный взгляд младшего и повернулся. — Ну, чего ещё? — Джин своевременно закатил глаза, уставившись на Чонгука. — Как ты это сделал? — Что именно? Как стал таким красавчиком? — отшучивался мужчина, откидывая волосы назад. — Ну, это генетика, не всем повезло, как мне. — Ты знаешь, — юноша уверенно стоял на своём, не съезжая с темы. Сокджин провёл ладонями по лицу, останавливаясь на шее. — Чонгук, — тихо послышалось со стороны. — То, что мне удалось сделать, было слишком рискованно как для Чимина, так особенно и для Юнги. Мне посчастливилось стать свидетелем этой связи двух душ и тел. Сейчас хоть твой друг и дышит, но это ещё ничего не значит. — Он скрестил руки позади своей испачканной рубашки. — Я знаю, что ты хочешь меня попросить, но это намного рискованнее, чем то, что я делал. — Джин посмотрел на Тэхёна, тихонько морщившего нос. — Я могу тебе ответить на твой следующий вопрос. — Рука легла на перебинтованные рёбра. — Не буду лукавить, да, способ есть, но плата одного из вас будет слишком высока. Мужчина грустно посмотрел на Чонгука, одаривая его взглядом сожаления, собрал последние свитки, перемотанные небрежно связанным кусочком верёвки, и неспеша удалился за дверь.

***

С самого утра над дворцовыми покоями Чон Сана ходила грозовая туча, состоящая из злости, обиды, гнева и предательства. Король ходил из угла в угол, нервно постукивая небольшими каблучками своих туфель. Бордовая шаль тянулась за ним по пятам, то и дело заставляя спотыкаться об неё и слать проклятия своему мастеру. Вокруг были разбросаны листы пергамента и свитки, чернильница разливалась по столу крупным чёрным пятном, впитываясь в дерево и в оперение прописного пера, лежащего неподалёку. Несколько коротких стуков в дверь раздались прежде, чем она открылась, и Чон Сан свалил ещё одну стопку книг на пол. — Дорогой, — Хэрин прошла по комнате, поднимая следом несколько свитков с королевской печатью. — Тебе нужно что-то поесть, ты уже несколько дней не выходишь из покоев. Женщина положила скрутки пергамента на соседний стол и подошла чуть ближе. — Ты не понимаешь, — Чон Сан вскинул руки кверху и, отвернувшись от жены, смотрел на них, вглядываясь в каждую линию. — Мой сын предал меня, а ты предлагаешь мне просто так спустить это ему с рук и пойти поесть? — Голос переходил на крик. — Ты в своём уме?! И уже через секунду несколько стульев и небольшой туалетный столик были опрокинуты на пол, издавая глухой звук, разошедшийся эхом по высоким стенам. — Я растил его почти девятнадцать лет, я дал ему всё, что должен иметь наследник, а он взял и сбежал с этим гадким выродком Сонхва, — пальцы ногтями впились в сухую кожу рук. — Я терпел его выходки с побегами ночью, закрывал глаза на то, что он возится с этим щенком Ким Тэхёном, будь он проклят, а вместо благодарности я получаю не примерного сына, а сопляка, который поставлял информацию нашим противникам и развлекался по ночам с его отродьем. — Ладони с гулом хлопнули по отделанной поверхности небольшой тумбочки, которая уже через секунду лежала у ног королевы. — Тебе нужно успокоиться, я могу позвать лекаря, — спокойный голос Хэрин был единственным в этой комнате, куда не добрался гнев короля. В этот же момент рука, собиравшаяся вырвать очередные листы из книги, замерла, а глаза наполнились каким-то пониманием, одному лишь Чон Сану понятным. — Это ты, — произнёс мужской голос непривычно тихо для этой комнаты. — Как же я сразу не догадался, это ты помогла им сбежать. — Слова тянулись с его губ, как раскалённое стекло в печи. — Что? — лёгкое недоумение сорвалось с языка, а глаза наполнились неиссякаемым непониманием происходящего. — С твоей помощью они убежали тогда, — мужчине казалось, что пазл в его голове начинает складываться. — Чонгук был слишком слаб, чтобы вообще двигаться, а палаты его подстилки я не проверял той ночью. Какова вероятность, что за всем этим стоишь ты — Чхве Хэрин? Несколько больших шагов потребовалось Сану, чтобы преодолеть расстояние между ними и схватить свою жену за горло, прижав к стене. Короткие пальцы упирались в напряжённые мышцы, перекрывая кислород, заставляя задыхаться. Запястья Хэрин обхватили чужую руку, оказывая сопротивление, но те надавили ещё сильнее, впиваясь в хрупкое тело, прижимая его к холодному кирпичу. Глаза стали темнее обычного, только несколько капилляров лопнули от перенапряжения, рассыпаясь вокруг радужки. Ужас поселился на бледном лице. — Хотя нет, ты слишком глупа, чтобы пойти на такое, — и каменная рука откинула женскую фигуру на ледяной камень. Хэрин с силой начала глотать воздух, стараясь как можно скорее наполнить лёгкие и прийти в себя. Ещё пара минут — и, возможно, она бы уже не смогла этого сделать. Чуть разлепив веки, она увидела мужской силуэт, стоявший у окна и задумчиво вглядывающийся в его содержимое, пытаясь выведать ответ на свои вопросы, пока на фоне её хриплого кашля не послышалось: — Я убью его. Королева попыталась подняться на ноги, придерживаясь рукой за недавно опрокинувшийся стол и испачкав платье разлитыми чернилами. — Когда придёт момент, он сгинет с этой земли, — ненависть питала его сердце там, где должна была быть отцовская любовь. — Я его породил… я его и убью. Хрупкая королевская рука обхватила небольшой стеклянный кувшин, чьё горлышко выглядывало из-под разбитого комода. Опираясь на уцелевшие выступы мебели, ватные ноги повели Хэрин к мужской фигуре, что вслух расписывала, что сделает с её сыном перед тем, как лишит его жизни. — Да, я думаю, наследного принца Чон Чонгука нужно будет объявить предателем, чтобы народ взбудоражился, а потом гнать моего сына на север, к отвесным скалам, мимо дома его любимого дядюшки, что так печётся о нём, — Сан с явным наслаждением рисовал у себя эти картины в воображении. — А когда придёт момент, я расплачусь с ним ещё хуже, — глаза наливались кровью от предвкушения. — Сначала перед ним убью его щенка, вырежу сердце и сожму в руке, чтобы кровь стекала по ногтям, изуродую это идеальное лицо, остригу волосы, а затем проткну его грудь холодным металлом так, чтобы он умер не сразу, а ещё мог лицезреть своего глупого мальчишку, — кривая улыбка озарила лицо короля, дополняя и без того переполненные глазницы. — И как тебе мой план, жёнушка? Чон Сан не успел развернуться, воодушевлённый своим рассказом, как ощутил тупой удар в затылок. Звук крошащегося стекла упал вместе с ним на холодные плиты, а тонкое запястье откинуло полое горлышко, оставшееся в ладони. — Только посмей прикоснуться к моему сыну, — сбившимся дыханием выдавливала из себя Хэрин. — Я сама лично проведу тебе концерт, играя на сухожилиях твоего трупа посмертную мистерию. Её лицо скривилось в яростной усмешке, и, собрав в себе все силы, она закричала так громко, как могла себе это позволить. Тем самым давая понять, что в сильном гневе их любимый король не справился с эмоциями и разбил себе голову, а она, как жена, старалась его уговорить этого не делать. Через несколько минут в покоях уже было несколько лекарей и слуг, которые оказывали помощь королю и старались убедить королеву, что её «любимый» муж скоро поправится и волноваться нечего. Но, плача там, на небольшом стульчике, Чхве Хэрин старалась верить лишь в одно: чтобы её король никогда не очнулся.

***

No Time To Die From 'No Time To Die' - Music Lab Collective Солнце двигалось к линии горизонта, ознаменовывая окончание летнего дня. Последние лучи освещали уже зажжённые фонарные столбы, ведущие тропинкой по всем улочкам Драксхольма, заглядывая даже в самые тёмные уголки. На улице был приятный вечерний ветерок, тянувший за собой запах приближающегося облака туч. В последнее время дожди часто навещали жителей, нанося визиты и их урожаю. Кожаные охотничьи ботинки брели по каменным дорожкам, заводя своего хозяина в небольшую почтовую лавку, попутно задевая краем плаща табличку с надписью «Закрыто», и проходя внутрь. Внутри всё было как обычно. Старые пыльные стеллажи всё также стояли на месте, в воздухе царил запах скошенной травы и мяты, а деревянная стойка располагалась около небольшой двери, раскинувшись всеми своими габаритами вдоль стены. Юнги прошёл чуть дальше и потянул за знакомую ниточку — раздался небольшой звон, пролетая эхом по комнате. Но ответа не последовало. Парень обогнул стойку, прошёл вдоль небольшого коридора, ведущего в чуланчик под лестницей наверх, где в детстве Юнги любил проводить часы за чтением книг, прячась от отца. Там было всё что нужно: небольшой спальный мешок, чтобы не замёрзнуть зимой, окошко с выходом на внутренний дворик и масляная лампа. Юнги смотрел на это место всегда с улыбкой, потому что оно навевало воспоминания о может и не совсем счастливом, но всё же детстве. На мешке лежала небольшая книжка в кожаной обложке с золотой гравировкой букв. Да, Юнги определённо читал её, но это было слишком давно, и он понятия не имел, почему она здесь, а не в библиотеке. Пролистав пожелтевшие страницы, он увидел, как изнутри выпал небольшой сложенный вдвое кусочек пергамента и упал к его ногам. Присев на спальный мешок, тонкие пальцы развернули листок, на котором читалась лишь одна строчка: «Встретимся у тебя, сегодня в полночь. Твой Господин Л.». Было понятно, что Юнги ожидает, как ему казалось, не совсем приятный разговор, с учётом такой конфиденциальности. Но как Господин Лао узнал, что именно сегодня Юнги собирался зайти к нему и поговорить о тех рукописях, что получил несколькими неделями ранее? Дорога домой заняла не больше десяти минут. Листок пергамента лежал во внутреннем кармане и никак не давал покоя. Кроме того, у него была проблема поважнее, чем предстоящий разговор: Чимин всё ещё так и не очнулся, хоть и подавал все признаки жизни, что, по словам Сокджина, было хорошим знаком. Пройдя в дом через чёрный вход и захватив с собой немного воды из колодца, Юнги вошёл внутрь, вешая плащ на входной крючок. В комнатах было слишком темно и тихо; обычно хозяина устраивала такая обстановка, но сейчас он бы хотел услышать что-то кроме тикающих часов. Он оставил наполненное ведро около обеденного стола и зажёг несколько ламп, чтобы хоть как-то осветить путь к дальней двери. По пути ещё несколько фитилей загорелись, заставляя тьму отступить назад. Дверь со скрипом отворилась и замерла, впуская Юнги в комнату и заполняя её светом. Раздался глухой звук поставленного на маленький столик металлического подсвечника лампы и скрип просевшей кровати. Лёгкая рука легла между рёбер, тихонько поглаживая затянувшуюся рану сквозь ткань, а лоб уткнулся в мягкий живот, чуть надавливая на него. — Дай мне знак, что я делаю не так? — послышалось шёпотом. — Почему ты не просыпаешься? В ответ — лишь тиканье часов, раздававшееся с кухни. Тяжело вздохнув, Юнги приподнялся, подсаживаясь ближе, поднося свою ладонь к чиминовой щеке и поглаживая большим пальцем маленький румянец на его коже. Только алые губы были уже не совсем алые — за эти дни они немного иссохли, покрывшись корочкой. Тёмные ресницы оставались неподвижными под светлыми веками, лишь изредка подрагивая, когда кто-то заходил в комнату. Такой Чимин выглядел безупречно, идеально. Он был как фарфоровая расписная кукла — такая прекрасная, но хрупкая, что одно неловкое движение — и творение мастера рассыплется на руках. Юноша прилёг рядом, тихонько устраиваясь на небольшом свободном кусочке кровати, переплёл свои пальцы с чужими и, опустив голову на оголённое плечо, провалился в сон, ожидая полуночи. Прошло около двух часов, прежде чем Юнги почувствовал какое-то копошение на своей макушке. Оно было таким приятным и успокаивающим, что казалось, он вернулся в детство, когда мама его также гладила по волосам. Но мысль о том, что его мать была мертва, заставила выплыть из зыбучего блаженства и открыть глаза. В комнате было пусто. Он также лежал на чиминовом плече, переплетя их пальцы где-то внизу. Немного проморгавшись, Юнги почувствовал, что на его лоб свалилась одна волосинка, затем вторая, третья, прядь, ещё несколько. Кто-то явно с интересом копошился в его волосах. *А вдруг?* Приподнявшись на локте, всё также сжимая тёплые пальцы, он повернул голову и столкнулся со взглядом зелёных глаз, выглядывавших из-под полуопущенных век. Послышалось едва слышное: — Я же говорил… — ладонь, что держала другую, чуть дрогнула, — когда ты держишь меня за руку, у меня ничего не болит. И улыбка озарила ряд белоснежных зубов, растягивая засохшую кожу. Юнги смотрел на светящееся жизнью лицо напротив и не верил своим глазам. Живой. Глаза, по которым он так тосковал, которые видел умирающими и застывшими, сейчас сияли, как весенние раскрывшиеся почки на деревьях. Бледные щёки, по которым стекали слёзы, зажглись живым румянцем. Ему даже казалось, что в крови по венам у Чимина потекла самая настоящая жизнь. — Чимин… И юноша опустился на чужую шею, обхватив руками белоснежную макушку и прижимая к себе. Солёная жидкость пропитала наволочку подушки, проникая глубже вовнутрь. Чужое запястье легло поверх смольных волос, легонько поглаживая и перебирая пальцами прядки. Юнги пытался собрать себя во что-то, чтобы выдавить хоть пару слов, но всё, что он мог сейчас делать, — это жадно глотать воздух и осознавать, что всё происходящее — реальность. Отрывки фраз и слов доносились под ухом, смешиваясь в странную череду предложений, непонятных только чужим, но вполне разъяснимых для Чимина. Он знал, что Юнги пытается ему объяснить, что произошло, но все воспоминания шли наперегонки с чувствами, что он тогда испытал. — Сахарок, — сорвалось с пухлых губ. Как Юнги по этому слову соскучился… Слишком давно его так не называли. Сердце на мгновение пропустило несколько быстрых ударов. Это всё ещё был не сон. — Я знаю, что произошло, — произнёс Чимин так же тихо. Юноша поднялся, нависая над ним сверху, оставляя несколько жалких сантиметров между ними. Опухшие глаза осматривали каждую ресничку, каждую не заросшую царапинку на светлом лице. — Прости меня, что не пришёл раньше, я… — Пришёл вовремя, — чиминова рука впервые за столько времени поднялась в воздух и легла на тёмный затылок полностью. — Ты спас меня, Юнги. — Ты умирал, мы не знали, что делать, — воспоминания горячей волной нахлынули в сознании, оживляя картину минувших дней. — И наши жизни теперь связаны, и я не знаю… — слова прерывались, заменяясь порцией других, лишённых какого-либо смысла. — Юнги, — Чимин положил свою ладонь ему на щёку, — ты подарил мне жизнь, связав со своей, разве я могу ещё о чём-то просить? — Я поступил эгоистично. — Ты жалеешь, что спас меня? — дрожь прошла по коже. — Никогда в жизни. — Тогда, пожалуйста, всё, о чём прошу сейчас, — блондин приподнял свой подбородок вверх, — поцелуй меня. Мягкий шёпот звучал прямо в губы, проникая через них в сердце и тем самым успокаивая. В груди воцарился покой, такой лёгкий, что впервые за все эти недели Юнги мог уверенно сказать, что он в порядке. Когда сейчас вот так зелёные глаза, что смотрят на него, бегают от его макушки до искусанных губ, весь мир обрёл смысл на его дальнейшую жизнь здесь. Парень склонился ещё ниже, соприкасаясь их лбами, наконец-то достигшими одной температуры, и касается пальцами правой руки нежной кожи подбородка, проводя кончиком одного из них по сухим губам. Юнги чуть прикусывает свою нижнюю губу, будто пытаясь понять, стоит ли именно сейчас, а потом просто соприкасается с чужими, оставляя все остальное на потом. Губы Чимина были всё такими же мягкими, тёплыми, а самое главное — живыми, словно всех этих событий и не существовало, будто они виделись только вчера. Лишь ноющее между рёбрами место давало о себе знать как знак того, что это не сон. Левая рука скользнула вдоль шеи, прижимая лёгкое тело к себе ближе, чтобы восполнить необходимость Юнги в его личной линии жизни. Но с каждым новым вдохом приходило понимание того, что ему мало, ему категорически мало Пак Чимина, который так идеально лежал в руках и перебирал его волосы. Он сминал родные губы, стараясь как можно глубже почувствовать его прошлое, настоящее и будущее, которым овладевал. Сделав ещё один рывок вперёд, оставляя влажный след на своём законном месте, Юнги отстранился и, проведя рукой по светлым волосам, уткнулся в шею, вдыхая знакомый запах мяты. Через пару секунд неподвижные плечи затряслись, а лёгкие старались как можно больше глотнуть воздуха. Чимин запустил свои маленькие пальцы в чёрные локоны и просто гладил их, давая этим понять: «Я рядом». Впервые за эти несколько дней Юнги дал себе волю. Он не плакал с того момента, как они ушли с того злосчастного поля, а до этого последний раз слёзы с его глаз скатывались во время похорон отца. Но сейчас бездушная маска просто раскололась, перестала для него существовать, разбившись на миллионы осколков. Для многих слёзы могут быть признаком проявления слабости перед другими, но для Юнги это был способ показать: «Я тоже человек, я тоже живой». Слёзы — это не беспомощность, это чувства. А чувства существуют для того, чтобы их испытывать, а не осуждать и прятать за масками смелости и безразличия. Именно об этом думал Юнги, прижимаясь к Чимину сильнее. Всё, что он испытывал, было и есть из-за этого несносного мальчишки, что ворвался в его жизнь и заставил чувствовать себя живущим, а не просто живым. И за это Юнги был ему бесконечно благодарен. — Сахарок, если ты будешь об этом так часто думать, — начал Чимин, — у меня, а точнее у нас, сердце разорвётся быстрее, чем наступит наше «долго и счастливо». — Сквозь голос были уловимы нотки смеха. — Я чувствую всё то же, что и ты, не забывай. Юнги привстал на руки и, вытирая рукавом белой рубашки нос и щёки, произнёс: — Я просто счастлив. — Ага, я вижу, как ты счастлив, развёл тут болото. Улыбка вырисовывается на светлом лице, румянец которого уже несколько минут украшает своего хозяина. Его короткие пальцы скользят по рубашке нависающего над ним тела, цепляя сначала первую пуговицу, затем вторую, пока ворот окончательно не оказывается распахнутым. Одна за другой пуговицы начинают расходиться, открывая вид на грудь. — Что ты делаешь? — Юнги внимательно следил за движениями ладоней, опускающихся ниже. — Пытаюсь тебя раздеть. — Это я вижу, но… Слова застыли на его губах, когда прикосновение цепких пальцев отозвалось горячей волной в том самом месте. — Никаких «но», Мин Юнги, — начал возмущённо парень. — Я буквально с того света вернулся не для того, чтобы сейчас с тобой спорить, тем более я знаю, что у тебя сейчас под рубашкой, — самодовольно признался Чимин. Юнги рассмеялся и присел на кровать, перехватывая захватившие его пальцы и переплетая их со своими. — Я помню своё обещание, которое дал тебе, — большой палец поглаживал пыльную сторону ладони, — но сначала ты восстановишься. Послышалось характерное цоканье и демонстративное закатывание глаз. — Не думай, что я тебя не хочу. — А мне кажется, наоборот… — буркнул под нос Чимин. — Я думал, моё тело тебе сказало само за себя, — юноша улыбнулся, чуть остановив взгляд на своей рубашке. — «Я думал, моё тело тебе сказало само за себя», — передразнил его парень. — Чимин, — голос Юнги был вновь похож на мурчание, как в первый раз их встречи. — Что? — Я люблю тебя, — сорвалось с тонких губ. Парень поднял опущенный взгляд, демонстрирующий вселенскую обиду и непонимание, а лицо уже начало расплываться в улыбке. — Ладно, ну, может быть, ещё ради этого стоило просыпаться. Юнги наклонился, оставляя быстрый поцелуй на влажных губах, и положил свою руку на макушку, всматриваясь в светящиеся жизнью глаза. Зрачки бегали по белоснежной коже лица, исследуя каждую его деталь. Пока несколько минут спустя в комнате не раздался глухой деревянный стук. Хозяин кинул быстрый взгляд в окно, прикидывая, сколько времени сейчас, и, коснувшись ещё раз своими губами родных, направился в сторону двери. — Кто там? — спросил Чимин. — Те, кто помогут нам много чего прояснить, — спокойно ответил Юнги, уже толкая на себя металлическую ручку и впуская в дом Господина Ли и Ким Сокджина, который уже нёсся сломя голову к своему названному племяннику, как он это обычно делал все эти дни после их возвращения. Прошло меньше десяти секунд, как на весь дом раздались возгласы неимоверной радости, а до комнаты долетали даже звуки поцелуев по розовым щекам, что покрывали друг друга с бешеной скоростью. Чимину даже показалось, что ещё немного — и он снова вернётся на тот свет. — Дядюшка, ну хватит… — протянул парень. — Я тебя у богов вымолил, а ты мне будешь ещё что-то говорить, — возмущался Джин, попутно осматривая раскрасневшееся лицо. Тем временем Юнги и Господин Ли прошли в ту же комнату, откуда доносился весь переполох, и захватили за собой несколько стульев, поставив их рядом с кроватью. — Сокджин, замучаешь его же, — кинул хозяин дома, помогая присесть гостю. На что тот лишь закатил глаза и продолжил осматривать Чимина дальше, расстёгивая его спальную рубашку и обнажая крупный затянувшийся шрам чуть ниже рёбер, расходящийся кривыми лучами в разные стороны, подобно солнечным. Смочив небольшую тканевую повязку в заранее заготовленном растворе, Джин поднял глаза на своего друга и кивнул в сторону мужчины, сидевшего рядом. — Господин Ли, — начал Юнги, уловив намёки, — я пригласил нашего лекаря и по совместительству своего друга, чтобы послушать вас, так как он был тем человеком, который работал по вашим свиткам. Надеюсь, вы не будете против. На вид Господин Ли выглядел весьма тревожно и обеспокоенно; он будто постарел на десяток лет за те дни, что они не виделись. Серые глаза стали будто прозрачными, а морщин на лице стало в разы больше. Он даже передвигался не так шустро и бойко, как прежде. — Я буду только рад поделиться знаниями с опытным человеком, — с улыбкой отозвался старик. Джин заметно гордо выпрямил спину, но виду не подал, что это явно ему польстило. — Тогда мне бы хотелось, прежде чем вы зададите мне вопросы, рассказать историю, которая, возможно, ответит на некоторые из них, — мужчина откинулся на спинку стула и начал свой рассказ. — Это произошло задолго до твоего рождения, Юнги. Тогда мы с Мин Хёном много чем по молодости занимались, — послышался небольшой смешок, погружающий в глубину воспоминаний, — юность — дело такое. Но как-то раз мы забрели в горы, что находятся к югу от нас, — как сейчас помню, в тот день лил ужасный ливень. Наши плащи не справлялись, а лошади устали не меньше нашего, и мы решили остановиться в небольшом домике, откуда горел свет. Мы постучались, и дверь нам открыл хозяин дома — парень нашего возраста, рыжий такой, с веснушками на всё лицо. — Господин Ли прокашлялся. — Юнги, принеси мне, пожалуйста, стакан воды, жажда мучает. Как только парень вышел за дверь, мужчина наклонился чуть ниже и произнёс: — А ты — Чимин, да? Юноша немного замялся и неуверенно кивнул, будто бы сам не знал, он ли это. — Ну, я сразу понял, — старик одобрительно помотал головой. — Откуда? — Юнги у меня твои письма всегда забирал и помогал доставлять, теперь я понимаю почему, — последние несколько слов были по-особенному протянуты. Чимин не успел среагировать, как в комнату вошёл его личный почтальон и передал стакан воды гостю. Сделав несколько глотков и смочив губы, мужчина продолжил. — Паренёк был приветливым и очень милым с нами, предложил ночлег и еду, а также загнал лошадей в своё стойло и накормил их. С того самого дня мы стали не просто друзьями, а братьями. Шагали плечом к плечу, уважая и ценя те узы, что между нами возникли. Он рассказал нам тайны своей семьи и своего рода. Он был одним из последних в своём роду, кто владел санскритом — ещё более древним, чем есть сейчас, и поэтому… Мужчина не успел договорить, как Джин его прервал: — Ещё более древним? — Да, он говорил, что предки шли по одной из божественных линий, кто зарождал этот язык. На лице Джина озарилось понимание происходящего, и его пальцы соединились на переносице. — Тогда это объясняет, почему мне не удалось прочитать их с первого раза. — Сокджин, ты такой же, как он, — отозвался мужчина. — Нет, — отозвался парень, — это он такой же, как я, — фыркнул Джин. Юнги с Чимином переглянулись между собой и коротко улыбнулись, понимая, что им будет что обсудить. В следующий момент стакан был полностью осушён и оставлен на небольшом столике. — Но не всё может длиться вечно. Однажды мы, как обычно, пришли к его домику, и он оказался пуст — только несколько свитков пергамента были на столе и две записки. Одна, лежавшая на свитке, гласила: «Братья, мне прискорбно расставаться с вами, не сообщив истинную причину своего отъезда, но скажу так: ваше незнание — ваше спасение. Если суждено, то ещё свидимся». А другая — возле свитков: «Надеюсь, это вам не понадобится». — Господин Ли протёр лицо руками. — Мы несколько месяцев пытались расшифровать, что там было написано, но у нас не было ни книг, ни знаний, чтобы хотя бы на малую долю понять, что было на этих письменах. А после мы и вовсе забыли о них, убрав на дальнюю полку с лекарственными текстами. — Но почему ты решил отдать их мне спустя столько лет? — бархатистый голос послышался со стороны. — В тот день, когда ты пришёл, мне приснились твой отец и тот рыжий паренёк и попросили отдать их, сказав что-то вроде: «Он поймёт, что с ними делать». Юнги улыбнулся одной стороной губ и запустил пятерню в волосы почёсывая голову. — Вы с тем другом больше не виделись? — неожиданно спросил самый младший в комнате. Господин Ли только поднял уставшие глаза и грустно покачал головой. — Скоро все вместе свидимся. Остальные трое присутствующих переглянулись между собой, но спросить никто не решался, пока старик не начал сам. — Я не просто пришёл сегодня к вам, чтобы рассказать эту историю. Чувствует моё сердце, что недолго мне осталось. — Господин Ли, — перебил его Юнги, — что вы такое говорите… — Не перебивай меня, мальчик мой, — старческая рука легла на молодое плечо, — смерть — это часть нашей жизни, и я горжусь тем, что прожил её достойно. Родственников у меня нет, но есть ты, Юнги. Я воспитывал тебя как сына и передаю всё, что имею, в наследство. И надеюсь, что вы вдвоём, — он посмотрел на Юнги и Чимина, — будете счастливы, раз вам дали ещё один шанс. — Господин Ли взял руку своего «сына» и положил на руку того, кто всё это время выглядывал из-под одеяла. — Мне жаль, что я не смог узнать тебя ближе, Чимин, но уверен, что Юнги сделал правильный выбор, раз пошёл за тобой, — его тёплая улыбка разливалась по лицу, но отдавала горечью в сердце. — Господин Ли, — отозвался Сокджин, — может, я могу вам как-то помочь? У меня есть прекрасные сердечные травы, они могут помочь. На это мужчина лишь помотал головой и добавил: — Я правда устал, моё тело просится на покой, а душа — на волю. Моё обещание Мин Хёну — позаботиться о его сыне — выполнено, он в надёжных руках, — он посмотрел на Джина и Чимина, — а значит, могу уйти со спокойным сердцем. На эти слова Юнги ничего не мог ответить. Слова просто не шли из него ни в каком виде. Обычно в таких ситуациях кто-то начинает горевать и уговаривать близкого человека не говорить об этом. Но в тот момент Юнги чувствовал бесконечную благодарность этому человеку за всё, что он для него сделал. Он почувствовал в себе желание отпустить и освободить того, кто заменил ему отца, ведь как бы грустно это ни звучало, но всему в жизни приходит конец. Они просидели так ещё около получаса. Господин Ли узнал историю знакомства Юнги и Чимина и был искренне счастлив за них, за то, что сделал всё возможное, чтобы они смогли быть друг у друга. Той ночью было необыкновенно тихо и звёздно, только лёгкий ветерок мог нарушить покой тоненьких ветвей деревьев. Юнги засыпал рядом с Чимином, слыша стук его сердца и тихое сопение, переплетя их пальцы вместе. И снилось ему, что где-то у далёких гор трое братьев наконец-то свиделись после стольких лет разлуки. В одном он узнал своего отца. В другом — того, кто занял в его сердце место родного. А третий парень, поцелованный солнцем, подмигнул Юнги, уводя связанных неразрывными узами в маленький домик, где когда-то началась общая история.

***

Прошло несколько месяцев, прежде чем на Драксхольм опустилась бесконечная череда падающих листьев. Весь город словно надел на себя пёстрый плащ, переливаясь осенними цветами и красками. Деревья, стоявшие на центральных улицах, особенно переливались, радуя местных жителей многообразием своих одеяний. На окраинах многие ветви уже скинули листья, устилая ими тропинку за город, направляя в другие поселения государства. Но одна из дорожек особенно выделялась — совершенно неожиданным образом на неё ложилась только красная листва, уходя куда-то вглубь леса к небольшому домику. Именно туда и направлялся наследный принц Арканора, задевая ногами прилипавшие красные узоры. Из трубы домика валил ароматный дым, наполненный запахом чего-то вкусного и сладкого. Видимо, Сокджин с наступлением холодов снова начал увлекаться тыквенной выпечкой с корицей — это было его любимое время для этих блюд. Подходя ближе, запах становился сильнее, а в животе приятно скручивало от предвкушения. Ещё через несколько секунд Чонгук был около двери и занёс запястье, чтобы постучать, но дверь открылась раньше, чем он смог это сделать. — Чонгук, опаздываешь, — на пороге стоял Джин в своём любимом розовом фартуке. — Да, извини, помогал Тэхёну с последними приготовлениями ко дню рождения Чимина, — юноша снял плащ и отправил его на небольшой металлический крючок. — Дай угадаю, он тебя замучил, — усмехнулся Сокджин, задвигая в печь очередную порцию тыквенных булочек с корицей. — Поверь, Юнги достаётся в разы больше меня, — улыбнулся парень, уже отправляя заветную плюшку себе в рот. — Да он мне жаловался вчера, что хотел сделать всё по-домашнему, а Тэхён начал его винить, что тот недостаточно любит его друга, чтобы устроить большой праздник. Ну, Юнги и пошёл на эту авантюру. — Если бы Тэхён только знал, насколько Юнги любит Чимина, не думаю, что сомневался бы в его способностях. — Это да, — соглашаясь, закивал Джин, снимая с себя фартук и садясь напротив своего гостя. — Соединить жизни друг друга, — Чонгук скрестил пальцы в замок, — на это нужно большое мужество. — Ты же за этим сюда и пришёл, так ведь? Спокойный тон Сокджина пробрался мурашками по телу и остановился около щёк, загораясь румянцем. Конечно же, он изначально знал, зачем Чонгук хочет с ним встретиться. Прошло уже достаточное количество времени после его прибытия в Драксхольм, но их разговор всё ещё был в памяти обоих. — Дядюшка, я знаю, что прошу слишком многое, но, если есть возможность, я хочу ею воспользоваться сполна. — Ты понимаешь, что я не могу тебе гарантировать того же, что произошло с Чимином? — Да, но я готов рискнуть. — А ты с Тэхёном говорил об этом? — Джин сидел, откинувшись на своё кресло-качалку, положив ногу на ногу. В ответ юноша лишь поджал губы и помотал головой, добавив: — Я знаю, что он начнёт говорить об опасности и тому подобном, но и наши чувства я тоже знаю. Поэтому, если что-то пойдёт не так, это будет лишь моя вина. — Сумасшедшие дети. А ещё более безрассудно, что вам в этом помогаю. Джин огласил своё умозаключение и на пару минут удалился из гостевой, принеся с собой один перевязанный жёсткой верёвкой свиток, пару свечей, благовоний и маленький деревянный столик. — Прежде чем я тебе начну объяснять, что к чему, спрошу тебя ещё один раз — ты уверен? — Да, — резко слетает с его губ, а глаза загораются огнями. Мужчина провёл руками по лицу, зачёсывая волосы назад, и, тихонько выдохнув, начал: — Великая Кали, дай мне сил прожить ещё немного и не принести тебе в жертву этих несносных детей… — Эй, — возразил Чонгук, но, увидев возмущённый взгляд Джина, чуть вжался в сиденье диванчика, на котором сидел. Хозяин дома развернул свиток, закрепив его с четырёх сторон восковыми свечами, и зажёг их. На пергаменте были какие-то замысловатые узоры и древние письмена, понятные из всех присутствующих лишь одному Ким Сокджину. Разные пятнистые завитки, круги, выходящие из центра идущие лучиками к краям пергамента. — Итак, прежде чем начнём, я тебе кое-что объясню. То, что я собираюсь сделать, никак не будет связано с историей о возвращении Чимина и с их связью с Юнги, — Джин посмотрел в глаза Чонгука, стараясь донести до него, насколько важно сейчас всё то, что он говорит. — Тебе что-то известно о легенде, связанной с красной нитью? Юноша отрицательно покачал головой, стараясь не выдавать небольшой страх, что сидел где-то глубоко внутри, заставляя потряхивать руки и ноги. — У этого предмета есть своё прошлое, настоящее и будущее, — понимая, что рассказ будет долгим, Сокджин откинулся на спинку кресла, беря в руки свой оставленный чай и делая пару глотков. — Много сотен лет назад, когда люди были не такими жестокими и отравленными властью и могуществом, в мире царило спокойствие и покой. Ни один человек не мог позволить себе встать против кого-то, не говоря уже о том, чтобы лишить жизни или покалечить своего ближнего. Боги в качестве любви к своим детям наделили каждого определёнными узами, которые скрепляли и связывали их от рождения друг с другом. Они даже могли видеть эти нити, в особенности те, кому суждено было встретиться. И вот однажды на свет родились двое юношей с разных концов света, где день сменяется на ночь и наоборот. На вид они были совершенно такими же, как и другие люди, но с одним отличием. Можешь предположить, с каким? — неожиданно спрашивает рассказчик. Чонгук лишь вновь отрицательно покивал, выстраивая в голове лишь предположение. — Они не были связаны абсолютно ни с кем из существующих людей даже самой слабой связью. Их считали странными, не такими как все, и в конце концов каждого из них изгнали из родного дома. Юноши долгое время бродили по свету, пытаясь примкнуть хоть к кому-то, но все лишь вертели носами и делали вид, что их не замечают. Пока однажды они не встретились и, как благоволит любая легенда, полюбили друг друга. Тогда-то и возникли их первые узы, которые юноши ощутили всем телом. Эти крошечные ниточки буквально проникали в тела, связывая их, переплетая и обматывая. С тех пор, куда бы они ни шли порознь или вместе, всегда приходили друг к другу. Узы могли спутываться или растягиваться со временем, но никогда не рвались. — Джин приостановился и сделал ещё один глоток, освежая горло. — Тогда-то и родилась человеческая зависть в сердцах, потому что хоть и остальные были «нормальными», но их нити могли рассыпаться или вовсе исчезать. Тогда было принято решение, чтобы вернуть то время, когда все были равны, убить носителей тех уз, что были не подвластны другим. В тот день собралось много людей, кто пошёл на такой дурной поступок. Они окружили юношей около красного клёна, что был для влюблённых единственным домом, и проткнули их тела всем, что могло хоть как-то искалечить. Узы должны были рассыпаться и исчезать вместе с человеком, когда тот умирает, но в случае влюблённых они даже не дрогнули, только начали впитывать в себя алую жидкость, приобретая красный цвет и прорастая в корни дерева. На последнем издыхании влюблённые переплели свои мизинцы друг с другом, окончательно соединив свои нити, и опустив веки уснули. Боги разозлились на людей и отобрали у них нити, заставляя всю жизнь самостоятельно искать тех, с кем их душа сможет сплести собственные узы. А влюблённых скрепили красной нитью, возрождая их любовь в каждой последующей жизни, тем самым извиняясь за тех, кого сами создали, подкрепляя их новые жизни узами, что впитал в себя красный клён. Закончив свой рассказ, Сокджин поставил опустевшую чашку на стол, разбавляя наступившую тишину. Наследный принц сидел задумавшись, будто не просто услышал легенду, а и сам был её участником, только финал ему совсем не нравился. — Собственно, к чему я тебе это всё рассказываю, — более весело начал Джин, — один из свитков, которые я получил от Юнги, несёт в себе отпечаток этой истории, а точнее, некоторый своеобразный ритуал, если его можно так назвать. — Мужчина потер ладони между собой и многообещающе придвинулся ближе. — Что от меня требуется? — наконец произнёс Чонгук, хоть как-то проявивший признаки жизни. Сокджин смотрел на него и никак не мог понять одну вещь: либо он сам был недостаточно чего-то понимающим в этой жизни, либо парень напротив него был окончательно и бесповоротно по уши влюблён настолько, что при возможности мог поставить на кон всё — что, собственно, он и собирался сделать. — В первую очередь, ты должен кое-что понять про то, на чём основываются эти свитки, — палец указал куда-то на пожелтевший угол пергамента. — Я никогда раньше этого не делал, поэтому мы всё будем делать максимально медленно и осторожно. Если пойму, что ситуация выходит из-под контроля, то без обсуждений прекращу ритуал. Ты меня понимаешь? — Да, дядюшка. — Отлично, тогда слушай дальше, — Джин протянул вперёд руки. — Ты принёс, что я просил? Чонгук, не колеблясь, встал и направился к своей походной сумке, что оставил вместе с плащом на кухне. Несколько секунд спустя он вернулся на своё место и протянул в руки небольшой свёрток, с виду похожий на запечатанную книгу, коим он и являлся. Развернув упаковочный пергамент, на торцах бордовой обложки были золотые металлические вставки, идущие завитками по всей наружной стороне. Чужие руки открыли книгу, пролистав каждую исписанную каллиграфическим почерком страницу, но не заостряя ни на одной внимания, остановились на чистых листах. — В моей семье считается, что для каждого ритуала необходим свой якорь, чтобы закрепить на нём всё происходящее, — мужчина закрыл книгу, положив её на свиток. — Твои воспоминания об этом мире, об этой жизни, а самое главное — о Тэхёне находятся здесь, — пальцы постукивали по обложке, — это и будет служить твоим якорем. Юноша словно завороженный сидел, смотря на свою собственность, но не пропуская в голове ни единой мысли. Думать сейчас было вредно — самые гнусные мысли могли лезть в голову, отвлекая от самого важного. И чтобы хоть как-то взять себя в руки, он внезапно заговорил: — Я не думал, что когда-либо ещё увижу свои рукописи… — Джин резко перестал что-то переставлять и бормотать себе под нос. — Когда я проснулся здесь, в Драксхольме, первое, о чём подумал, что потерял их навсегда, и если отец их найдёт и прочитает, то я больше никогда не смогу вернуться домой, — небольшие нотки сожаления проскакивали в голосе. — А позже Тэхён мне рассказал, что, когда мы вернулись в мои покои, я, будучи видимо в каком-то бреду, начал умолять его забрать книгу с собой, но механизм, под которым она хранилась, никак не поддавался, а время поджимало, — юноша протёр уставшие глаза, попутно закрывая их. — Тогда он кинжалом поддел петлю и вырвал дерево со всем содержимым, рукописи выпали, а дальше я ничего не помню. — Зачем ты мне это рассказываешь? — поинтересовался Джин. — Знаешь, эти рукописи вобрали в себя всё без остатка: каждую пометку, каждый вздох, что были о нём, — последнее слово Чонгук выделил с особенным выражением, — от первого взгляда до… Парень не успевает закончить, как старший его перебивает: — Понял, очень близкие отношения, — торопливо вставляет Сокджин, — обойдусь без подробностей вслух, — и неловкая улыбка появляется на его губах. — Я хотел сказать — до сегодняшнего дня, — Чонгук рассмеялся, — но об этом, как ты знаешь, там тоже есть. И Джин кладёт правую руку на лицо, стараясь всем видом не выдавать смущение от данной темы со своим младшим. Не сказать, чтобы он сторонился подобных разговоров — наоборот, всегда поддерживал, — но думать о том, что этот наглец, сидящий напротив, делал с его любимым названным племянником, ему хотелось в последнюю очередь. — Просто я боюсь, — неожиданно вставил юноша, тяжело вдыхая, — боюсь, что не уберегу, — протараторил он на выдохе. — Я всю жизнь втягивал его в какие-то неприятности, хоть он и говорит, что это не так, чувствую совершенно обратное, — признаётся Чонгук. — И это так гложет и тянет, что я просто не знаю, что делать. Сердце внутри чуть сдавило, совсем на мгновение, как бы оставляя это чувство где-то там внутри, куда никто не сможет заглянуть, если он сам только не откроет. — Чонгук, — слова Джина уже звучали гораздо серьёзнее, чем раньше, — то, что возникло между вами с моим племянником, это не бремя, как тебе может сейчас казаться. Сейчас может быть страшно и даже немного больно, что Тэхён не знает о том, что ты собираешься сделать, — этому я не завидую, но я искренне завидую причине этих чувств, а это — любовь. Мужчина посмотрел на своего младшего и, протянувшись, потрепал его по макушке, меняя настроение их разговора. — Итак, — чуть успокоившись, начал Джин, — последнее, что тебе нужно будет знать перед тем, как мы начнём. Это может сейчас прозвучать странно и ненормально, но это то, что написано в свитках, — тяжёлый вздох наполнил комнату. — Постарайся сейчас понять. Этот ритуал направлен на перенесение твоего сознания в сознание кого-то другого, в любом временном промежутке. Каждый из ныне живущих существует уже в будущем, просто мы не помним свою прошлую жизнь, — старший остановился, пытаясь уловить в глазах Чонгука немного осознания, и, кажется, нашёл его. — То есть, проще говоря: все мы существуем в будущем, и сейчас ты перенесёшься в сознание будущего Тэхёна, чтобы закрепить в нём воспоминания о себе и помочь вспомнить эту жизнь, тем самым найти тебя в его мире, чтобы связать вас там вот этим, — Сокджин вытащил из-под стола моток красных ниток. — Легенда, которую я тебе рассказывал, не совсем вымысел, как могло показаться. Тем, кому суждено встретиться, — встретятся независимо от обстоятельств, а вашу историю мы навеки свяжем этой самой нитью. Чонгук лишь поднял брови и, ущипнув себя за кончик носа, ответил: — Я правильно понимаю, что мне нужно будет обвязать его вот этим? — он указал на предмет в руках Сокджина. — Когда ты попадёшь туда, сознание Тэхёна сделает своеобразное отражение тебя перед ним, и ты предстанешь в том облике, в котором ты сейчас, и с тем, что будет у тебя в руках, — Джин очень старался поместить в мозг Чонгука хоть каплю понимания того, что будет происходить. — Тебе нужно будет обвязать ваши мизинцы до того, как время выйдет. — И ещё кое-что, я должен тебя предупредить, — эту часть ритуала нельзя было оставить незамеченной, — как ты помнишь по легенде, юноши погибли прежде, чем боги их связали. Поэтому, — Сокджин чуть запнулся, собираясь с силами произнести следующее, — когда придёт время, вам придётся умереть. Вдвоём. Эти слова пронеслись лезвием по сознанию Чонгука. То, чего он так яростно хотел, должно было закончиться смертью их обоих — неужели это было действительно то, что он так желал? Но парень лишь кивнул головой, обещая себе подумать об этом позже. Следующую четверть часа Джин объяснял Чонгуку, что именно ему нужно будет сделать и сказать. У него будет всего несколько минут, и если он не успеет всё сделать правильно, то останется в другом сознании. Главным условием было не только то, что ни при каких обстоятельствах нельзя было говорить, кто он такой и откуда, иначе это исказит всю суть происходящего и последствия будут уже непоправимыми, но и то, что Тэхёну из другого времени нужно будет вспомнить свою прошлую жизнь — для этого, собственно, и нужна была книга как якорь между мирами. Время и слова ошибок не прощают. Дальнейшая подготовка заняла не так много времени, как предыдущие объяснения, и надежды Сокджина на успешное завершение этого безумия подпитывали его энтузиазм всё больше… Для него никогда не было ничего невозможного, всё, за что он брался, было исполнено особенно хорошо, но сейчас на нём лежала огромная ответственность, как и несколько месяцев назад. Джин много раз себя спрашивал, зачем он на это согласился, почему пошёл на поводу у этого мальчишки, но потом вспоминал ту книгу, что Чонгук принёс ему. Несколькими неделями ранее тот появился на его пороге с этими записями в руках и той же просьбой, которую озвучил ещё тогда, лежачий на постели в полусне. Джин также как и в тот день отказался, объясняя тем, что это опасно и у него нет никакого права так распоряжаться их жизнями, но Чонгук просто вручил ему книгу и попросил прочитать, добавив только, что она расскажет лучше, чем он сам. Тогда Сокджин провёл весь вечер, читая рукописи, проникаясь каждой страницей и каждым словом, постепенно понимая, что именно имел в виду младший. Такая любовь рождается крайне редко, а если и случается, то души переплетаются навсегда и навечно. На своём веку Сокджин видел такую привязанность лишь дважды, и в обоих случаях готов был на всё, чтобы она продолжала жить. Поэтому на следующий же день отправил Чонгуку письмо с просьбой зайти к нему обсудить кое-какие детали. Они беседовали довольно долго, но, видя глаза своего младшего, понял, что другого выбора, кроме как согласиться, у него просто-напросто не будет, тем более речь шла также и о его племяннике. Время было назначено на месяц и день, когда звёзды были в особом расположении, на которое указывали рукописи отца Юнги, что Джин оставил себе после их возвращения с запада. Он не был уверен, что пройдёт всё гладко, но он верил в то, что всё получится, потому что просто не могло не получиться. Прошло пару-тройку минут, прежде чем Чонгук накинул обратно на себя свой плащ — ему показалось это необходимым. Небольшой глоток воды прополоскал рот и немного успокоил желудок, но сердечная мышца так и продолжала бешено стучать, тревожа грудную клетку. Он несколько раз глубоко вдохнул и наконец-таки сел на диван, откинувшись на спинку, попытавшись полностью расслабиться, как сказал ему Джин. На столе перед ним лежал развёрнутый свиток с неизвестными символами на нём, по бокам горели чёрные свечи и сильно пахнущие благовония, а в центре лежала та самая книга, которая вот-вот станет больше чем просто листами с историей. — Дай мне ладонь, — скомандовал Джин, протягивая свои пальцы. Чонгук послушно придвинулся и почувствовал, как холодный металл разрезает его кожу, пропуская наверх тёмно-бордовую жидкость. Рана немного щипала, но он не смел ничего сказать или возразить. — А теперь приложи её к обложке книги так, чтобы кровь стекала к центру, — чужие руки перевернули ладонь, направляя её в нужное место. — Представь сейчас перед собой Тэхёна в самых мельчайших деталях, которые ты можешь вспомнить. Юноша закрыл глаза, и образы начали появляться сами собой, перекрывая один другим. В них Тэхён был удивительно прекрасен, даже когда плакал или расстраивался. Он вспомнил их первую встречу в той комнате, где Чонгук поднялся на носочки, целуя его в лоб. Вспомнил, как они катались на лошадях, как он подхватил его раненого. И тогда, в лучах заходящего солнца, родилось его заветное «Золотце». Его воспоминания упорно крутились около той ночи в башне, в день совершеннолетия Тэхёна, когда Чонгук признался ему в своих чувствах и ощутил своими губами его, почувствовал пальцами светлые пряди волос, проскальзывавшие между них, смотрел в голубые глаза, в которых теперь мог тонуть сколько душе угодно, касался ладонью нежной кожи щёк, гладя её, любовался родинками, раскиданными по лицу, и маленьким шрамиком на лбу. Всё это было не просто у него в голове — это рождалось сердцем и жило там, подпитываясь каждым их днём и укрепляясь всё сильнее. Где-то на грани сознания Чонгук слышал успокаивающий голос Сокджина, что-то пробормотавший на санскрите. Этот голос уносил его в сон, в котором он вновь и вновь переживал моменты своего подлинного счастья.

***

«Decalcomania» - Jungkook (BTS)  Вокруг было темно. Что-то тёплое и обволакивающее обвивало тело, наполнив его лёгкостью и невесомостью. Странные звуки проносились в ушах, оставаясь эхом где-то на подкорке сознания. Кажется, это был чей-то смех — такой радостный и звонкий, очень похожий на голос Тэхёна. «Точно», — отозвалось где-то в голове, вновь наполняя её эхом. Веки лениво не хотели раскрываться, и потребовалось немало усилий, чтобы глаза наконец-то увидели перед собой огромные волны, наполненные чьими-то воспоминаниями. Чонгук старается придвинуться ближе к одной из них, но тело его не слушается, уносит лишь дальше. Удивительная стихия была словно рекой времени и памяти, хранившая в себе самые важные моменты жизни — и, видимо, это были как хорошие отрывки памяти, так и плохие, потому что, проносясь мимо, юноша заметил маленького Тэхёна, плачущего в какой-то железной коробке с колёсами, пытающегося вытереть слёзы ярко-сиреневой плотной рубахой. «Тэхён бы никогда такое не надел», — подумал Чонгук и наконец-таки вспоминает, что это не воспоминания его Тэхёна из их мира, а того, с кем ему предстоит только встретиться. Неведомый поток подносит его к очередной стихии, и вот-вот кажется, что его засосёт туда, но она останавливается, заставляя смотреть. Парень видит перед собой странное место, довольно тёмное, с красным светом, множество людей вокруг, вероятнее всего танцуют, но одеты слишком откровенно. Внезапно его за плечо кто-то касается, и — «О боже, вау» — слетело с губ Чонгука. Перед чужими глазами был Чимин, одетый невероятно красиво, но настолько вызывающе, что Юнги бы точно не одобрил. «А вот и он», — мысль проскакивает в сознание, когда зрачки видят знакомую фигуру, разъярённо приближающуюся к ним. Только вот в нос ударяет странный запах, заставляя обернуться хозяина воспоминаний и встретиться глазами… с ним? Сейчас Чонгук смотрел сам на себя, только одет он был как будто в какой-то мешок для овощей, к тому же ещё и, видимо, использованный, что явно ему не понравилось. Внутри всё защемило. Казалось, что два противоположных магнита соединились и столкнулись где-то в районе груди, заставляя чуть скрутиться от неприятного ощущения. Буквально несколько секунд занял этот взгляд, а потом чужие веки закрылись, опускаясь в сон. Течение снова понесло его дальше, показывая старые воспоминания после того дня. Чонгук наблюдал то, что видеть совсем не хотелось, например, какого-то странного парня, что крутился вокруг Тэхёна и с которым, как выяснилось, они были очень близки. Он лишь успокаивал себя мыслью, что это происходит не в его мире, но оттого, что его «Золотце» проходит через ад с момента их встречи с его Чон Чонгуком в будущем, оставляло неприятный след. И вот наконец-таки течение останавливает его около ещё одного воспоминания, выбрасывая из этой бесконечной стихии обрезков радости и горя. Толчок достаточно резкий, но Чонгук смог удержаться на ногах, чтобы с грохотом не упасть. В комнате царил полумрак, а свежий воздух резко ударил в нос. Вокруг были раскиданы вещи и стояли обычные шкафы и стулья, без какой-либо привычной роскоши. «Люди явно разучились видеть прекрасное в королевских одеяниях… а может, это и хорошо», — подумал парень и подошёл ближе к кровати, на которой лежали два силуэта, но его интересовал тот, что был ближе к нему, немного морщивший нос во сне. Подойдя чуть ближе, он произнёс шёпотом: — Любовь моя… Черты исхудавшего лица немного оживились, точно пытаясь пробудить своего хозяина. — Любовь моя, — вновь произносит Чонгук, кладя руку на макушку белоснежных волос. «Всё такие же мягкие», — промелькнуло в голове и чуть не слетело с языка. — Любовь моя… — парень протянул руки к щекам Тэхёна, обхватил его лицо ладонями, большими пальцами провёл по мокрым следам. — Как же ты похудел здесь… Совсем о себе не заботишься. Загубишь себя… Глаза, смотрящего на против только и кричали о том, что он уже это сделал. — Прости меня, — срывается с губ Чонгука, одновременно рисуя испуганный взгляд на лице напротив. — Ты не должен был видеть другого меня в этом мире… Не должен был брать за руку… Наше время ещё не пришло здесь, но я помогу вам обрести нас… — Рука Чонгука легла на дрожащее колено Тэхёна, большой палец продолжал поглаживать кожу на щеках. — Ты только не переживай. Ты не пострадаешь… По крайней мере, не в этой жизни. Я не допущу. Ты будешь счастлив. Мы будем счастливы. Просто верь мне, любовь моя… Юноша чувствует, как страх и непонимание, что исходили от Тэхёна всё это время, исчезают. Они просто испаряются, оставляя место для чего-то другого, но пока Чонгук не понимает — для чего. Может быть, для веры? Чонгук рассматривал своё сокровище с той же трепетностью и нежностью, как и в своём мире. Его глаза проходили по каждому миллиметру оголённой кожи, что он мог зацепить. Парень чувствовал, что от его прикосновений Тэхён не дрожит, его тело принимает каждое ощущение и как будто бы идёт навстречу, поддаваясь движениям. «В глубине он всё помнит», — проносится в мыслях у ночного гостя, от этого в груди что-то радостно зажглось, разгораясь всё сильнее. Но вместе с этим Чонгук мог расслышать внутри себя чужой голос, явно принадлежавший Сокджину: «Видимо, время выходит, надо торопиться». — Я не смог уберечь тебя тогда… Но в этой жизни твой Чон Чонгук тебя сбережёт. — Голос звучал одновременно громко и едва слышно. — Золотце, пожалуйста, постарайся… Как только его привычное «Золотце» вырвалось из губ, по лицу Тэхёна скатилась небольшая слеза, оставляя мокрый след. Словно произнесли не просто слово, а его подлинное имя, отображающееся у него в глазах. Как будто всё это время, в каждом движении его жизни было именно это оно. Парень вынул из-под плаща моток красных ниток, уже обвязанный вокруг своего мизинца, и потянулся к ладони Тэхёна. Она была лёгкая и невесомая, казалось, что она сама к нему тянулась и готова переплести их пальцы и уйти вместе с ним. — Ты столько раз спасал меня… Пора и мне что-то сделать. — Его пальцы снова прикоснулись к щеке. Он взял чужой мизинец, как самую хрупкую вещь на свете, и обвязал нить вокруг его пальца. — Ты всё вспомнишь. Обещаю. А я буду рядом в этот момент, любовь моя… «Любовь моя…» Веки Тэхёна тяжелеют, и он проваливается в мир грёз, унося с собой знакомый запах, лицо незнакомца и красную нить на мизинце. А Чонгук, наблюдающий за его родным мирным сопением, чувствовал облегчение и надежду, что он всё делает правильно. Руки начали потихоньку растворяться в воздухе, оставляя от себя лишь туманную дымку, возвращая наследного принца в родный дом — в виде небольшой сторожки в чаще леса, рядом с красным клёном, который в этот момент пустил небольшой росток впервые за несколько десятков лет, ознаменовав новую жизнь.