Что осталось позади

Драко услышал, как уже поздней ночью в комнату зашел Поттер. Малфой замер совершенно неподвижно, лежа на кровати, дыша нарочито ровно, дожидаясь, пока Поттер не начал храпеть. Потому что Поттер и в самом деле храпел — как свинья. И лучше никому не знать, откуда Драко было это известно. Несколько раз за ночь он ловил себя на мысли о том, чтобы попытаться заснуть. Затем Драко понял, что лучше уж умереть, чем позволить Поттеру застать его кричащим во сне из-за кошмаров. Он бы в целом предпочел быть мертвым, а не живым, но это было уже не так важно. Постепенно ночь перешла в раннее утро. Заклинание будильника Майкла громко разнеслось по тишине комнаты, заставив Драко зарыться еще глубже под одеяла, привезенные из поместья. Эти одеяла были зачарованы, чтобы сохранять тепло и не пропускать темную магию, но нисколько не помогали Драко просыпаться по утрам. Поттер недовольно застонал и швырнул подушку в Майкла, которая, впрочем, так и не достигла своей цели, а упала прямо на кровать Драко. Когда слизеринец высунул голову, чтобы одарить Поттера злобным взглядом, тот даже не извинился, как подобает порядочному человеку. Сонные зеленые глаза, в обрамлении наспех нацепленных очков, уставились на него так, словно Драко был каким-то волшебным единорогом. Придурок. Возмущенно фыркнув, Драко снова нырнул с головой под одеяла. Двое других парней одевались в тишине, изредка прося друг друга передать ту или иную вещь, и полностью игнорировали ворох одеял, в который превратился Драко. — Идешь, Малфой? — спросил Эрни. Очевидно, он не хотел никуда идти. Драко про себя бормотал оскорбления вперемешку с язвительными комментариями по поводу растрепанной поттеровской шевелюры, зная, что его мысли никто не сможет услышать. Конечно, если оценка Снейпа способностей Поттера была достоверной. Поттер и Эрни еще немного пошуршали в тишине, а затем их шаги стихли за дверью, оставив Драко в покое. В покое. Ха. Если бы. Драко свернулся калачиком в темноте, отчаянно надеясь, что вот-вот почувствует легкое похлопывание по плечу и услышит «Завтрак на столе, юный хозяин Малфой, сэр». Но ничего такого не случилось. Он сжал руками урчащий от голода живот, сильно вдавливая костяшки пальцев в кожу. Иногда это сводило с ума, когда желудок одновременно и требовал еды, и тут же выворачивался от малейшего кусочка пищи. Однажды он уже пытался силой запихнуть в себя еду — и все съеденное тут же полезло обратно. После этого Драко зарекся так делать. Теперь он был сосредоточен лишь на том, чтобы подавить тошноту и страх, которые, казалось, брались из-за ничего и одновременно из-за всего вокруг. Однако в тот день у Драко все же имелась веская причина, чтобы бояться. Четверо слизеринцев жались друг к другу на пустовавшем конце стола, постепенно привыкая к осуждающим взглядам и шепоту и не обращая на них внимания. Они как ни в чем не бывало обсуждали, кто же был более великолепен: Блейз или Панси. За многие годы их совместных трапез этот вопрос поднимался довольно часто, и всегда этот спор заканчивался тем, что в ход шли заклинания, которые неизбежно задевали Драко. Конечно, он мог бы увернуться от них, но тогда их дуэль продолжалась бы до тех пор, пока кто-нибудь из преподавателей не остановил их. Именно поэтому Драко наивно обрадовался появлению утренней почты как раз в тот миг, когда Панси уже собиралась пустить первое заклинание. Письма стремительно спикировали вниз и опустились прямо на голову Теодора, который с легким раздражением положил их на стол перед собой. Драко заметил, что Нотт выглядел озадаченным: его губы недовольно скривились, пока он бегло просматривал полученную почту. И тут раздался крик. Письмо-кричалка. Адрес на конверте был нацарапан вкривь и вкось, но никому и не требовалось его читать, чтобы понять, кому оно было предназначено. — ВЫ, МЕРЗКИЕ ПОЖИРАТЕЛИ СМЕРТИ!!! КАК ВЫ СМЕЕТЕ ВОЗВРАЩАТЬСЯ, ЧТОБЫ СНОВА ТЕРРОРИЗИРОВАТЬ МОЕГО БЕДНОГО РЕБЕНКА?! ВАМ МЕСТО В АЗКАБАНЕ ЗА ТО, ЧТО ВЫ СО СВОЕЙ ШАЙКОЙ СДЕЛАЛИ С МОИМ МУЖЕМ! ОСОБЕННО ТЫ, ТЕОДОР НОТТ! ДА, ТЫ, ТЫ ГНУСНЫЙ— На том месте, где еще мгновение назад верещала кричалка, теперь медленно оседала кучка пепла. Теодор опустил палочку с каменным лицом. Все студенты и преподаватели уставились на компанию слизеринцев, а давящая тишина практически оглушала. Драко съежился на своем месте, его губы слегка приоткрылись от шока. — Может, нам стоит поесть в другом месте? — тихо предложил Теодор, вставая со своего места. Он слегка коснулся локтя Драко, выводя того из оцепенения, и повел их мрачную четверку прочь, на удивление убедительно изображая полное безразличие. Для студентов, которые за их спинами тут же снова начали болтать о своем, все выглядело натурально и идеально. Но Драко заметил, как слегка дрожали губы Теодора — эта кричалка все же вывела его из себя. Пока их компания меланхолично выходила из зала, Драко слегка коснулся руки Нотта. Тот в замешательстве оглянулся на него, и Драко кивнул, молясь про себя, чтобы Теодор понял, что он хотел бы сказать. И он понял — об этом свидетельствовала редкая улыбка, тронувшая лицо Нотта. Она расколола его каменную маску, и на ее месте появилось счастливое, но измученное выражение лица, а на правой щеке можно было заметить небольшую ямочку. — Не волнуйся. Я буду в порядке. Одна кричалка не сломит меня. Они бесцельно бродили по коридорам, болтая и осторожно обходя тему утренней кричалки, пока Блейз не использовал заклинение «темпус», выясняя, что им уже пора на первый урок. Тут их пути разошлись: Драко и Панси направились вместе на трансфигурацию, а Теодор и Блейз — каждый на свой урок. Драко нервно вцепился рукой в джинсы. Он пока не мог заставить себя снова надеть школьную форму: один взгляд на зеленый цвет факультета навевал воспоминания о смерти. Поэтому на нем снова были джинсы и свитер, в то время как мантия с изумрудной отделкой валялась под кроватью. Мать была бы страшно разочарована этим. Впрочем, это была не главная причина его нервной дрожи. Он думал о Теодоре, который теперь остался совсем один в классе полном людей, которые ненавидели его почти так же сильно, как ненавидели и самого Драко. Блейз и Панси были вполне способны постоять за себя, а вот то каменное выражение лица Теодора было ему слишком хорошо знакомо. Однажды Драко сам носил такую же маску. Именно поэтому он и беспокоился — она ничуть не помогала. Драко немного успокоился, увидев в классе их самого низкорослого преподавателя. Филиус Флитвик был, как ни странно, полон энтузиазма как никогда прежде и даже умудрился начать свой первый урок для восьмого курса, ни разу не упомянув ничего о войне. Он мастерски провел весь урок в том же духе, даже когда обращался к Малфою. Но все же была одна проблема… У Поттера до сих пор была волшебная палочка Драко. За время войны она в любом случае превратилась в слабый, покореженный кусок дерева, причинивший столько зла. Волос единорога в ее сердцевине не смог вынести этого. И все же Драко тосковал по ней, зная, что Поттер ее ему никогда не вернет. Выданная Министерством палочка, которой ему позволили пользоваться, была далека от идеала: жалкие семь дюймов ольхи — она была слишком короткая для длинных пальцев Драко. Но другой палочки у него не было. Более того, Драко до последней секунды не мог вспомнить кое-что очень важное. Когда Филиус объявил: «Ну что ж, теперь приступайте к отработке заклинания!» — Драко понял, что не может вымолвить ни слова. Пока все вокруг без труда произносили простое заклинание, Малфой беспомощно и молча тряс своей палочкой в воздухе. — У вас тут все в порядке, мистер Малфой? Драко вздрогнул, его рука опустилась вдоль тела. Он не поднял глаз от бокала с уксусом, испытывая ужасное чувство стыда. Не можешь говорить — не сможешь колдовать. Не сможешь колдовать — не сдашь ни один предмет. Паника поднималась внутри, тяжелыми ударами отдаваясь в груди и гудя, словно потревоженный пчелиный улей. — Профессор, как вы думаете, движение вверх должно быть больше похоже на взмах или на щелчок? — раздался рядом голос Панси, отвлекая от Драко внимание преподавателя. Малфой уставился на нее, и его сердце переполнило чувство искренней благодарности. Панси подмигнула ему и незаметно взмахнула палочкой, накладывая чары на бокал Драко за него, а когда Филиус вновь повернулся к слизеринцу, Паркинсон лишь внимательно кивала, глядя куда-то в сторону. Когда озадаченный профессор заметил, что Драко справился с заклинанием, Малфой признательно улыбнулся подруге. Бедный старикашка. Кажется, у него была уже не та хватка, чтобы уследить за хитрыми слизеринцами. Или все-таки нет. Когда они выходили, профессор смерил Драко взглядом. — Мы поговорим с вами позже, мистер Малфой, — тихо бросил он. Остаток дня прошел в том же духе. Панси попыталась подсунуть Блейзу и Теодору записки с просьбой, чтобы те колдовали за Драко на уроках, но ни один из них не смог разобрать ее ужасный почерк, так что все обернулось полноценным обсуждением насущной проблемы вслух. Драко бы ни за что не поверил, что перед ним самые настоящие слизеринцы, если бы сам не видел, как они один за другим тайком накладывали за него заклинания на уроках — а преподаватели будто ничего и не замечали. Постепенно его паника по поводу учебного года сошла на нет, и Драко смог пойти на урок защиты от темных искусств в одиночестве. Здесь рядом не было друзей, готовых прикрыть его в случае чего. Но хотя бы новый профессор выглядела достаточно догадливой, чтобы не прикапываться к нему за его странное поведение. — Итак, класс. Думаю, вы помните, что меня зовут профессор Хартстрингер. Надеюсь, мне удастся продержаться здесь больше года, но поживем — увидим, — произнесла она с улыбкой, и в уголках ее глаз показались мелкие морщинки. — А теперь, поскольку я новичок в вашей прекрасной школе, я толком не знаю, как здесь все устроено. Впрочем, и вас, если уж на то пошло, я тоже не знаю. Поэтому начнем с небольшого задания, чтобы мы смогли лучше узнать друг друга. Знакомство? О, превосходно. Хорошая задумка. Драко прикинул, что у него будет около тридцати секунд, чтобы представиться, прежде чем кто-нибудь из студентов не начнет кричать, что ненавидит его. — Боггарты. …Что? — Да-да, вижу, вы все очень озадачены. Как боггарты помогут мне получше узнать вас? Понимаете, знание того, чего человек боится больше всего, зачастую — самый быстрый способ заглянуть ему в душу. Куда лучше, чем вот это ваше «меня зовут так-то, я живу там-то, у меня есть кот по кличке Мышонок» и все такое. Есть ли возражения? Все подняли руки, кроме Драко. — Ой, простите, я хотела сказать: «есть добровольцы?». Подойди, дорогуша. Да-да, ты, с чудесной прической. Студентка поднялась, хотя ее прическа была явно не «чудесной». — Мое имя Гермиона. Простите, но вы правда думаете, что это хорошая идея — заставлять людей, переживших войну, сражаться с боггартом? Преподавательница мягко улыбнулась. — Это всего-навсего боггарт, дорогая. Если кто-то чувствует, что его страх окажется слишком невыносимым для остальных, можно предупредить класс, чтобы все отвернулись. Я все время буду рядом, и, уверяю вас, меня мало что может вывести из равновесия. К тому же, пережив войну, вы должны научиться смотреть произошедшему, так скажем, в лицо. Уверена, что схватка со своими страхами в буквальном смысле принесет вам облегчение. Гермиона по-прежнему выглядела неуверенно, но эта всезнайка вряд ли осмелилась бы ослушаться профессора. Она повернулась к шкафу, вызванному Хартстрингер, подняла палочку и расправила плечи. Она явно ожидала, что бы ни появилось из шкафа — с этим придется сражаться физически. — Помните, заклинание — «Риддикулус». Дверца шкафа открылась. Из него вышла Гермиона. Сбитая с толку, настоящая Грейнджер опустила палочку, раскрыв рот — то ли собираясь возмутиться, то ли сказать что-то неуместное. Но Драко знал, что палочка всегда должна быть наготове, чтобы как можно скорее произнести заклинание, а иначе боггарт успеет воспользоваться шансом и атакует. Из шкафа также выбежало шестеро рыжеволосых детей, вцепившись в одежду боггарта-Гермионы, которая моментально постарела на много лет, а на ее лице появились глубокие морщины. Следом из шкафа вышел Уизел с самодовольной ухмылкой. Выглядел он намного счастливее боггарта-Грейнджер. На безымянных пальцах их левых рук были надеты обручальные кольца — они выглядели точь-в-точь как у миссис Забини, потертыми от того, что их слишком часто снимали. Настоящий Уизли привстал, будто собираясь что-то сделать, но он так ничего и не смог сказать. Вместо него заговорил зеленоглазый придурок Поттер. — Гермиона… — Риддикулус! Из ее отчаянно взмахнувшей палочки вырвалась вспышка, и жалкая семейка исчезла. На их месте появилось семейство неуклюжих слонов. Приглушенный ропот наполнил класс, пока Хартстрингер загоняла боггартов обратно, поспешно вызывая следующего студента выйти в центр класса. Неуверенные смешки прокатились по классу, когда следующий ученик успешно справился со своим боггартом. Выходит, магглокровка боится жизни с Уизелом? Какой сюрприз. Ведь по правилам два второстепенных героя должны сойтись друг с другом, а Спаситель должен получить себе часть выводка Уизли. Но, видимо, что-то пошло не так. — Эй, Вы, светловолосый юноша. Не то чтобы Драко было дело до внутрисемейных отношений Грейнджер и Уизела. Он и так устал слушать от Панси об их бурной любовной жизни, чтобы сейчас радоваться их неизбежному разрыву. — Простите? Эм… как его зовут? Раньше он не упускал возможности поиздеваться над неудавшимися любовниками. Например, когда эгоистичный мелкий Уизли использовал Лаванду, чтобы насолить Грейнджер, а Грейнджер своим плачем испортила Виктору Краму Рождественский бал. Но сейчас ему было плевать, по крайней мере пока в эту драму не втянули кого-нибудь еще. — Его зовут Малфой, профессор. Пускай хоть на кусочки друг друга порвут. — Ах, Малфой, точно. Он резко вскинул голову, поняв, что весь класс уставился на него. Блять. — Малфой, теперь твоя очередь, дорогой. «Дорогой»? Разве преподаватели не должны обращаться так только к золотым мальчикам и девочкам, которые спасают мир, а не разрушают его? Он встал и поплелся вперед, со своей дерьмовой палочкой в руке. Дерьмовой. Точно. — Готов? Он кивнул, надеясь, что это глупое создание обернется Во-… Темным Лордом. С такой формой у него был опыт взаимодействия. Хоть она и могла напугать его, но, по крайней мере, он знал, что способен сохранить бесстрастное лицо перед ней. Он слишком часто сталкивался с последствиями подобных промахов, чтобы снова совершить ту же ошибку. — Что ж, начнем. Шкаф открылся. Сперва из него показался отполированный до блеска черный ботинок. Черт. Черт, черт, черт. За что?! Он узнал бы эту обувь где угодно, даже если ее владелец давно исчез из его жизни. Его дерьмовая палочка задрожала еще до того, как из-за дверцы показались гладкие платиновые волосы Люциуса Малфоя. По классу эхом прошел звук угрожающего цоканья трости по каменному полу. За спиной Драко послышались смешки. Смешки? Конечно, для тех, кто ненавидел его, знание того, что самым ужасным страхом мальчишки был его собственный отец — вызывало смех, но Люциус Малфой никогда, никогда не был смешным. — Драко. Это слово ударило его, словно пощечина, и ледяной спазм ужаса пробежал вдоль позвоночника, заставив волоски на шее встать дыбом. Его пальцы судорожно сжали дерьмовую палочку — теперь только она и могла защитить его. — Брось свою палочку, глупый мальчишка. Посмеешь проклясть собственного отца? Я так не думаю. Изо рта мужчины брызнула слюна, зубы блеснули, обнажившись в оскале. Дерьмовая палочка Драко с грохотом упала на пол; все вокруг, кроме него и отца, перестали существовать, словно их вычеркнули из реальности. Чей-то вздох вывел его из оцепенения лишь на мгновение, прежде чем отец рявкнул снова. — Как. Ты. Посмел. Мы могли бы вернуть себе все! Драко дернулся, вновь окунувшись в то самое мгновение, когда впервые были сказаны эти слова. Его тяжелое дыхание отдавалось шумом в ушах, пока классная комната вокруг таяла, сменяясь спальней его родителей, пропитанной темной магией и смертью. — Войну можно было выиграть! Но НЕТ, ты со своими ребячьими чувствами просто обязан был все ИСПОРТИТЬ! У тебя есть хоть малейшее представление, что Темный Лорд может с нами сделать?! Мне стоило бы скормить тебя Фенриру за это. Возможно, тогда Темный Лорд нас пощадит… Голос отца сорвался на лихорадочный шепот, позволяя Драко отползти в сторону незамеченным. Такое состояние отца было худшим: внутри него была целая смесь яростных эмоций, настолько захвативших его, что успокоить его не представлялось возможным. — Что это у нас здесь? — раздалось хихиканье у двери, и кровь застыла в жилах Драко. Что-то тяжелое рухнуло на пол позади, но он больше не обращал внимание ни на что кроме своей тетки. Она вихрем влетела в комнату, ее дикие космы волос и безумная ухмылка резко оттеняли ее мертвенно-бледное лицо. Могущественная. Безумная. Сестра его матери. Люциус побледнел и застыл, судорожно сжав рукоять трости. — Я как раз собирался вынести своему сыну заслуженное наказание. — О! Прекрасно! — его тетка… тетушка, крошка Драко, а не «мисс Лестрейндж»… закружилась и рухнула на постель, подпирая подбородок рукой. — Продолжай! А то мне уже надоело постоянно самой наказывать его. Глаза отца расширились, он метнул взгляд между Драко и этой безумной женщиной, которая могла подписать им смертный приговор. — Что? — его голос сорвался на хрип. — КРУЦИАТУСОМ ЕГО! Он позволил Поттеру сбежать, и той грязнокровке, и тому мальчишке Уизли, и тому гоблину, и… э-э, еще двум другим! Он даже дал отвратительному беглому домовому эльфу их спасти, — нахмурилась она, вынимая палочку из рукава и ковыряя ею под ногтями. Рот Драко приоткрылся, словно по сценарию, но он был слишком шокирован, чтобы заметить, что ни единого слова так и не сорвалось с его губ. Отец в отчаянии затряс головой, лихорадочно косясь на дверь в надежде на появление бедной, дорогой матушки Драко. — Беллатриса, я не могу так поступить. Я его отец! — Да, а я его тетя — и я так уже кучу раз поступала. ЖИВО ПРОКЛЯНИ ЕГО УЖЕ! — заверещала она, а ее тело дернулось в судороге. Из кончика палочки вылетела искра, разнеся вдребезги вазу, и она захихикала. Отец, будучи испуганным возрастающим гневом Лестрейндж, с обреченной решимостью вытащил палочку из трости. Позади Драко начался какой-то погром, но его глаза были прикованы к острию направляющейся на него палочки. Его губы беззвучно шевелились, умоляя, глаза наполнились слезами — он знал, что ничего не может поделать. Словно ужасная заезженная пластинка, сцена повторилась вновь, и теперь она должна была закончиться так, как всегда и заканчивалась. — Круцио! Отец должен любить своего ребенка безоговорочно. Чтобы применить круциатус, нужно действительно желать причинить боль. В крохотном промежутке между последним услышанным им звуком и наступившим вскоре последствием заклятия Драко связал эти два факта. Отец его не любил. Отец его ненавидел. Боль обрушилась на него, разрывая тело, сдирая кожу и разрывая сердце. Комната исказилась, реальность смешалась с галлюцинациями. Бежевое пятно плавало где-то далеко наверху, слишком далеко, чтобы услышать первый звук, сорвавшийся из уст Драко за последние месяцы. Он кричал. Снова. И снова. И снова. И снова. И снова. Но ничто не могло остановить раскаленный огонь, выжигавший его душу, сжигая все, что осталось от Драко, наполняя его только болью, болью, болью, болью, болью… Черные точки заплясали у него перед глазами. Странно. Беллатриса обычно не позволяла ему потерять сознание. Но… это ведь была не Беллатриса, правда? Это был отец. Отчаяние накрыло его, словно гигантская волна, сливаясь с агонией в совершенное наказание — смерть. Этого ему вынести было уже не под силу. Драко провалился во тьму — и все остановилось.