Что осталось позади

Профессор Хартстрингер что-то ошеломленно бормотала себе под нос, Рон суетился возле шокированной Гермионы, боггарт превратился в пульсирующий багряный туман, а Драко Малфой бился в конвульсиях на полу. Гарри застыл. В общем, вся эта сцена с боггартом, превратившимся в Люциуса и Беллатрису, сама по себе была достаточно пугающей. Было очевидно, что они говорили о том самом дне в поместье Малфоев, и теперь становилось ясно: от событий того дня пострадали не только Гарри и его друзья. Лицо Малфоя было… до боли похоже на то, каким оно было на вершине Астрономической башни в день смерти Дамблдора. Хотя Гарри не понимал, почему его это волновало. Или почему не должно было волновать. Он теперь в целом мало что понимал. Он вздрогнул, когда голос Малфоя сорвался, а агония, рвущаяся из его груди, окрасила багряный туман боггарта в ядовито-зеленый цвет. Малфой. Вопил. На полу. Внезапно осознав, что начало происходить что-то непоправимое, он вздрогнул, прогоняя чувство цепенящего ужаса. Тело слизеринца корчилось в судорогах, хотя боггарты не могли накладывать заклинания, а боггарт Люциуса давно исчез. Гарри, ничего еще толком не соображая, ринулся к Хартстрингер. — Профессор! Что нам делать?! — Я… я не… но ведь это же был всего лишь боггарт! — воскликнула она, вздрогнув и широко вытаращив глаза. Губы Хартстрингер задрожали, но затем плотно сжались. — Гарри, Невилл, отнесите Драко к мадам Помфри. Она сможет ему помочь. Ни в коем случае не останавливайтесь по дороге и никому, — ее голос стал достаточно суровым, — никому, кроме мадам Помфри, не говорите, что произошло! Понятно? Невилл, к этому моменту уже стоявший возле Гарри, открыл было рот, чтобы ответить, но профессор его перебила. — Хорошо. Теперь бегом! Живо! Гарри выхватил палочку, направил ее на содрогающееся тело Малфоя и поднял его с помощью заклинания. Это потребовало колоссальных усилий, ведь Малфой непроизвольно сопротивлялся, будучи заточенным в ловушку собственных мучений. Они бросились прочь. Невилл следовал позади, следя за тем, чтобы тело Драко не билось о стены. Малфой все еще истошно кричал. Гарри не знал, что и думать. Всего минуту назад, до того, как хорька вызвали к боггарту, он испытывал к слизеринцу лишь отвращение. Малфой был трусом, предателем Хогвартса и надменным паршивцем. А сейчас он был… Испуганным маленьким мальчиком. Таким же мальчиком, которым когда-то был сам Гарри, прячущимся в чулане, стараясь не попадаться никому на глаза. Теперь Гарри было стыдно, особенно потому, что его собственный отец по крайней мере никогда не подвергал его таким проклятиям. Неужели это действительно то, что случилось с Малфоем в тот день? Или это все было просто плодом воображения слизеринца? Что было бы хуже? Из-за приоткрытых дверей классов выглядывали любопытные головы, пока отчаянные крики Малфоя разносились по всему замку. Гарри ускорил шаг, молясь, чтобы никто не понял, кого именно он нес. Мальчик-Который-Выжил нес по коридорам школы своего кричащего заклятого врага? Если бы кто-то посторонний узнал об этом, ничем хорошим это бы не обернулось ни для Гарри, ни для Малфоя. Наконец они добрались до больничного крыла. Едва они влетели в лазарет, мадам Помфри бросилась им навстречу — ее палочка уже была наготове, и она тут же принялась накладывать диагностические чары. Черты ее лица помрачнели и исказились тревогой вперемешку с недоумением. — Что случилось? — Боггарт. Обернулся отцом Малфоя и применил на него круциатус, — спокойно сказал Невилл, что было не совсем в его характере, ведь в подобных ситуациях он обычно начинал паниковать. Гарри мельком задумался, уж не слишком ли сильно сказалось на нем влияние Луны. Помфри осторожно уложила бьющееся в конвульсиях тело на постель. — Боггарты не могут накладывать заклинания. — Да, что ж, а этот сумел. Что с ним? Он будет в порядке? — нетерпеливо перебил ее Гарри, беспокойно постукивая пальцами по своей палочке. Драко, конечно, был тем еще придурком. Но он не заслуживал боли круциатуса, потому что его измученный крик резал душу Гарри. И вот перед ним еще один человек, которого он не спас. Нет, стоп. Малфой ведь враг, ему никогда не нужно было спасение. Он плохой человек. Гарри не должен был чувствовать себя ответственным за него… Тогда почему измученное лицо Малфоя вызывало у Гарри такое сильное чувство вины? Невилл и Помфри переглянулись. — Гарри, дорогой, принеси-ка мне успокаивающую настойку из кладовой. Оно понадобится Драко, когда тот очнется, — мягко произнесла она, так и не взглянув на Малфоя, как ей следовало бы. Казалось, ее больше волновал Гарри. Ведь немного расстроенный Гарри, конечно же, был важнее, чем Малфой, вопящий от боли. Вспышка ярости охватила его, заставив сорваться с места и вылететь прочь из лазарета. — Просто вылечите его! — крикнул он через плечо, а его губы дернулись и задрожали. Сердце колотилось слишком сильно, а из глаз предательски начали течь слезы. Дурацкие слезы. Дурацкие чувства. Дурацкая Помфри. Дурацкий Люциус. Дурацкий Драко. Дурацкий Драко. Он остановился посреди коридора, налетев на первокурсницу; та, узнав его, пискнула и кинулась прочь. Он только что мысленно называл его Драко. Как это могло случиться? Наверное, из-за всей этой паники и суматохи он случайно забылся. Он бы ни за что не назвал этого белобрысого придурка по имени, если бы тот не был одной ногой в могиле. Нет, он ведь был жив, с ним все будет в порядке. С чего бы ему быть одной ногой в могиле? Глупый Гарри. Стеллажи вдоль стен кладовой ломились от зелий и книг, казалось, на них не было и сантиметра свободного места. На одном из столов лежали списки прописанных ученикам зелий, которые им нужно было принимать регулярно. В глубине лабиринта из склянок Гарри заметил выглядывающее аконитовое зелье, и у него промелькнула мысль, кто бы из учеников мог его принимать. Оборотни теперь были не редкостью в Хогвартсе из-за Фенрира Сивого, но Гарри не знал никого из вернувшихся восьмикурсников, кому могло бы понадобиться это зелье. Успокаивающая настойка. Точно. Он пробежался взглядом по биркам. Большинство из склянок были подписаны торопливым почерком Помфри совсем недавно. Запасы из этой кладовки использовались слишком часто, а в прошлом году она и вовсе была подчистую опустошена, так что почти все зелья здесь были новыми. Однако это не означало, что они были наилучшего качества — некоторые зелья, как вино, становились только лучше после выдержки. Гермиона рассказала это Гарри, когда тот впервые принимал зелье без сновидений. Потом она, конечно, пожалела о своих словах, ведь Поттер начал избирательно пить только настоявшиеся зелья и едва не получил зависимость от них, но, по крайней мере, они действительно помогали ему. После тех зелий ему больше не являлись во снах многочисленные лица уже мертвых людей. На одной из полок поблескивала прозрачная жидкость. Гарри присмотрелся, проводя пальцами по бирке, на которой было написано «Сыворотка правды». Он нахмурился. Зачем в больничном крыле хранить сыворотку правды? Зачем она могла бы понадобиться Помфри? Скорее всего, ни зачем — учитывая запрет применять его на учениках. Значит… никто и не заметит, если этот флакончик пропадет, верно? Рука Поттера скользнула к зелью и сунула его в карман мантии прежде, чем тот успел одуматься. В будущем это зелье могло бы оказаться полезным, как когда-то пригодился Феликс Фелицис. А даже если нет — всегда можно будет незаметно вернуть зелье на место до конца года. Никаких проблем. Вообще никаких. Гарри быстро отыскал успокаивающую настойку и вышел, по пути спрятав сыворотку правды в одном укромном уголке. К счастью, там все уже давно было покрыто паутиной — похоже, туда никто не ходил уже много лет. Спасибо Мерлину за Карту Мародеров. Тревога внутри уже начинала становиться невыносимой, а крик Малфоя слышался все отчетливее по мере того, как Гарри приближался к лазарету. Не видя хорька на больничной койке, он мог бы вообразить, что направляется навестить Гермиону, или Рона, или Люпина, или Джинни, или Невилла, или Луну — любого, кого он когда-либо любил или о ком заботился. Он уже был на грани того, чтобы зажать уши руками, дабы не слышать этот душераздирающий вопль, как вдруг шум прекратился. Тишина. Почему-то тишина напугала его еще больше, ведь люди, находящиеся в таком состоянии, в котором находился Малфой, обычно перестают кричать только тогда, когда умирают. Гарри рванул вперед, его пальцы судорожно сжимали палочку. Он распахнул двери лазарета. Невилл удивленно обернулся. Гарри резко затормозил. Его сердце все еще бешено колотилось, и он робко опустил палочку. Драко — нет, Малфой — сидел, тяжело дыша, но живой, чудом живой, на больничной койке. Его голова, с платиновыми волосами, прилипшими ко лбу от пота, повернулась, чтобы посмотреть на Гарри. Их взгляды встретились. На этот раз Поттер первым отвел глаза. Малфой не мог не заметить толику волнения в глазах гриффиндорца, отчего Гарри понял, что теперь не избежит насмешек по этому поводу. «Ооо, великий спаситель Поттер волновался обо мне, я тааак польщен!» Невилл рукой пригласил его сесть рядом, пододвигая второй стул к кровати. Гарри подошел и нерешительно сел, пытаясь придать своему лицу самое безразличное выражение, на которое он был способен. Помфри лишь на мгновение взглянула на Поттера и тут же повернулась обратно к Малфою, накрыв обе его руки своей ладонью. Между ее пальцев Гарри видел, как длинные пальцы Малфоя дрожали. Да и все его тело дрожало тоже — но Гарри не мог долго на него смотреть. Видеть Малфоя таким уязвимым было… неправильно. — Драко. Ты меня понимаешь? Я знаю, тебе трудно сосредоточиться, но тебе нужно поговорить со мной, — пробормотала сбитая с толку Помфри вполголоса. Малфой лишь замотал головой в стороны, а его щеки залил румянец. Гарри непонимающе взглянул на Невилла, и тот лишь пожал плечами. — Повторю еще раз. Ты подвергся чрезмерному воздействию темной магии, дорогой. Твое тело отреагировало на увиденное так, как обычно реагировало на подобное в прошлом. Верно ли, что такого рода приступ случается с тобой не впервые? Малфой съежился, и под его кожей на спине резко выступили очертания острых лопаток. Серые глаза на секунду взглянули на Гарри. Драко медленно кивнул, плотно сжав губы. Чрезмерное воздействие? Это произошло не впервые? Мысли Гарри запутались еще больше, он с трудом понимал, что происходит. — Сколько раз это уже происходило? Одна бледная рука выскользнула из-под ее ладони, Малфой разогнул два пальца. Они дрожали так сильно, что Гарри на миг решил, будто Малфой притворяется, но изможденное лицо слизеринца тотчас развеяло его сомнения. — Что их вызывало? Малфой нервно облизнул сухие губы, и Гарри заставил себя отвести взгляд. Видимо, своим присутствием он делал только хуже. Ему следовало уйти. Малфой ненавидел его. — Хорошо, нужно что-то, на что можно ответить числом… Сколько раз на тебя накладывали круциатус? Слизеринец сжал челюсть настолько сильно, что у него слегка дернулся висок, и лишь пожал плечами. — Ты не знаешь? Он кивнул. Гарри уставился на него. Он помнил, что чувствовал, находясь под круциатусом — это были раскаленные добела шипы чистой агонии, пронзающие каждый нерв в теле. Как такое забыть? Он помнил, что больше всего на свете тогда хотел лишь одного: чтобы боль скорее прекратилась, чтобы к нему как можно скорее пришло сладостное освобождение в виде быстрой смерти. И вот теперь на больничной койке перед ним корчился человек, мучавший его все детство, заявляя, что был проклят круциатусом столько раз, что уже не мог сосчитать. Гарри встал, кивнул Невиллу и вышел. Дело было не в том, что Гарри было неловко видеть Малфоя в таком состоянии. И не в том, что он злился на слизеринца за то, что он был именно таким, или за то, кем тот стал. А в том, что если бы Гарри никогда не существовало, то Малфой по-прежнему оставался бы тем заносчивым чистокровным выскочкой, каким Гарри встретил его на первом курсе. Впереди его ждало бы прекрасное будущее, у него было бы столько возможностей, чтобы измениться. Это Гарри привел Воландеморта в жизнь Малфоя. Если бы Гарри тогда не выжил, Воландеморт со всеми его крестражами был бы уничтожен кем-нибудь другим еще до того, как Драко Малфой произнес бы свое первое слово.

***

Рон первым нашел Гарри возле Выручай-комнаты. Уизли сполз по стене и сел рядом с ним так, что его колено ударилось о колено Гарри. — Итак… Малфой. — Чрезмерное воздействие… Круциатуса, — вздохнул Гарри, измотанный всепоглощающей виной, которая грызла его совесть уже несколько часов. Он пытался войти в Комнату, надеясь найти там что-нибудь, что помогло бы ему успокоиться, но дверная ручка обожгла ему руку. Похоже, последствия действий Крэбба будут там даже после гибели самого громилы. — Черт возьми, — присвистнул Рон. — Никогда бы не подумал, что это его худший страх. Всегда думал, что им окажется что-нибудь вроде плохо уложенных волос. Или страх, что его снова превратят в хорька. Неохотно у Гарри на лице появилась легкая ухмылка. — Хоть Крауч младший и пытался меня убить, я всегда считал тот случай с хорьком поистине легендарным. Рон ободряюще толкнул его плечом. — Вот так. Не стоит так зацикливаться на Малфое! С ним все будет в порядке, а если нет, что ж —он этого заслужил. Карма и все такое. Увидев, как лицо Гарри мрачнеет, Рон поспешно добавил: — Подожди, я не это имел в виду… Никто не заслуживает такого, конечно, но все же уже позади. Помфри поможет ему. — Он все еще не разговаривает. Рон сморщил нос, лицо его выражало такое же недоумение, как и у Гарри. — Правда? Вот это низость. Мадам Помфри не заслужила быть проигнорированной. Они оба замолчали. Гарри задумался, вспоминая, как стонал Малфой, жалуясь мадам Помфри на рану от когтей гиппогрифа. Его жалобы тогда разносились по всему Хогвартсу. Он также вспомнил, что на следующий день после того, как Гермиона двинула ему по лицу, он явился на занятия с толстым пластырем на носу, а рядом с ним все то время суетилась чрезмерно заботливая Панси. Он никогда не скрывал своих травм и не стыдился их. Да и вообще, Малфой никогда ни о чем не умел молчать — даже если ему этого бы хотелось. Однажды Малфой так обиделся на замечание профессора, что решил демонстративно больше с ним не разговаривать. Не прошло и двух дней, как, не выдержав молча ни одного урока по этому предмету, он уже набросился на преподавателя с тирадой о том, что ему несправедливо занизили оценки. Правда, случилось это потому, что Гермиона повесила на стене класса лист со своими оценками, но Малфой всегда был шумным и достаточно проблемным. Гермиона говорила, что это какой-то «Пэтэ-Эср». Она ходила к маггловскому психотерапевту и по привычке отнеслась к психологической сессии как к уроку, замучив бедного врача вопросами о каждом термине. Это как раз и был один из тех терминов, которые она выучила. С тех пор она постоянно указывала на чье-нибудь странное поведение и вешала на человека ярлык «Пэтэ-Эсрщика». Как только она узнала, что Малфой не разнес Майкла в пух и прах за его будильник утром, она принялась составлять письмо с вопросами для своего психотерапевта. Гарри и Рон тогда сочувственно покивали ей и вернулись к еде. Теперь же Гарри пожалел, что не слушал подругу внимательнее. Возможно, тогда он бы понял, в чем суть этой «Пэтэ-Эср» и почему Малфой стал таким… не Малфоем. Кстати, о Гермионе… — Рон, а вы с Гермионой случайно не… ну… не ссоритесь? — неуверенно спросил он, заранее зная ответ. Конечно, они ссорились. Теперь они все время пререкались — гораздо чаще, чем до войны, и Гарри постоянно приходилось утешать их обоих после очередной ссоры. Он бы сказал, что это было довольно утомительно, но он слишком сильно заботился о них обоих. — Ну… — Рон прикусил губу, уставившись в пол. — Недавно была одна ссора, из-за учебы. Просто… я ведь вернулся сюда только ради тебя и Мионы, так что не хочу тратить наш последний год в школе только на учебу. А Миона хочет получить хорошие оценки, чтобы устроиться на хорошую работу, да? Вот я и сказал ей, что ей незачем так нервничать из-за будущей работы, потому что зарплата у мракоборцев растет, и когда я получу работу, то смогу обеспечивать нас обоих. Это… не помогло. — Дружище, Гермиона волнуется не о деньгах, ты же понимаешь? Дело в… — В чем дело? — внезапно раздался леденящий душу голос. — Черт, Миона! — выпалил Рон, вскакивая на ноги. Гермиона скрестила руки на груди. — Извини, Рональд. Вы тут обо мне говорили? Рон покосился на Гарри, который тоже тут же встал, а затем снова взглянул на раздувающуюся от гнева шевелюру Гермионы. Казалось, она сейчас заискрит от ярости — кудри были куда более растрепаны, чем помнил Гарри. Ему было пора вмешаться. — Мы говорили насчет твоего психотерапевта… Малфой страдает от последствий чрезмерного воздействия круциатуса, — пробормотал он, с облегчением заметив, что грива Гермионины начала сдуваться. — Круциатуса? Бедный Малфой. Вы слышали, что говорил боггарт? Значит, то, что было в классе, происходило на самом деле. Выходит, что Малфой снова пережил все это. Страшно даже подумать: твой худший страх — это то, что на самом деле с тобой случалось… думаю, мой психотерапевт сказал бы… Она без остановки стала излагать свои мысли, позволяя Рону и Гарри тем временем неспешно проводить ее до гостиной. Не прошло и десяти минут, как их прерванный спор забылся, но Малфой так и не выходил у Гарри из головы. Блондина не было в общей комнате, когда они пришли. До отбоя он также не появился. Остальные студенты вскоре разошлись по спальням — им надоела бесконечная болтовня всех вокруг о Малфое, да и свирепые взгляды и шипящие замечания слизеринцев действовали на их нервы. Гарри оставался в гостиной так долго как мог, пока не прилетела сова с запиской. Паркинсон взяла пергамент в руки, нахмурившись прочла его и пробормотала двум другим слизеринцам, что Малфой останется ночевать в лазарете. Он было задумался, почему друзья Малфоя не были в больничном крыле вместе с Драко, но тут же вспомнил маниакальное правило Помфри: никаких посетителей, только покой. Записка, похоже, их успокоила — они разошлись по кроватям. Когда шорох из спален стих, Гарри вытащил из кармана карту. — Торжественно клянусь, что замышляю только шалость, — прошептал он, с ностальгией глядя, как чернила расползались по слегка пожелтевшему пергаменту. Однако в этот раз имя Малфоя на карте он искал вовсе не со злым умыслом. Больничное крыло. Поппи Помфри, Фейт Мэттьюз, Джейсон Фостер, Саманта Бэкхаус. Драко Малфоя нет. Драко Малфоя нет. Так где же он?