Что осталось позади

Драко уткнулся лицом в темноту, пытаясь раствориться в небытие. Не получилось. Никогда не получалось. Он ощущал щупальца оцепенения то тут, то там. Они обвивали его сердце и разум, мягко подталкивая, заманивая обратно в туман, в который он был заточен в Мэноре. Снова выскользнуть из реальности казалось не такой уж плохой идеей. У него был второй шанс, и он все разрушил, как всегда. Осталось лишь навсегда исчезнуть с лица земли. — Драко, милый. Ты там? Панси. Он жаждал, чтобы она наконец оставила его в покое. Сосредоточиться на сведении счетов с жизнью было гораздо сложнее, когда она напоминала своим присутствием, какую боль он причинит ей своей смертью. — Сегодня последний день, когда тебе позволено предаваться самобичеванию. Завтра я вытащу твою задницу оттуда, мы съедим мороженое и спланируем, как отомстить Нотту, ясно? Нет, не ясно. Он ранил Тео... Нет, теперь он Теодор. Или Нотт. Драко не любил его, он знал это, иначе не заставил бы его истекать кровью. Но он и не ненавидел его. Возможно, если бы не тот поцелуй, то могли бы стать друг другу опорой в трудные времена. Иметь друга было лучше, чем любовника. К тому же, влечение — это не то же самое, что любовь. То, что Теодор имел красивое лицо и накаченное тело вовсе не означало, что Драко любил его, нет. Им стоило остаться друзьями. Не ответь он на поцелуй Теодора, возможно, он бы не чувствовал себя сейчас настолько паршиво. — Сочту за «да». — ее каблуки зацокали по полу, удаляясь, оставив Драко снова в полной темноте и оглушающей тишине. Время текло сквозь него, пустое и безмолвное. Прошел ли день или лишь пара секунд — он не знал, когда в дверь снова постучали. Блейз? Или снова Панси? — Эй, Малфой? Как ты... Ты в порядке? — Поттер. Конечно, Наш Спаситель явился, чтобы засунуть свой нос, куда не надо. В глазах гриффиндорцев, если слизеринцы проводили подозрительно долгое время наедине, они, должны быть, планировали устроить Армагеддон, верно? — Прости за случившееся. Мадам Помфри говорит, ты не сильно пострадал, но они все равно не должны были так поступать. Особенно после того, что случилось с Но... Ох. Прости. Мерлинова борода. Теперь даже Поттер знает о нем и Теодоре. — Так или иначе, суть в том... Мне жаль, что это произошло. Жаль, что я был груб с тобой, хоть ты и заслуживал этого тогда, и мне жаль, что тебе пришлось жить с Волде... Звон в ушах заглушил все вокруг, разъедая разум Драко. Он вонзился в голову, прямо в ее центр, сверля мысли, пока Малфой не зажал уши руками в тщетной попытке остановить это. Но было поздно. Имя отдавалось эхом в его сознании — шепотом, криками, воплями, шипением этого самого человека и стоном его собственного голоса. Драко. Успокойся. Это всего лишь имя. Я... нет, не могу... Слишком громко! Прекрати! Это все в твоей голове. Ты можешь остановить это сам. Легко тебе говорить! Ты всегда... всегда лучше все контролировал. Все всегда было по-твоему! Сейчас не время, Драко, — вздох, раздраженный, но спокойный. — Давай. Если не можешь возвести стену, подумай о моей мантии. Я слишком взрослый. Ты говорил, и отец говорил, и... Думаю, можно сделать исключение в этот раз. Он вспомнил, насколько мягкой была шелковая черная ткань, одновременно такая холодная и теплая, свою спину, прижавшуюся к костлявой ноге. Мантия, его вампирская мантия, заглушала все крики и шепоты вокруг. Под мантией он был в безопасности. Длинные пальцы Северуса гладят его по голове. А потом, когда он поднял взгляд, чтобы разглядеть лицо Снейпа, вся сцена растаяла, и он остался один, слушая голос Поттера за дверью. — Я обещаю, это больше не повторится. Я знаю... знаю, что ты хотел сделать после битвы. Римус — то есть, Римус Люпин — дал мне ту записку вчера вечером. Пожалуйста, впусти меня? И реальность будто ударила его ногой по ребрам. Северус мертв. Его мантия сгорела, его убежище — это лишь далекое воспоминание. Мальчишка, мужчина, стоящий за дверью, — тот, кто был причиной всего этого. Без Поттера, Вол... Тёмный... это чудовище не могло бы ничего сделать. Северус был бы жив, если бы не глупость Поттера. Каждый раз, когда что-то шло не так, Поттер оказывался в эпицентре всех бед. Малфой открыл дверь, огонь ярости заполнил его легкие, вдохнув жизнь в безжизненное тело. Он не мог позволить Поттеру остаться безнаказанным. Поттер не заслуживал счастливого конца, не после всего, что натворил. Точно не когда у него была та самая записка, и точно не после всех тех нападок в течение всего учебного года Он заставит Поттера заплатить. — Понятия не имел, что ты... «Эверте Статум!» Драко взмахнул палочкой, и Поттер отлетел назад, с грохотом впечатавшись в дверь и захлопнув ее. Комната погрузилась в непроглядную тьму, но Драко уже давно привык к ней. Невербальная магия требовала усилий и времени, но оно того стоило. — Малфой! Какого черта?! — Поттер кричал быстро и сбивчиво, пытаясь подняться на ноги. Драко не дал ему даже опомниться. «Левикорпус!» — Либеракорпус! — рявкнул Поттер, упав на пол, но быстро вскочил на ноги, выставив вперед палочку. Заклинание за заклинанием, проклятия и контрпроклятия летали по комнате. Драко чувствовал, как из-за многочисленных синяков и ожогов его тело переставало слушаться, но отказывался останавливаться. Он не мог позволить Поттеру уйти от всей причиненной им боли. Он должен был заставить его заплатить. Но его арсенал иссякал, и все это слишком напоминало шестой курс. Единственное, что изменилось — он больше не был жалким ребенком. Он прошел через войну, и то проклятие, которое он впервые использовал в то время, стало для него обыденным. Он мог использовать его и сейчас. Тогда Поттер будет страдать. «Круцио!» — сила его мысли вырвалась в воздух черными чернильными буквами над его головой, изрыгая искры, которые осветили комнату яркими вспышками. Поттер поморщился. И всё. Драко не понимал. Он ненавидел Поттера, ненавидел каждой фиброй своей души. Он хотел причинить боль Поттеру, ведь это заклятие именно для этого и было создано, так почему же оно подводит его сейчас? Как оно могло действовать на невинных маглов, но отказывалось действовать на человека, разрушившего его жизнь, заставляя того лишь поморщиться?

***

Гарри уставился на шипящее над головой Малфоя слово «Круцио», пока оно не погасло, снова погружая их во тьму. Он поднял свою палочку, пробормотав «Люмос», и оглядел последствия случившейся бури. В комнате был полнейший хаос, подушки разорваны, а перья из них лежали повсюду. Корнер явно будет не в восторге. Возможно, он все неправильно понял. Все-таки Малфой навсегда останется Малфоем. Как сказал Рон, он был мудаком с первого дня. Он не изменится, даже если теперь был больше похож на приведение. Тихий стон вывел Поттера из его раздумий. Он направил свет палочки на Малфоя, который тяжело опустился на пол, с недоверием глядя на палочку у себя на коленях. Черные клубы дыма вились вокруг его головы, складываясь в слова и фразы, которые рассыпались, едва слова складывались в предложения. Гарри затаил дыхание, не желая упустить возможность прочитать мысли Малфоя. Но я же ненавижу его! Не сработало. Я не понимаю? Неужели это значит, что я... Это всё из-за этой дерьмовой палочки! Мой отец умел проклинать. Ты не твой отец. Ты ни на что не годен! Даже круцио не можешь наслать!!! Дым сгущался, темнел, его края заострялись, формируя шипы. Неужели это действительно то, о чем думал Малфой? Он не хотел признавать этого, но дым спускался ниже, обвивая руки Малфоя, сжимавшие оба конца своей палочки, будто он собирался сломать ее. Гарри присел перед ним, осторожно взяв его руки в свои. Малфой вздрогнул, судорожно заглотив воздух, когда дым бесследно исчез. Взгляд серых глаз, нашедший зеленые, на долю секунды исказился виной, пронзительной, словно драконий клык. Малфой выглядел так уязвимо, казалось, ему было так сильно стыдно за содеянное, его изможденное лицо исказилось отвращением к себе. Гарри узнавал этот взгляд — видел его в зеркале каждый день в детстве. Но он не чувствовал жалости; он ощутил прилив надежды и волнения, ведь Малфой вот-вот извинится. Их дыхание заполняло пространство, натягиваясь, как пружина. Взгляд Гарри скользил по лицу слизеринца, сердце учащенно билось, предвосхищая, что это вот-вот произойдет. Малфой извинится. Тогда Гарри скажет, что все в порядке, тоже извинится, и в этот момент все станет хорошо. Или Малфой извинится, а потом Гарри поцелует его, и Малфой вдруг поймет, что все еще любит Гарри, и ответит ему на поцелуй. Или Малфой извинится, во всем признается, и Гарри вспомнит какое-нибудь заклинание, чтобы вылечить разум Малфоя, и тот будет так благодарен, что сделает ему предложение. Ничего из этого не случилось. Малфой заплакал. Гарри уставился на Драко, чувствуя, как повисшее между ними напряжение растворяется в воздухе. По впалым щекам Малфоя текли самые настоящие слезы, заставляя его глаза краснеть и капая на пол. Его тонкая бледная рука прикрывала судорожно открывающийся рот, пытаясь подавить рыдания, из-за которых его тело начинало дрожать все сильнее. Некоторое время они так и сидели на полу: Малфой отчаянно пытался перестать плакать, Гарри — разинув рот. Конечно, Малфой не собирался извиняться и снова влюбляться в Гарри. Его «Круцио» не сработало, а сыворотка правды Гарри — сработала. Гарри просто слишком много фантазировал. Хотя... Малфой плакал перед ним прямо сейчас, так что, возможно, извиняться должен был не Драко. Гарри медленно положил свою палочку на пол, погасив исходящий от нее свет, и обнял Малфоя. На мгновение он сомневался, что поступил правильно. Малфой напрягся, его тело снова затряслось, но затем он расслабился и уткнулся головой в плечо Гарри. Его слезы пропитали джемпер Гарри, но тому было все равно. Сопливый джемпер — малая цена за то, чтобы любимый человек почувствовал себя хоть немного лучше. Они сидели так какое-то время. Гарри не знал, сколько, но возможность чувствовать Малфоя, свернувшегося в его объятиях, делало время чем-то неважным. Драко со временем начинал успокаиваться. Никто из них не двигался. Это было... приятно.

***

Запах полироли для метлы. Мокрой травы. Ароматы, которые Драко ненавидел, потом полюбил, потом снова возненавидел, а теперь... снова влюблялся в них. Он должен был ненавидеть их, но это было... приятно.