Что осталось позади

Все было хорошо. Не идеально, конечно, но и не ужасно. Золотая середина. Балансирование на лезвии ножа, когда не знаешь, после какого движения ты оступишься и тебя сбросит вниз. Гарри ненавидел это чувство. Ему хотелось отшутиться, как он делал с Роном, когда уже ничего не могло их рассорить, потому что все обиды с легкостью переходили в шутку. Ему хотелось обменяться кроткими улыбками, как он делал с Гермионой, когда они могли говорить обо всем на свете, и она всегда точно знала, что нужно сказать. Он был даже не против неловкого пожатия плечами друг другу, как они делали с Джинни, когда уже знали любовь и ненависть во всех их проявлениях, что и приводило к привычной череде их ссор и примирений. По крайней мере, тогда он был бы уверен, что сделай он что-то не так, рано или поздно его простят. Но Малфой не был похож ни на Рона, ни на Гермиону, ни на Джинни. Малфой не мог шутить из-за немоты, не мог улыбаться после стольких лет обиды и не мог пожимать плечами, ведь не вставал со своей кровати. Гарри оставалось лишь неловко топтаться рядом с ним на месте, пытаясь не затрагивать те чувствительные темы для Драко, о которых тот прежде даже не подозревал. — Сова принесла посылку утром. Думаю, она от твоей мамы. — Гарри зажег пару свечей, наполнив комнату тусклым светом, чтобы не сильно раздражать Малфоя. Блондин прищурился на него из-под одеяла, опустив уголки губ. — Как у нее дела, кстати? Ты поедешь домой на Рождество? Малфой нахмурился, проигнорировал коробку с присланными вещами и отвернулся, повернувшись к Гарри спиной. Разговор был окончен. Это было безумно раздражающе. Гарри скрывал ото всех свои визиты к Драко, говоря, что идет заниматься в библиотеку, а в итоге вынужден был наблюдать, как Малфой продолжает его игнорировать и отворачивается к стене. Снова и снова он игнорировал подозрительные взгляды Паркинсон, обиженные глаза Рона и полное неприязни отношение Нотта. И все ради того, чтобы сказать какую-то мелочь, а затем нарваться на капризы и злобу. Ноябрь сменился декабрем, и вскоре профессора начали многозначительно поглядывать на пустующее место Малфоя в классе. Восьмикурсникам, конечно, шли на уступки, но целая неделя пропущенных уроков Пожирателем Смерти — нет, бывшим Пожирателем Смерти — не могла остаться незамеченной. Однако заговорили об этом только в конце урока заклинаний в среду. — Паркинсон, Поттер, Корнер. Останьтесь, пожалуйста. Гарри вздохнул и снова опустился на стул. Рон и Гермиона бросили ему сочувствующие взгляды (ну, взгляд Гермионы скорее говорил: «Что на этот раз ты натворил?»), а затем они вышли из класса. Паркинсон фыркнула в досаде, отбросила волосы за плечи и развалилась на стуле. Гарри удивился, что она не сверлила его взглядом, как это случалось при каждой их встрече в последнее время, но, видимо, она снова думала о Забини. Ох, чудесно! Теперь Луна заставила и его думать о том, кто в кого влюблен. Профессор Флитвик посмотрел на задержавшихся восьмикурсников сверху вниз, стоя на своей высокой стопке книг, убирая палочку в карман. — Так. Я надеюсь, вы трое не станете распространять по школе слухи, поэтому спрошу напрямую: где мистер Малфой? Гарри сморщился, лихорадочно придумывая в голове подходящее объяснение. Надо было бы придумать его заранее, но постоянная тревога о намерениях Паркинсон все время отвлекала Поттера. — Спросите Поттера, профессор. Это он пробирается к нему каждый день в тайне от всех, — язвительно проговорила Паркинсон, постукивая своими длинными ногтями по парте. Корнер удивленно приподнял бровь, когда Флитвик повернулся к Гарри. — Ну? Гарри начал что-то бессвязно бормотать, его живот словно сжался в комок, пока тот отчаянно пытался придумать наиболее правдоподобную ложь. Его визиты были особенными, тайной, которую он хранил между собой и немым слизеринцем. Ни у кого не было права разрушать их хрупкое перемирие, в особенности у Паркинсон с ее вздернутым носом, который та любила совать не в свои дела. Но… с другой стороны, Панси была другом Малфоя. Настоящим другом, не подхалимом или слепым последователем вроде Крэбба или Гойла. Она доказала это за те месяцы, когда защищала имя Малфоя, едва заметно проклинала его обидчиков, а иногда и откровенно дралась с ними, и тем, что дала Драко самому решить, когда выйти из комнаты, несмотря на ее очевидное раздражение. Чтобы и Малфой стал его другом, ему, к сожалению, нужно подружиться с его друзьями. Не годится быть вместе, когда ненавидишь всех, кого любит твой партнер. — Малфой не выходит из своей комнаты, профессор. Думаю, он не очень хорошо себя чувствует, и, эм, вы же видели, что происходит. Он не может выйти наружу, чтобы на него не наложили заклятие! — Гарри закусил губу, молясь, чтобы Флитвик не устроил дальнейший расспрос. — Я понимаю, но Комитет и Министерство не поймут, — нахмурился Флитвик, садясь на свою стопку книг. — Я поговорю с МакГонагалл. А пока попрошу одного из вас передать мистеру Малфою задания. — он снова вытащил палочку, взмахнул ей и левитировал стопку пергаментов к парте Гарри. — Уверен, мисс Грейнджер сможет объяснить их содержание. На том и порешили. После каждого урока профессор незаметно передавал Гарри задания, а тот отдавал их Гермионе, которая теперь стояла перед дверью Малфоя минимум по двадцать минут в день в ожидании, когда ее впустят в комнату. Удивительно, но она не злилась на Гарри за то, что тот врал насчет визитов к Малфою; напротив, она казалась невероятно довольной тем, что он помогает Драко. Неудивительно, но Рон не разделял ее взглядов. Малфой начал вставать с кровати. Те двадцать минут, что Гермиона стояла снаружи с домашкой в руках, он приводил себя в порядок. После ее ухода он сразу же возвращался в постель, но все равно это был прогресс. Гарри не мог не чувствовать легкую обиду, что Малфой прилагает какие-то усилия ради Гермионы, но не ради него, зато, с другой стороны, это показывало, что ему было относительно комфортно рядом с Гарри. Оно того стоило.

***

Гермиона постукивала ногой, прислушиваясь к шорохам внутри комнаты. Честное слово, ей стоило начать приносить сюда книгу. Двадцать минут — это слишком много времени, потраченного впустую. — Эй, Грейнджер. Она повернула голову, удивленно приподняв бровь на девушку, сверлящую ее взглядом. — Да, Панси? — Что ты там на самом деле делаешь? — Паркинсон приблизилась, скрестив руки на груди. — Я знаю, ты ему не помогаешь с уроками, потому что он под империо. Ты заставляешь его красить тебе ногти? Делать домашку по зельям? Или что-то чуть более… — ее взгляд скользнул вниз, уставившись куда-то между ног Гермионы, гриффиндорка не смогла скрыть своего смущения и отступила назад. — Что?! Нет! — Так что же тогда? У Паркинсон, видимо, случился нервный срыв. В ее глазах был тот дикий, животный блеск, который был у Рона, когда они уничтожали медальон. Руки Гермионы были заняты учебниками, и она не могла схватить палочку. Что ей делать? Успокоить Паркинсон? Если не получится, то хотя бы отвлечь ее, пока Драко занят, тогда он сможет вмешаться и остановить ее. Паркинсон ведь всегда слушалась Драко, верно? — Грейнджер? Не смей игнорировать меня! — Паркинсон, Драко не под империо… — мягко сказала Гермиона, закусив губу от волнения. Она чувствовала, что ее лоб снова сморщился, как часто случалось в последнее время. Такими темпами она раньше времени заработает себе старческие морщины. Паркинсон фыркнула. — Да, конечно. Я знаю, что задумал Поттер. Знаю, что он хочет прибрать Драко к себе, потому что он избалованный сопляк! Не пытайся спорить, Грейнджер, я все поняла. Он влюблен в Драко, и как паршивый собственник, он медленно отрезал его от друзей, чтобы мы ничего не заподозрили, а потом запер его и наложил империо. Почему еще Драко впускал бы его, а не меня?! А. Она ревновала. — Панси… — вздохнула Гермиона, жалея, что у нее не было свободных рук, чтобы приобнять девушку. — Все не так. Драко просто… Он не хочет, чтобы ты о нем волновалась. Они говорили об этом несколько дней назад. Гермиона только начала втягиваться в их занятия, разговаривала с Малфоем чуть больше обычного, и любопытство взяло над ней верх. — Почему ты больше не разговариваешь с Паркинсон или Забини? Драко взглянул на нее, под его серыми глазами черные впадины становились с каждым днем все больше и темнее, он уже начинал напоминать скелет. Он редко отвечал на ее вопросы, предпочитая кивать или качать головой. Гермиона предположила, что дело в заклинании для проецирования слов, постоянно использовать его было, вероятно, утомительно; подобное заклинание она раньше не встречала в книгах, значит оно было новым, и поэтому требовались годы, чтобы оно перешло в более легкую форму. Поэтому он обычно просто смотрел вдаль с пустым выражением лица. — Это… они как-то обижают тебя? — осторожно спросила Гермиона, прекрасно зная, что общество чистокровных не отличалось своей добротой. Как и в магловском мире, высшее общество всегда ожидало, что жертвы их издевательств будут держать себя в руках и помалкивать. Он покачал головой и фыркнул при одной этой мысли. Гермиона с облегчением вздохнула. То, что именно Грейнджер помогала Драко с учебой, а не любой другой волшебник, было уже странно. Еще страннее было бы защищать Малфоя от его же друзей. — Так в чем же дело? Смирившись с тем, что Гермиона не отстанет, он закатил глаза и с раздражением несколько раз взмахнул палочкой. «Я не хочу, чтобы они видели меня таким. Они начнут волноваться, отвлекаться и не заметят заклинания или проклятия, летящего в них» Лицо Гермионы снова исказилось от жалости. Он был настолько обеспокоен этими выходками, что отказывался даже видеться с ними? Изолировал себя, чтобы они не смогли пострадать? Если это что-то и доказывало, так только то, что Драко изменился в лучшую сторону. Он, к несчастью, уловил ее мягкий взгляд и махнул рукой, указывая на стопки пергаментов, словно говоря: «Хватит хандрить, Грейнджер, нам надо заниматься». Теперь, спустя дни, Гермиона жалела, что не поговорила с Паркинсон обо всем раньше. Лицо слизеринки стало выглядеть еще более раздраженным. — Волноваться о нем? И это лучшая отмазка, которую ты придумала? Грейнджер, дорогая, я волнуюсь сильнее, когда его не вижу. Так что, если ты закончила пытаться отвязаться от меня, советую впустить меня к нему и снять с него заклятие, пока я не заколдовала тебя! Гермиона содрогнулась, приоткрыв рот, чтобы ответить, но неожиданно дверь в спальню распахнулась. Паркинсон протиснулась мимо нее, врываясь в комнату, и замерла, увидев Драко. С облегчение вздохнув, Гермиона последовала за ней, быстрым «Инсендио» зажигая разбросанные свечи. — Драко. «Панси» — Какого черта?! Поттер? Грейнджер? Почему не я?! «Прости» — Прости?! Гермиона поморщилась и быстро ретировалась, когда пронзительный визг Паркинсон чуть не разорвал ей барабанные перепонки. Она даст им десять минут побыть наедине. Может, двадцать. Как и ожидалось, войдя через пятнадцать минут с тремя кружками чая, Гермиона застала их двоих за разбором горы домашних заданий. Она присоединилась к слизеринцам, раздав им чай и устроившись поудобнее на полу рядом, предварительно наколдовав всем амортизирующие чары. Паркинсон неохотно пробормотала «Спасибо». Они сидели в тишине. Время шло. В конце концов, Панси вздохнула и протянула руку Гермионе. — Извини меня. Мир? Гермиона устало посмотрела на протянутую руку, разум лихорадочно вопил ей, что это все неправильно, ей надо уйти и никогда больше не разговаривать ни с кем из этих задир-фашистов. Вместо этого она взяла ее руку и пожала. — Мир. С тех пор Паркинсон — или, вернее, теперь уже Панси — стала постоянной участницей их учебных собраний. Гарри, разумеется, предпочитал держаться от этих посиделок подальше. Он с куда большим удовольствием коротал время с Роном, даже если это означало с треском проигрывать ему в шахматы. Или же с Забини. Потому что с тех самых пор, как Панси перестала скалить зубы на Гермиону и стала с ней общаться по-человечески, Забини неожиданно проявил интерес к Рону. Он стал подходить к нему и предлагать сыграть партию-другую, играя всерьез, как с равным себе соперником, давая Рону реальный шанс его обыграть. Рону, с его застарелой неприязнью к слизеринцам, потребовалось время, чтобы переступить через себя и принять этот факт. Паркинсон же, к счастью, держала язык за зубами насчет влюбленности Гарри в Драко, поэтому Гермиона всегда с трепетом ждала, когда Панси свернет с темы учебы. — Я слышала, число домовых эльфов в Хогвартсе растет. Почти все чистокровные были вынуждены их отпустить, вы знали? — однажды прервала тишину Панси, теребя край юбки. Драко кивнул, откладывая эссе по зельям в сторону и потирая глаза. Он протянул руку, и Гермиона с удивлением наблюдала, как стакан воды плавно прилетел прямо к нему в ладонь. Его невербальная магия становилась все лучше, особенно теперь, когда он перестал пользоваться своей бесполезной палочкой. Она поняла, что его палочка была непригодна, с первого же взгляда на нее: форма и размер Драко совершенно не подходили. — Грейнджер. Что случилось с той твоей организацией? «Говно»? — Г.А.В.Н.Э., вообще-то, — фыркнула Гермиона, чувствуя, как уже знакомый гнев закипал в ней. Она до сих пор не могла понять, почему все были так против ее борьбы за свободу эльфов. Даже ее собственные друзья! Особенно Рон! — И, прежде чем ты что-то скажешь, я ее закрыла. Я знаю: «домовые эльфы не хотят свободы», «они и так счастливы», и так далее, и тому подобное. Панси удивленно подняла брови. — Эм, я не это хотела сказать. Вообще-то я считаю это довольно хорошей идеей. Подбородок Гермионы чуть приподнялся, а рот открылся от изумления. — Что? Драко склонил голову набок. «Нет, это не так. Ты неправильно подходишь к делу» Обе девушки повернулись, сверля его взглядом, и он демонстративно поднял руки, показывая, что его просто неправильно поняли. «Я не имел в виду, что они не хотят быть свободными. Они просто боятся» — Чего? — нахмурилась Гермиона. «Свободы. Панс, помнишь Акт о Порабощении Домовых Эльфов 1244 года?» — Да. О! Да, там говорилось, что каждый домовой эльф, ставший рабом, должен содержаться достойно, с постелью и питанием. До этого домовые эльфы были чем-то вроде бездомных. Любого приведенного домой эльфа можно было легко заменить, поэтому каждый боялся быть выгнанным и скитающимся снова. Поэтому и создали АПДЭ, — кивнула Панси, а потом нахмурилась. — Ненавижу все это знать. Звучу так, будто я какая-то заучка. С каких пор это было общеизвестно? Гермиона никогда не читала ничего подобного, хотя часами корпела над старыми книгами о домовых эльфах. «Ты не могла об этом знать, Грейнджер. Это одна из тех вещей, которую чистокровные узнают в детстве, раз у них вокруг столько домовых эльфов бегает» — устало опустил руку Драко, вымотанный заклинанием написания мыслей. Панси взяла инициативу на себя. — Кажется, я понимаю, что он хочет сказать. Дело не в том, что домовые эльфы счастливы быть рабами, а в том, что они знают: свобода для них это не что-то прекрасное. Они боятся вернуться к тому, что было раньше. Тот эльф, что ушел от Малфоев, был везунчиком, потому что дружил с Поттером. Дамблдор, очевидно, был готов пристроить кого угодно, кто нравился драгоценному Поттеру, — она фыркнула, и в ее голосе прозвучала горечь. Сердце Гермионы сжалось при мысли о Добби, теперь лишь маленьком кресте на холме. Возможно, она когда-нибудь соберет средства, поставит памятник в его честь за все то, что он сделал для них. Но это в будущем, а сейчас… — Значит, ты имеешь в виду, что они захотели бы свободы, если бы знали, что у них будет работа? Белокурые кудри Драко начали покачиваться в такт его победоносному кивку, на губах слизеринца промелькнула слабая улыбка. Панси швырнула в сторону стопку пергаментов и хлопнула в ладоши, она выглядела очень взбудораженной. — Забудьте про всю эту учебу. Грейнджер, Драко, у нас есть более важная работа!