Замок из песка

      Люци вышла из издательства, прижимая к груди пару фотографий, прислонилась спиной к фонарному столбу и потянулась за сигаретой. Вот оно… началось. Эти фотографии не должны были попасть в редакцию, и всё же она случайно положила их в стопку с остальными. Благо успела заметить до того, как отдать журналистам. В следующий раз она попадётся на чём-то ещё, и проблем не оберёшься.       Синеватое облачко зависло в воздухе, а потом расслоилось и исчезло. Хотя если она просто забудет, всё станет сильно проще.       Может быть, вместе с этим пройдет и боль во вдавленных шрамах от воспитания в ней сильного характера, которые ныли до сих пор. Может быть, руку перестанет сводить судорогой в плохую погоду. И ей будет стоить меньших усилий, чтобы не дёргать головой, когда она нервничает. Может быть, потеря рассудка подарит ей какой-то эрзац свободы… Вот только, что от неё останется?       Врачи говорили, у ветеранов год на поле боя за два. Люци с поля боя не уходила со дня своего рождения. Получается, за всю эту дважды прожитую жизнь она не создала ничего. Только разрушила. После неё останется разве что шесть десятков фотографий и медаль за военные заслуги. И то, и другое было чужим.       А её самой так и не было.       «У вас хороший глаз», внезапно раздался голос из-за спины. Люци выпрямилась и быстро осмотрела пришельца. Он был ей незнаком. «О, вы меня не помните, я из газеты. Покупал у вас несколько снимков для статей в прошлый раз.»       Её плечи немного расслабились, она опустила глаза вниз и поняла, что держит фотокарточку так, что её несложно рассмотреть любому, кто подойдёт поближе. И незнакомец совершенно точно ей заинтересовался.       «А это у вас кто?»       «Подопечная», хмуро ответила Люци. Она поймала этот кадр нечаянно, наблюдая за построением солдат из элдийского корпуса. Свет падал так, что из всего строя только Пик была выделена его лучами, а остальные оставались невнятными образами в тени.       «Милая девушка. Элдийка?» Незнакомец заметил повязку со звездой на плече, но звучал при этом довольно дружелюбно. Тем не менее, Люци посмотрела на него сверху вниз.       «Вам какое дело?»       «Простое любопытство. Можете не отвечать.»       «Почётная марлийка.»       Он заметно оживился:       «Ого. Так она титан! А сделаете несколько фотографий её в образе? Плачу вдвое больше за каждую.»       «Могу Вас к ней проводить.»       «Правда?»       «Она Вас сожрёт. Титаны обычно со всеми людьми так поступают.»       «Ах. Да, прошу прощения. Тогда только фотографии. Эту, кстати, я бы тоже приобрёл.»       «Нет. Её я Вам не отдам», Люци убрала фотографию во внутренний карман, бросила на незнакомца угрюмый взгляд и пошла дальше по улице. К счастью, мужчина не последовал за ней.       На набережной играл уличный оркестр и несколько пар танцевали что-то среднее между фокстротом и чарльстоном. Две девушки, взявшись за руки, просто прыгали в такт и звонко смеялись, не пытаясь попадать в шаги. Люци засмотрелась на них, а потом отвернулась и зашагала в сторону дома. Возможно, если бы не произошло в её жизни этого отблеска света, она никогда так ничего бы и не поняла. Но понимание сделало всё только хуже.       Отец был человеком строгим и настойчивым, можно даже сказать, целеустремленным. Он ко всему подходил с терпеливой увлеченностью. Поэтому его огромные полотна, демонстрирующие военные победы Великой Марлии, украшали главные здания Империи и вызывали восторг наблюдателей, критиков и даже таких же творцов, как он сам. Но он не мог послужить своей стране так, как хотел бы. Краски, холсты, мастихины и кисти отражали лишь тень того восхищения и воодушевления, которые он испытывал, думая о Родине. Его преданность была вечно незавершенной, и он передал её своей единственной наследнице. Ведь она — так похожа на него самого… Только не хватало характера, поэтому он взялся ваять этот характер так же, как свои картины — долго, усердно и неотступно.       В конце концов, он сотворил Марлийского Солдата и Героя Отечества — свое главное полотно во плоти. А эту безвольную женщину, беспрекословно исполняющую приказы и не отдающую себе отчета, Люци создала уже сама.       Она нырнула в безразличие, как в морскую воду, спряталась в нём, как в лесной чаще, чтобы не думать, просто следовать — решение всегда мог принять кто-то другой. А когда она выглянула из своего убежища, было уже слишком поздно. Слишком поздно для того, чтобы любить, сострадать, винить, сожалеть… Слишком поздно, чтобы каяться и искупать.       Её жизнь закончилась, толком даже и не начавшись. Точнее было сказать, она потратила свою жизнь впустую.       • год спустя       Все в клинике говорили, что отцу становится лучше, когда она с ним видится, поэтому Пик приходила так часто, как только могла. Из всех лиц он хорошо помнил только её и всегда узнавал, хотя мог спрашивать по несколько раз имя своего лечащего врача и не знать, сколько раз за день поел. Он говорил, что помнит, потому что каждый её визит — особенный. Доктор же в тихих беседах в коридоре просил не полагаться на эти слова, чтобы не разочаровываться, когда способность запоминать события угаснет насовсем.       «Ты давно не заходила», в палате её встретил всё тот же сухой мужчина. Он хорошо сохранился для своего возраста и выглядел совсем не так жалко, как Пик помнила, когда принимала решение идти в кандидаты в воины. Кроме ослабевающего ума, его мучал хронический кашель и сильная утомляемость. Однако он не сдавался, а вместе с ним не сдавалась и она.       «Я заходила вчера, папа», Пик улыбнулась. Каждый раз это было большим облегчением — видеть в его глазах узнавание. Пусть даже детали улетучивались слишком легко.       «О, вот как. Ну для такого старика, как я и это уже долго», он потёр лоб и ответил виноватой улыбкой. «А я думал, ты опять уехала. Всё время переживаю, что не вернёшься… Оставишь старика.»       Пик положила сумку с гостинцами на комод, взялась за спинку стула и подтащила его к креслу, в котором сидел отец.       «Это было уже почти год назад, и как видишь», она села напротив. «Я не могла тебя оставить так просто.»       «А как же мама? Я её тоже давно не видел. Как она?»       Она знала, что этот вопрос прозвучит, отец повторял его из раза в раз и всегда расстраивался, когда узнавал, что мама никогда не придёт. Удивительно, как остатки его здравомыслия сохраняли только хорошие моменты, а всё плохое вымылось, как грязь из стакана, в который пустили поток воды. Возможно, это было благом.       «Она в порядке. Наверное, скучает по тебе», Пик ощутила привычный укол вины. Лгать ему было больно, но снова и снова смотреть на то, как меняется его лицо, когда он слышал правду, было ещё невыносимее.       «А… да. Ну пусть приходит тогда почаще», его глаза посветлели, а лицо вдруг стало загадочным: «А по тебе кто-нибудь скучает?»       Пик по-доброму усмехнулась:       «Я думаю, Порко места себе не находит, когда я не мешаю ему пройти в офицерский кабинет. Ребята из команды дота всегда рады меня видеть. Дети тоже спрашивают, если долго не видят. И командир Магат…»       «А… Ага…» Он задумчиво поскрёб подбородок. «Но я про другое хотел спросить. Не помню, ты мне рассказывала или нет… Было бы хорошо, чтобы ты… Времени-то у тебя немного осталось.»       Он не хотел, чтобы Пик шла в кандидаты, поэтому ей пришлось сделать это тайно и сообщить только после того, как её уже отобрали в качестве наследницы Перевозчика. Это был первый раз, когда она видела взрослого мужчину плачущим. Он опустился на колени и умолял её отказаться, но было уже слишком поздно. Тем более, беспомощно смотреть на то, как угасает свет в её единственном близком человеке, она не могла себе позволить.       Пик протянула руку и взяла ладонь отца в свою:       «Пап, я скоро уеду опять.»       «Куда на этот раз?»       Война со Средневосточным Альянсом была объявлена несколько недель назад, а Зик и Райнер уже получили приказ о распределении в воинскую часть на линии фронта. Это значило, что Пик осталось ждать недолго. Скоро и она поедет туда, где в ежедневном противостоянии под палящим солнцем гибли элдийцы, марлийцы и союзники.       «На восток. Постараюсь поскорее вернуться к тебе.»       Отец тяжело вздохнул.       «Хорошо бы, чтобы у тебя был ещё какой-то человек, к которому ты будешь возвращаться, Пик. Я-то, видишь… Совсем плохой стал.»       «Ты отлично держишься», она крепче сжала его руку и заглянула в лицо. «И обязательно меня дождёшься, хорошо?»       «Я постараюсь, доченька. Но ты подумай… У тебя доброе сердце. Может быть, оно может согреть кого-то, кроме престарелого чудака.»       Почему-то в голове возник надменный взгляд голубых глаз. Пик потупилась:       «Я… Подумаю об этом.»       Когда Пик вернулась домой, дверь в спальню Люци была заперта. Кураторка уже несколько дней сидела над отчётами и характеристиками, чтобы предоставить их, прежде чем шифтерку отправят в точку развертывания армии. Поэтому последние дни она ходила мрачная, как грозовое облако, и не разговаривала, только много курила на балконе. Даже на негромкий стук, как приглашение поужинать вместе, она не откликнулась.       Пик пришлось приготовить всё самой, потом в одиночестве поесть и утешать свое безделье пролистыванием газеты. Громкие заголовки о стратегических победах на востоке сопровождались картой уменьшившихся территорий Марлии и новостями о сокращении нормы табака и кофе на человека. Шифтерка скучала и совсем немного беспокоилась. Она сменила уже несколько положений на диване, когда замок двери щёлкнул. Кураторка молча прошла к кухонному уголку, открыла шкаф, выругалась и вернулась к Пик.       «Куда пропал мой бурбон?» Сердито спросила она, вытягивая газету из рук подопечной. Её взгляд говорил о том, что спорить может быть опасно для жизни, но Пик всё равно кокетливо улыбнулась:       «О, ты начала беспокоиться о котике? С ним всё в порядке, он на балконе.»       «Пик. Ты в конец ебанулась? Верни бутылку на место.»       По спине шифтерки пробежал холодок. Этот тон с нотками сдерживаемого гнева вызывал у неё противоречивые эмоции и заставлял против воли прикусить губу. Она поднялась с дивана, на котором сидела, и оказалась к кураторке почти вплотную.       «Ты на службе, Люци. На службе не пьют.»       Её брови сдвинулись, она посмотрела на подопечную особенно уничижительно:       «На службе не ебутся с элдийскими чертями, но ты почему-то спишь в моей постели.»       «Ну что поделать, если перед моим обаянием не может устоять даже чистокровная марлийка.»       «Сука», рука Люци дернулась и сжалась в кулак, но она сдержала себя, а Пик тут же пододвинулась ещё ближе, положила ладони на её талию и медленно опустилась на колени. Люци снова перестала дышать.       «Я могу лучше, чем бурбон», промурлыкала она, потираясь носом о её бедро и чувствуя, как кураторка напрягает мышцы под тканью рубашки. Послышался тяжелый вздох.       «Пик, прекрати», процедила Люци сквозь зубы. Пик погладила низ её живота.       «Не хочу», она подняла глаза и увидела, что та на неё даже не смотрит. Её резкие черты лица были повёрнуты в сторону, а у крыла носа появилась презрительная складка.       «Встань. Марлийцы не стоят на коленях. А ты — “почётная марлийка”, Пик Фингер», вдруг сказала она и сделала шаг назад, Пик чуть не упала, потеряв опору. «Лучше помоги мне. Точнее, себе.»       Она схватила её за локоть и дёрнула вверх.       «Шагай», грубо отпихнула к своей спальне.       В комнате стоял отчетливый запах сигарет, несмотря на открытое настежь окно. Пепельница с несколькими окурками в ней обнаружилась тут же на открытом секретере, привычно заваленном бумагами. Пик не успела задаться вопросом, был ли такой хаос тут всегда или это одно из проявлений разламывающей характер болезни, потому что Люци заставила её усесться на свой неудобный, жесткий стул.       «Пиши на себя характеристику. Я не могу сосредоточиться», резко бросила кураторка и потянулась к мятой пачке. Не обнаружив там ни одной сигареты, снова выругалась и помассировала висок одним пальцем.       Пик бросила взгляд на частично заполненный бланк перед ней. Строчки скакали, некоторые слова невозможно было разобрать, а те, которые возможно, — содержали неприличное количество ошибок.       «‘Неуживчивая’, ‘нравственно падшая’, ‘коварная и подлая’», прочитала Пик, проглотив ком в горле, и подняла глаза на Люци.       «Не смотри на меня так», выплюнула она и, сжав челюсть, добавила: «Это чтобы с тобой никого не поселили, кроме меня… Если… Точнее, когда.»       Пик сделала глубокий вдох и взяла авторучку. Этот отчёт проще было начать с начала, чем пытаться исправить, но она решила оставить черновик. Люци нервно побарабанила по корпусу секретера.       «Напиши “исполнительная”», сказала она, запустив руку в короткие, светлые волосы.       «Исполнительная?» Пик показалось, что она не может дышать, что воздух с запахом табака стал враждебным и колючим.       «Да, это лучше, чем “преданная”. “Преданная” — это личная оценка, они могут подумать, что я вижу в тебе человека.»       Как только Люци отправит эти отчёты и их примут в Ведомстве, Пик отправится на войну. Она уедет далеко и, скорее всего, надолго, а кураторка, как обычно, останется здесь до тех пор, пока шифтерка не вернётся. Так было в прошлый раз и должно было быть в этот. Но… Резь в глазах усилилась, и Пик судорожно вдохнула.       «Пик, не будь дурой, пиши.»       Ручка задрожала в руке. Она подняла голову и попыталась унять дрожь, как-то заставить влагу, скопившуюся в глазах, стечь обратно.       Сколько ей осталось? Всего ничего. Шифтерка думала, Люци будет проклинать её всю её жизнь, и даже передавать своего титана она будет под холодным взглядом голубых глаз. Слишком ясно вдруг стало, что эти глаза, возможно, больше никогда не посмотрят на неё свысока, она никогда не услышит оскорблений и язвительных комментариев, не почувствует, как кураторка вздрагивает и стонет сквозь зубы. Пик потеряет её, как теряют дом, когда переезжают на новое место — пусть неустроенный, обшарпанный, неудобный и старый, но родной. Это была её Люци. Злобная, вредная, тираничная — но её. И это будет отнято у неё вместе с той жизнью, которую она никогда не проживёт.       «Что ты ревёшь?» Голос кураторки, как лезвие вошёл ей в грудь и прошел насквозь. «Даже себе толком помочь не можешь, бестолковая.»       Пик всхлипнула, а потом резко, не поднимаясь со стула, обхватила руками талию Люци и прижала к себе. Та попыталась надавить ей на плечи, чтобы освободиться, но безуспешно.       «Даже если ты меня ударишь, на мне всё заживёт, как на собаке», промямлила шифтерка, уткнувшись ей в живот. Почему-то стало ещё горше, чем было до этого.       «Буду я ещё об тебя руки пачкать», её ладони так и остались у Пик на плечах. Жалкое подобие утешения — шифтерка не могла сдержать эти слёзы.       «Но почему?.. Почему?»       «Что “почему”?»       «Тебе же ещё рано… Папины врачи говорили, это с возрастом… Это несправедливо. Несправедливо. Почему всё так?»       Внезапно Люци обхватила пальцами лицо Пик и дёрнула вверх, перехватив под подбородком. Выражение лица кураторки оказалось до неузнаваемости свирепым.       «”Несправедливо”?» Повторила она со злостью. Её тон стал металлически-холодным и противоестественным, почти как лязг оружия по щели дота. «Ха… “Несправедливо”, да? Даже не знаю, блять. Может быть, потому что марлийцы превращают элдийцев в титанов против их воли, чтобы использовать как оружие, чтобы убивать таких же людей. А потом пиздят, что это они сами виноваты. Потому что после этого мы решили, что в оружие можно превращать не только вас, но и себя самих. Потому что оказалось, что представления о мире определяются не тем, какая у тебя кровь, а тем, что у тебя в голове. Потому что выкорчевать чужое мнение нам показалось важнее, чем пытаться понять, откуда оно взялось и что за собой влечёт. А мир, между тем, всегда был полон разного рода других боли, мучений и страданий, о которых мы решили забыть. И даже если элдийцы со своим титанским проклятием исчезнут однажды, мы продолжим убивать друг друга, чтобы вечно купаться в воспоминаниях о великих победах и не думать о том, что это только плодит грёбаную несправедливость. Поняла?»       Пальцы кураторки до боли сжались на подбородке Пик и вдавились в кожу около краев губ, прижимая их к зубам. Шифтерка замерла. Быть такой разъяренной Люци себе не позволяла никогда: и это было одинаково завораживающе и пугающе. Пик даже не могла сосредоточиться на словах, в то время как глаза Люци затягивали её в себя. Но следующее она услышала более чем отчётливо:       «Ты поняла меня, Пик? Ты ведь такая же, как я. Безжалостная убийца, чья никчёмная жизнь оборвется раньше времени.»       Во рту мгновенно пересохло. Прекратившееся рыдание снова сжало глотку.       «Нет… Нет… Я же… Я сделала это ради отца! Я хотела, чтобы он получил уход, на который элдиец не мог бы рассчитывать!»       Люци, наконец, отпустила её, но на её губах появилась уродливая, болезненная усмешка, превратившая её лицо в один хищный оскал.       «Верно. Верно», вдруг согласилась она. «Мы же не выбирали быть палачами, верно? Просто так сложились обстоятельства. У нас были причины. Это всё меняет, да, Пик?»       «Но я… но папа…»       «Угу, конечно», её голос мгновенно стал очень спокойным. Так разговаривают с детьми, когда укладывают их спать. «Надеюсь, жизнь твоего отца стоит жизней всех тех, кого твой титан размазал по земле и утопил в крови.»       Эти слова были как пощёчина. У Пик закружилась голова и свело живот. Ей казалось, что её вот-вот стошнит. А Люци продолжала смотреть на неё сверху вниз.       «Ты — одна из нас, почётная марлийка Пик Фингер. Символ обагренной кровью, чужой воли. Ничего своего.»       Шифтерка снова почувствовала себя в невесомости. Она сдвинула брови, упёрла руки в колени, чтобы не упасть со стула, на котором сидела. Всё перевернулось вверх дном. Ей пришлось заставить себя дышать так, будто она раньше никогда этого не делала. Губы сами собой растянулись в улыбку.       «Люци…» Её глаза светились, когда она подняла их на кураторку, а голос был трепетным. Как будто повернули выключатель, и Пик ощутила ‘бабочки в животе’ и туман в голове — чувство, которое мешало ей думать нормально. «Я… я…»       На лице Люци отразилось недоумение, потом её глаза округлились, и она помотала головой.       «Боги, ты что, всерьёз?» Не веря в то, что видит, спросила она. Но затем быстро собралась с силами и приказала: «Забудь обо мне, Пик.»       Шифтерка обняла её крепче, сжала почти до боли, вцепилась, как ребёнок, отчаянно нежелающий выпускать любимую игрушку.       «Нет», упрямо ответила Пик и тут же получила подзатыльник, от которого в ушах зазвенело.       «Дура. Жалкая, никчемная пустышка…» Люци дернула её за волосы, а когда хватка вокруг талии ослабла, силой заставила её встать и оттолкнула к кровати. Шифтерка упала на неё как кукла, ещё более безвольно, чем в их первый раз. Люци тут же оказалась сверху. «Влюбилась в ту, которая тебя даже за человека не считает… Ебёшься с марлийкой, которая только и делала, что оскорбляла и унижала тебя! Тупая дрянь.»       Пуговицы с рубашки Пик брызнули в сторону, когда кураторка дёрнула за отворот. Она укусила Пик над ключицей, несильно, но ощутимо, коленом растолкала её ноги. Неведомая сила побуждала её к жестокости, подначивала сделать больно, утвердиться за счет это нелепой, несносной девчонки, которая и без того позволяла ей слишком многое и позволила бы и это. Но внезапно невнятный шепот пробился в её сознание, как луч света в подвал.       «Дождись меня. Дождись меня. Дождись меня», исступленно повторяла Пик, глотая слёзы. Она не сопротивлялась. Её тело тряслось от рыданий. Люци замерла на месте.       Она вдруг ясно поняла, что не дождётся. Что болезнь смоет образ этой девушки так же легко, как прибой смывает следы с песка. Осознание отрезвило её мгновенно. Под пальцами всё ещё ощущалась тёплая кожа и, если прислушаться, даже сквозь плачь можно было разобрать биение сердца.       «Дождись… Пожалуйста.»       Люци села на кровати спиной к Пик и потёрла переносицу. Как и все бессердечные чудовища, она тянулась к человеческому теплу, только чтобы заполнить пустоту того, чего ей самой не хватало. И этого всегда было недостаточно. Пустота мучила её голодом и тоской. Но ответить на это тепло… У неё просто не было того, что нужно было Пик.       «Люци…»       Она обернулась через плечо, но лицо шифтерки было скрыто под её ладонью. Она продолжала хныкать и дёргаться. И даже так кураторка ничего не чувствовала. Ни сочувствия, ни презрения. Ничего.       «Где мой бурбон, Пик?»       Не дождавшись ответа, она поднялась и уныло поплелась на кухню, в надежде, что далеко спрятать бутылку её подопечной всё-таки не удалось.       Кот запрыгнул на стул рядом с кухонной стойкой и требовательно мяукнул.