Давно Мертвец🎃

Утро началось с неожиданного стука. Не грохот, не визгливое "БУУ!" из-за угла, как часто бывало в этом отеле, а аккуратный, размеренный тук-тук, словно человек за дверью был воспитанным, педантичным... и, скорее всего, носил мундир даже во сне. Генши, взъерошенный, с волосами, торчащими во все стороны, в мятой футболке с надписью "Live. Laugh. Ghost.", сонно побрёл к двери. Открыв, он щурился, будто его только что ударили светом истины. Хотя на самом деле — просто солнцем и блеском от идеально отполированных туфель стоящего перед ним. На пороге стоял Наирхан. Безупречный, как всегда. Даже в такую рань — идеальные волосы, чёрный плащ с намёком на драматизм, и в руках… корзина с пончиками. С пончиками. Словно это был не бывший вампир-император Азии, а участник школьного базара. Генши моргнул. Ещё раз. Потом потёр глаза. — «Ты... ты что, из сна моего?» — пробормотал он, будто в бреду. — «Увы, нет. Если бы я был из сна, то пришёл бы не с пончиками, а с предупреждением о конце света,» — невозмутимо ответил Наирхан, держа корзину так, словно вручал артефакт. — «Ты что, испёк их?» — Генши на автомате почесал живот. — «Нет. Я не настолько жалок, чтобы печь сам. Я заказал. В пекарне, которую держит ведьма в четвёртом крыле. У неё, кстати, хорошее чувство юмора. Один из пончиков кричит, когда его кусаешь.» — «ЧТО?» — Генши проснулся окончательно. Наирхан вручил корзину, как король вручает трофей победителю. — «Решил, что после вчерашнего… будет уместно проявить жест вежливости. Или доброй воли. Или чего-то такого. Считай, это дипломатия. Имперская.» Генши, прижимая корзину к груди, вдруг тихо рассмеялся: — «Это… мило. Почти пугающе мило. Спасибо.» — «Только не привыкай,» — добавил Наирхан с привычной холодной ноткой, но уже без прежнего равнодушия. Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь по коридору, пока плащ не исчез за углом. Генши остался стоять, держа корзину, в которой один пончик, кажется, хихикнул. Он выдохнул, улыбнулся и сказал себе под нос: — «Ну, если это утро, то я, видимо, уже живу здесь по-настоящему.» Он захлопнул дверь, предвкушая, какие ещё сюрпризы готовит ему этот отель. Обед в отельном кафе был шумным, как обычно — призраки переговаривались сквозь чайники, скелеты спорили о политике времён древнего Египта, а кто-то из оборотней зачем-то пытался откусить стул (говорил, что это часть "новой диеты"). В этом бардаке Генши, держа свой поднос с тыквенным супом и каким-то слегка подёргивающимся сэндвичем, окинул взглядом зал и сделал… судьбоносный выбор. Он не пошёл к Томасу, который, конечно же, жестикулировал в воздухе, записывая невидимыми чернилами новый "роман-ужас-комедию-драму о призраке и булочке". Вместо этого Генши обошёл стол и молча сел рядом с Наирханом. — «Ты занят?» — спросил он, уже устроившись. Наирхан приподнял бровь, отложил свою кружку с чёрным кофе (или это была кровь? спорный момент) и повернулся к нему. — «Теперь — да.» — «Ну прости. Просто… Томас сегодня особенно на грани. Он пытался уговорить меня быть главным героем в "Поцелуе мумии"…» Наирхан фыркнул. Это уже было почти смехом. Почти. — «Ты не подходишь. У тебя недостаточно древнего лоска.» — «Эй, мне сорок один, между прочим. Я официально считаюсь историческим памятником.» Несколько секунд молчания, и тут... Наирхан усмехнулся. Лёгко. Почти невидимо. Но всё же. Генши воспользовался моментом: — «Ты рыб любишь?» — «В каком смысле?» — Наирхан медленно повернул к нему голову. Было сложно понять — шутит он или на полном серьёзе готов к философскому диспуту о форели. — «Ну, типа. Знаешь. Аквариумные. Или большие. Или с лимоном. У тебя был питомец?» Наирхан задумался. Его взгляд ушёл куда-то вдаль, будто он вспоминал свою семнадцатую жену или казнь особо дерзкого министра. — «В одной из резиденций был бассейн с золотыми карпами. Они жили дольше, чем три моих советника.» — «Ну, это уже достижение.» — «Я их не ел, если ты об этом.» — «Наирхан, я не думал, что придётся это уточнять, но… спасибо.» И тут, как по команде, мимо прошёл призрак, состоящий только из головы и рыбы — буквально. Он буркнул что-то на непонятном языке и уплыл в сторону кухни. Генши провожал его взглядом и пробормотал: — «Вот поэтому я не беру рыбу здесь.» Наирхан, не удержавшись, чуть хмыкнул. Это был почти смех. Почти. Генши, довольный этой маленькой победой, улыбнулся в тарелку. И впервые за долгое время обед был почти нормальным. Для отеля, где чай иногда шепчет тебе твои грехи — это уже успех. Жанна появилась, как всегда, громко, с чашкой чая, полной до краёв, и с книгой в другой руке. Она плюхнулась на диван рядом с Генши и Наирханом, даже не спросив — её энергетика не нуждалась в разрешении. Следом за ней, чуть опоздав и тяжело вздыхая, пришёл Вильгельм, устало плюхнулся рядом, как человек, знающий, что спасти ситуацию уже невозможно. — «Послушайте!» — воскликнула Жанна, хлопая книгой, будто собиралась начать театральное представление. — «Я просто не могу держать это в себе. Эта сцена… ох!» — она приложила ладонь к груди. — «Он поднял её на алтарь, прямо на алтарь! А потом сказал: "Ты — моя единственная молитва!" Представляете?» Наирхан моргнул. Один раз. Потом вновь стал смотреть в чашку. Генши поперхнулся чаем и притворился, что ищет что-то под столом. Томас же — напротив — сразу потянулся к блокноту. — «Подождите, подождите! А алтарь — это метафора или прям вот церковный?» — уточнил он, с искренним интересом. — «Конечно церковный!» — выпалила Жанна. — «Они оба были прокляты за запретную любовь, но любовь, как известно, сильнее морали.» Вильгельм закатил глаза. Но по губам пробежала ухмылка. Он, похоже, знал, что сейчас будет. — «В прошлой главе они занимались любовью в храме богини плодородия, где… ну… в общем, все стены были зеркальные. И там были эфирные свечи, они летают, понимаешь?» — «Вопрос!» — Томас поднял руку, будто в школе. — «Это свечи… ну, как летучие мыши, только с огоньками?» — «Они интимные, Томас. Они создают атмосферу. Тебе бы не помешало завести парочку в спальне.» — «С кем?» — хмыкнул Томас, глядя на Генши. Тот сделал вид, что его интересует обивка дивана. — «Ой, перестаньте,» — махнула Жанна. — «Вам всем стоит читать такие книги. Они раскрывают душу!» — «Они раскрывают кое-что другое,» — пробормотал Вильгельм, отпивая из своей чашки. — «Желательно — на расстоянии и с плотной цензурой.» — «Ты просто ревнуешь, потому что в этом романе есть мужчина, который не пытается убить её врагов, а пытается их исцелить любовью!» — парировала Жанна с театральным пафосом. — «И как это сработало?» — невозмутимо спросил Наирхан, не отрывая взгляда от кружки. — «В смысле — любовь как средство от ножа в печени?» — «Вот поэтому ты один, дорогуша,» — вздохнула Жанна, — «Ты недолюбленный.» — «Нет, я — перелюбленный. Мои жёны до сих пор не дают покоя загробной почте.» Генши не выдержал — и захихикал. Томас, всё ещё воодушевлённо пишущий, пробормотал: — «Отлично. Назову следующую главу "Алтарь и эфирные свечи. Плодородие без границ."» На этом все, кроме Наирхана, заржали. Он, разумеется, только вздохнул. Но очень аристократично. И день снова стал чудесно странным. Жанна закручивала волосы в полотенце, лежа на шезлонге с огурцами на глазах, и блаженно вздыхала. А рядом, с выражением терпеливого мученика, сидел Вильгельм, намазанный чем-то зелёным, что пахло как смесь мха, ведьминого отвара и чего-то обидного. Его лицо было неподвижно, как у человека, смирившегося со своей судьбой. — «Ты даже не пытаешься расслабиться,» — протянула Жанна, не открывая глаз. — «Я расслаблен,» — буркнул он, двигая пальцами ног в тёплой ванночке. — «На грани просветления.» — «Ты, между прочим, в последнее время холоден как лёд, Вилли. Холоднее, чем те огурцы, что на моих глазах.» — «Это не лёд, это — внутренняя тишина.» — «Внутренняя тишина — это то, что мужчины говорят, когда не хотят говорить о своих чувствах!» — Жанна скинула огурцы и уставилась на него. — «Признай, ты просто стал скучный!» — «А ты — шумная,» — отозвался он. — «Но я ведь тебя всё равно люблю.» Жанна замерла. Потом надулась. — «Это звучало как будто ты любишь меня... как привычку. Как старый чайник.» — «Скорее как надёжную метлу. Та, что уже знает все мои маршруты.» — «Метлу, Вильгельм?!» — «Ведьма ты или нет?» — он приподнял бровь. — «Символизм, милая.» Жанна хотела вспылить, но сдержалась. Вместо этого она кивнула в сторону другой процедуры: — «Ладно. Сейчас тебя завернут в морские водоросли. Может, хоть так вспомнишь, как это — прижаться ко мне, хоть и через пару слоёв водички и зелёной жижи.» Вильгельм тяжело вздохнул. — «Проклятые спа…» — «Нет, милый. Проклята твоя небрежность.» Но в её голосе уже звучала не злость, а привычная, почти ласковая язвительность. Она взяла его за руку, пока сотрудник спа не подошёл с ведром, из которого торчали мокрые водоросли. И пока Вильгельм медленно, с обречённым выражением лица, погружался в них, он всё же улыбнулся краем губ. Иногда любовь — это не страсть. А совместная обёртка из морской капусты в тишине.