Давно Мертвец🎃

Жанна поднялась из-за столика, поправляя свою шёлковую шаль, и с необычной для неё серьёзностью заявила: — Послушайте, я тут подумала... Томас ушёл, а мы даже не успели его как следует проводить. Всё случилось внезапно, как обычно с этим балагуром. Мы просто... остались. А он — ушёл. Как призрак, который, наконец, получил покой. Генши, всё ещё державший книгу Томаса на коленях, поднял взгляд. Вильгельм бросил на жену вопросительный взгляд, но ничего не сказал — видно, понимал, что это важно для неё. Наирхан отложил чашку и кивнул, как будто соглашаясь с чем-то давно назревшим. — Я хочу устроить прощальную вечеринку, — продолжила Жанна. — Не с трауром и слезами, нет! Мы ведь говорим о Томасе! Он бы убил нас всех, если бы мы устроили ему скучные похороны. Это должно быть нечто... достойное его — с театральными номерами, литературными чтениями и, может, даже конкурсом на лучшую фразу в духе Томаса. — Или на худшее сравнение, — мрачно усмехнулся Наирхан. — В этом он был мастер. — Именно! — хлопнула в ладоши Жанна. — Мы украсим холл свечами, расставим старые рукописи, устроим фальшивое "письмо из рая", будто он сам прислал. Пусть все вспомнят, за что его любили... или хотя бы почему с ним не скучали. Генши улыбнулся, прижав книгу к груди. — Думаю, он бы оценил. И написал бы это лучше нас всех. Вильгельм потянулся к кофейнику. — Ну что ж... Значит, сегодня вечером — бал призраков в честь одного из самых шумных. И все согласились. Сегодня Томас вернётся — не физически, но через слова, воспоминания и фразы, что он оставил, как след чернил на бумаге. В полумраке библиотеки отеля, где обычно царила тишина и пахло старой бумагой, Генши сидел на потертом кресле напротив Ванессы. Они оба держали по чашке чая — редкая, почти формальная сцена для двух призраков, связанных с одним и тем же человеком, но каждый — по-своему. Ванесса держалась спокойно, но на её лице читалось что-то большее: усталость, тоска, может, даже смирение. Генши молча смотрел на неё, вертя в руках чашку, будто искал нужные слова на дне посуды. Наконец он заговорил: — Я всё ещё не могу поверить, что он ушёл. Просто... исчез. Без предупреждения, без финальной сцены. Это на него совсем не похоже. Ванесса слегка улыбнулась, но глаза у неё потемнели: — Именно поэтому это и похоже на него. Он всегда мечтал о хорошем финале, как в романах, а потом делал всё наоборот. Всё время говорил: «Если конец слишком красив — значит, ты всё наврал». Генши кивнул, глядя куда-то мимо её плеча: — Он много писал обо мне, знаешь? Я, конечно, иногда злился. Но теперь мне странно... пусто. Как будто кто-то вырвал голос, что всегда звучал где-то поблизости. — Он говорил мне, — тихо добавила Ванесса, — что в тебе он видел живое сердце этого места. Говорил, что ты носишь на себе боль всех здесь, даже не осознавая. А потом смеялся, что напишет об этом под видом комедии. Генши усмехнулся: — Чёрт, Томас. Они оба замолчали. Только лёгкое шуршание страниц за соседним столом и еле слышный ветер за окнами. — Ты скучаешь по нему? — вдруг спросил он, не поднимая взгляда. Ванесса долго не отвечала, потом спокойно сказала: — Думаю, я всё ещё злюсь на него. За то, что пришёл в мою жизнь, разрушил всё — и ушёл. А потом снова появился, только чтобы исчезнуть навсегда. Но да... скучаю. Они снова замолчали. На этот раз — без неловкости. Просто — тишина между двумя, кто когда-то был частью хаоса, созданного одним безумным писателем. — Мы устроим ему вечер, — сказал Генши. — Не ради его, может быть. Ради себя. Чтобы не забыть. Ванесса кивнула: — Он бы всё равно нашёл способ быть в центре внимания. — Даже после смерти, — усмехнулся Генши. — Особенно после. И снова — тишина. На этот раз почти уютная. Генши, в новеньком костюме, непривычно аккуратном для его расслабленного стиля, вышел из своего номера с лёгким вздохом. Сегодня был вечер памяти — праздник, которого не должно было быть, но который всё же устроили. Не в честь потери, а в честь того, что один из них всё-таки нашёл выход. Томас. В холле было оживлённо, будто никто и не был мёртв. Лёгкая музыка играла где-то из старинной колонны, огоньки на люстре отражались в стекле бокалов, а духи прошлого словно витали в воздухе. Жанна стояла посреди зала, переодетая в нечто между кабаре и древней ведьмой на пенсии: корсет, перья, глубокое декольте. Она смеясь обмахивалась веером и громко флиртовала с Вильгельмом, который, хоть и делал вид, что стесняется, украдкой посматривал на её вырез с благодарностью к жизни. Наирхан, в неизменном безупречном костюме и слегка приподнятым подбородком, стоял у книжного шкафа и обсуждал Александра Македонского с каким-то старым призраком, который клялся, что лично наблюдал падение Персеполя. Вся сцена выглядела бы фарсом, если бы не была такой естественной. Наир мельком осматривал зал, будто кого-то искал. Генши заметил Еву — она стояла у одного из высоких столиков, пила белое вино и выглядела сдержанно. Их взгляды пересеклись. Он кивнул ей вежливо. Внутри больше не было обиды — только лёгкая неловкость. Но время сделало своё. Внезапно в центре зала зазвучал голос ведущего — самого управляющего отеля, в этот раз в красном фраке и с блестками на лацканах. Его голос был поставлен, как у театрального диктора: — Дорогие обитатели, гости и случайно заблудившиеся души, — он рассмеялся сам своей шутке, — мы сегодня собрались здесь, чтобы вспомнить человека, который... ну скажем честно, был самым шумным среди нас. — Писатель, сталкер, надоедливый сосед и потрясающий друг — Томас! — зал аплодировал. Жанна даже выкрикнула «Ура!», а кто-то из дальнего угла издал душераздирающее «БУХ!» в знак одобрения. — Сегодня мы не плачем. Мы пьем, едим, вспоминаем его странные истории и фразы вроде: «А представьте, если вы все просто мои персонажи». Толпа рассмеялась. Генши улыбнулся. Да, он бы так и сказал. — Так что давайте поднимем бокалы за того, кто, может, и не знал, кто он есть, но знал, как быть частью всех нас. И — да начнётся вечер! Музыка сменилась на что-то танцевальное. Кто-то уже потянул Вильгельма на танцпол. Жанна закружилась, будто ей снова двадцать. Ева подошла к Наиру и что-то сказала с полуулыбкой. А Генши остался стоять на месте, вглядываясь в толпу. Казалось, в этой хаотичной бессмертной семье всё наконец встало на свои места. Или, по крайней мере, — стало по-настоящему живым. Генши сидел у одного из небольших столиков сбоку от танцпола, погружённый в мерцание светильников и ритмы вальса, который на удивление плавно заиграл в старинной аудиосистеме. Он держал бокал с красным вином — почти не пил, просто медленно водил им, вдыхая аромат, будто надеялся разгадать в нём философский смысл или хотя бы понять, из чего его сделали. На танцполе Вильгельм и Жанна танцевали с такой страстью, будто только что снова влюбились, или будто кто-то дал им вторую жизнь. Жанна сияла — её длинное платье с блёстками переливалось, как чешуя русалки, а взгляд был таким озорным, как будто она собиралась утащить своего мужа за кулисы. Вильгельм, сдержанный, как всегда, казался, наконец, поддавшимся её темпу. Он держал её за талию крепко, уверенно, и подыгрывал ей в каждом движении — как партнёр, как друг, как человек, который знал все её странности и всё равно выбирал именно её. — Интересное зрелище, — пробормотал Генши себе под нос, чуть качнув бокал. — Уж кто бы мог подумать, что можно быть мёртвым и так весело жить. Он чувствовал, как в груди у него что-то чуть тянет. Не зависть. Просто чувство, что он — наблюдатель. Тот, кто всегда в стороне. Всегда с бокалом. Всегда с комментарием. Но разве он против? Не совсем. Иногда быть наблюдателем — значит быть тем, кто запоминает. А Генши уже точно знал: такие вечера запоминать стоит. На призрачной сцене появился ведущий с микрофоном — скелет в костюме с блестками, явно из эпохи ретро-бурлеска, и объявил: — "А теперь, дамы и господа, в честь ушедшего, но незабвенного Томаса — групповой танец! Пусть ваше движение будет как его жизнь — хаотичным, ярким, и запоминающимся!" Жанна резко встала со своего места, уже прихлёбывая вино — её глаза сверкали. Она схватила Генши за руку: — "Вставай. Он бы хотел, чтобы ты танцевал, особенно с учётом того, как часто ты от него сбегал." — "Это не аргумент," — пробурчал Генши, но уже вставал. — "Это приказ." — с улыбкой подмигнула она, уже таща за собой и мужа. Вильгельм послушно встал, поправив воротник. Он кивнул Генши с полуулыбкой, как будто говорил: "Лучше не сопротивляйся." К ним присоединился Наирхан — величественный, почти театральный, с тенью ностальгии в глазах. Он двигался к ним, как император идёт к алтарю памяти. Он не сказал ни слова, просто встал рядом, и Генши ощутил это странное тепло — не телесное, а то, что бывает, когда кто-то рядом и это правильно. — "Ну, впятером теперь не получится..." — пробормотал Генши. — "Нет, теперь мы — четвёрка." — сказала Жанна мягко, но твёрдо. Они танцевали. Не идеально, не слаженно, и не всегда в ритм. Генши сбивался, Вильгельм хмурился, Наирхан двигался как будто в замедленном времени, а Жанна блистала так, словно Томас всё ещё наблюдает откуда-то сверху — с небес или, скорее, из небесной библиотеки, где он уже пишет новый роман и добавляет всех по очереди в герои. И пусть Томаса больше не было рядом — в этот вечер он был в каждом их шаге, каждом смехе, в лёгкой боли, что рождается в пустоте. И в памяти, что осталась навсегда. Поздний вечер продолжался в своей привычной неразберихе — когда вина уже слишком много, а стеснение у призраков давно испарилось. После танцев, десертов и неловких тостов, кто-то — скорее всего, Жанна — предложила сыграть в игру с бутылкой. — "В честь Томаса!" — воскликнула она, ставя винтажную зелёную бутылку посреди круга, — "Он бы точно поддержал!" — "Скорее, записал бы это и потом шантажировал," — буркнул Вильгельм, но сел первым. Генши с трудом удерживал равновесие, когда садился, на всякий случай положив подушку под себя — на случай, если он упадёт в эфирную бесформенность. Ева сидела рядом, крутя прядь волос, как будто снова пытаясь понять, что она тут делает. Наирхан сел величественно, будто игра в бутылочку — это старинная дипломатическая дуэль. Даже он не мог избежать закона вечеринки. — "Ну что, поехали?" — Жанна закрутила бутылку. Она вращалась медленно, предательски, будто выбирала, кого смутить первым. И... остановилась на Наирхане. Взгляд призраков устремился к нему, как на суд. — "Итак, Наирхан," — протянула Жанна, — "правда или действие?" — "Разумеется, правда," — спокойно произнёс он, будто это политический приём. — "Ты когда-нибудь целовал кого-нибудь из присутствующих?" Пауза. Наирхан поднял бровь, слегка посмотрел в сторону Генши, потом в потолок, и с абсолютным спокойствием произнёс: — "Пока нет." Некоторые прыснули от смеха, Генши поперхнулся вином. — "Что значит пока?!" — выкрикнула Жанна, хлопая в ладоши. — "Я уважаю правила игры," — с лёгкой усмешкой заметил он. Следующие ходы были уже веселее — бутылка указала на Еву, потом на Жанну, и одна из них призналась в любовной интрижке времён Французской революции (никто так и не понял, шутка это была или нет). Когда бутылка в третий раз остановилась на Генши, он уже вздохнул и сразу сказал: — "Ладно, действие. Я уже достаточно мёртв, чтобы стыдиться." — "Поцелуй того, кто тебе ближе всех в этой комнате," — сладко произнесла Жанна. Все затихли. Даже Вильгельм поднял бровь. Генши на секунду посмотрел на Еву — она слегка отвела глаза, почти с облегчением. Затем, почти не думая, он обернулся к Наирхану. — "Ты же сам говорил, что пока не целовал..." Наирхан усмехнулся и, поднявшись с места, наклонился, как будто собирался вручить ему орден. Генши тоже встал, и между ними — короткий, почти комичный, но абсолютно настоящий поцелуй. — "Вот так и строятся союзы," — заметил Наирхан, садясь обратно. Жанна захлопала. Ева прыснула. Вильгельм кивнул, будто что-то понял. И где-то далеко, очень-очень далеко, в каком-то небесном кафе, Томас наверняка хохотал, проливая вино на небесную скатерть.