Sweet moments

***

— Ну чего ты так таскаешься за ним и все время на нем виснешь? Что, Ким Сынмин влюбился в Чанбина? Чужой голос звучит издевательски и смешки, разлетающиеся по танцевальному залу, режут слух и будто бы приносят настоящую боль. — Да, я люблю его. Какие-то проблемы? — Это шутка? — Вовсе нет. Я люблю Чанбина, и по мне давно это видно, не так ли? Ну сейчас вы получили подтверждение, поэтому, может, вернемся к репетиции? «Он с ума сошел», — слышит Сынмин чужие перешептывания, зло зыркает в глаза набычившемуся Чану, качает головой и отворачивается от Феликса. И встречается взглядом с Чанбином.

***

— Чанбин тогда плакал, — совершенно внезапно говорит Феликс. — Он плакал? Неужели? Я впервые об этом слышу. Сынмин не знает, как это обсуждение свелось к Чанбину, но от слов Феликса у него начинают дрожать пальцы, а сердце заходится пульсом где-то в горле. Ему нельзя быть таким очевидным. Нельзя, забыв обо всем, говорить только о Чанбине. Но Феликс кивает ему и будто не замечает его неловкости. — Чанбин наблюдал за тобой, когда ты пел. Он смотрел на тебя так… И я и правда видел, как у него по щекам текут слезы. — Я никогда раньше об этом не слышал, — тихо отвечает Сынмин, опуская взгляд и желая перевести тему в более безопасное русло, — я не знал, что Чанбин плакал тогда.

***

— Ты настоящий мужчина, Сынмин. Сынмин невесело фыркает и кивает Феликсу, а тот повторяет эту фразу раз за разом. Сынмин знает, что он имеет в виду. Вовсе не упорство в пении и не трудолюбие. — Я горжусь тобой, — говорит ему Феликс, когда съемки заканчиваются, — по-настоящему горжусь. Это то, что я не могу сказать на камеру, но я действительно так считаю. То, что ты стоишь на своем, не прячешь голову в песок, прямо говоришь и выражаешь свои чувства. Это действительно достойно. Мало кто из нас смог бы так же. Сынмин снова кивает и отводит взгляд. Почему-то сегодня, сейчас, он чувствует себя разбитым. И предыдущие съемки с Чаном, завершившиеся пару часов назад, в этом плане сил ему не придали. — И ты ведь любишь Чанбина, да? — не унимается Феликс, — по-настоящему любишь и не боишься признаться в этом вслух. Для тебя это не развлечение от скуки или одиночества, не игра на камеру с целью поднять рейтинг и увести взгляд фанатов от иных проблем. Это твой выбор. Человек, о любви к которому ты не побоялся сказать, сколько бы не смеялись и не шутили над тобой другие. Я и правда восхищаюсь тобой. Это настоящий поступок. Поступок взрослого мужчины. — Взрослого и глупого, — вздыхает Сынмин и позволяет Феликсу себя приобнять, — лучше бы я молчал. Дело не в насмешках других, они и до этого находили повод для веселья. Я не знаю, зачем я это сделал. Особенно вот так — при всех, с вызовом. Я… наверное, я сошел с ума. — Тебе задали вопрос, и ты ответил. И в этот момент я подумал — я хочу быть таким, как он. Просто говорить о своих чувствах — прямо и не стыдясь, какими они ни были. И потом не брать свои слова назад. Вот, за что я люблю тебя, Сынмин, ты всегда прям и тверд в своих чувствах и в отношениях с другими. Говоришь о симпатии и привязанности, если они есть, и разрываешь отношения, если они плохие и нездоровые. Если тебе кто-то не нравится — по тебе это видно и ты не пытаешься притворяться. — Это все очень хорошо, но счастья и взаимности мне это все равно не принесло. Не то чтобы я всерьез на что-то рассчитывал, но… — Так еще не вечер. Возможно, тебя ждет еще много удивительных событий и открытий. Людям просто нужно давать время все осознать. Сынмин печально улыбается и кивает, и они вместе выходят на улицу и натыкаются на Чанбина, который потерянно озирается по сторонам и пристает к стаффу с какими-то вопросами. Феликс фыркает, щипает Сынмина и машет Чанбину рукой. — Хен! Ты чего это тут? Разве у тебя есть сегодня съемка? Зачем приехал? — Я… эээ... — Чанбин тушуется, хмурится и бросает на них быстрые взгляды. Один за другим. А потом он встречается взглядом с Сынмином, вздрагивает и быстро тараторит: — А вы случайно не хотите куда-нибудь сходить? Покушать? Я, как хороший хен, угощу своих младшеньких. Пальцы Феликса у Сынмина на спине сжимаются так, что Сынмин едва сдерживается, чтобы не вскрикнуть. А Феликс как ни в чем не бывало ухмыляется. — Покушать, говоришь? Ну давай, вези нас. Феликс толкает Сынмина вперед, громко болтает, ярко улыбаясь Чанбину, и тем самым дает Сынмину время прийти в себя. У него нет проблем с тем, чтобы коммуницировать с Чанбином. Прошел ни один день, с момента, когда он признал, что его отношение к коллеге выходит далеко за рамки дружеских и платонических. И они это не обсуждали, но будто бы между ними было негласное правило — не вспоминать этот инцидент. Но Чанбин вел себя странно, то замыкался в себе и не желал говорить — что в целом Сынмину было понятно. То лип и милашничал, и Сынмин никак не мог понять, хочет ли Чанбин его таким способом утешить или показать, что вовсе не стесняется его и не позволит их отношениям ухудшиться? Сынмин и так терялся в попытках разгадать чужие чувства, а сейчас Чанбин приехал к ним на съемки и бросает на него быстрые взгляды, то отворачивается, то смотрит прямо в глаза, и что-то в нем заставляет сердце Сынмина биться чаще. — Давайте садитесь назад, — командует Феликс, пропуская их вдвоем на второй ряд сидений минивэна, а сам садится на первый, широко разваливаясь и громко приветствуя водителя. — Все в порядке? — тихо спрашивает Чанбин, когда становится понятно, что Феликс будет болтать с водителем без умолку и они могут спокойно поговорить. — Да, все… Все хорошо. Сынмин посмотрел Чанбину прямо в глаза, сидя совсем близко, рядом, и тот чуть улыбнулся, невесело, нервно, а потом коснулся пальцами ладони Сынмина и сжал ее, даря тепло и поддержку. Сынмин хотел сказать, что-то еще, но рвано, тяжело выдохнул и качнулся к Чанбину, утыкаясь носом ему в плечо и так замирая. Это только кажется, что признать любовь вслух — это сделать огромный шаг, освободиться от ноши, быть легким, смелым, открытым. Сынмин признал свои чувства и лишился самого ценного — возможности вот так просто касаться Чанбина, гладить его, трогать, сминать в руках каждый сантиметр его тела, не боясь, что его в чем-то обвинят. Раньше ему не нужно было объясняться или что-то говорить. Раньше он мог потрогать Чанбина в любой момент, и никто бы не обратил на это внимание. Никто бы ничего не заподозрил. В первую очередь — сам Чанбин. А теперь тот знает, что для Сынмина значат эти прикосновения, поэтому Сынмин больше не может вот так дерзко и нагло его касаться. Тяжелые ладони вдруг касаются его плеч, гладят лопатки, мягко, но настойчиво прижимая ближе. — Эй, все в порядке, в порядке. Ты молодец. И я горжусь тобой, ты ведь знаешь, да? — Знаю, — вздыхает Сынмин. Теперь он часто ловит себя на мысли, что не знает, о чем с Чанбином говорить. Какие слова и темы не будут восприниматься им как двусмысленные намеки? Как вернуть им легкость? — Еще я знаю, что ты плакал, — гудит Сынмин, вспоминая о том, что рассказал ему Феликс. — Плакал? Ну я… да, — Чанбин тушуется и вздрагивает, вынуждая Сынмина отстраниться и снова заглянуть ему в глаза. — Феликс сказал, что моя любовная поэма тебя так растрогала, что ты расплакался, — Сынмин хочет хоть немного придать игривости происходящему, пошутить, смягчить ту серьезность, которая теперь всегда есть между ними. — А, так ты об этом? — Чанбин выглядит растерянно удивленным, — ну да. Я даже не знаю, как описать свои эмоции тогда. Столько всего сразу — гордость, восхищение, радость, страх, что кто-то скажет тебе что-то плохое и ты поверишь ему, а не нам. Ты сиял так ярко. Ты был великолепен. Так что уж за тот раз мои слезы ты должен мне простить. — Тот раз? — Сынмин моргает, не понимая. — Я много раз плакал из-за тебя, Сынмин, — вздыхая признается Чанбин, а Сынмин весь каменеет, не понимая, как на это реагировать. — Но почему? — Потому что иногда эмоций так много, что ты в них захлебываешься, и они льются через край, капая слезами. Я не знаю, как это объяснить, Сынмин, но я так часто плакал из-за тебя. Из-за страха за тебя, из-за гордости за тебя, из-за привязанности, с которой не знал, что делать. Сынмин дрожит, но молчит, вглядываясь в его лицо, а Чанбин опускает глаза и нервно облизывает губы. — Ты смелый. И сильный. — Другие с тобой не согласятся. Да и не могу сказать, что я хорошо справляюсь с тем количеством шуток и подколов, которые получаю. Хотя их еще можно перетерпеть, а вот уничижительные взгляды и презрительные смешки — не особо. — Но ты наплевал на все. Мог солгать, мог отшутиться, мог… Почему ты это сделал, Сынмин? — вдруг отчаянным шепотом спрашивает Чанбин. Они не обсуждали это. Они вдвоем. Сделали вид, будто ничего не было, двинулись дальше. А теперь Чанбин совершенно внезапно снова задает Сынмину по сути тот же вопрос, и Сынмин просто не знает, что тот хочет услышать в ответ. Потому что для Сынмина этот ответ не изменился. — Потому что я люблю тебя. — И это ведь не дружеская любовь младшего участника к старшему? Сынмин качает головой и не отводит взгляд. Для него дело не в взаимности, на нее он и не рассчитывал никогда. Для него все дело в эмоциях, которые он хочет прочитать на лице Чанбина. Что там будет? Отвращение от осознания, что это не шутка? Страх, что теперь это проблема и Чанбина тоже? Жалость, что Сынмин так глупо влюбился не в того человека? Сынмин ищет, но не находит там ничего из этого. — Что ты об этом думаешь? — прямо спрашивает он, — можешь не жалеть меня, Чанбин, я просто хочу знать, что ты думаешь на самом деле. — Я думаю, что… — Чанбин облизывается и нервно взмахивает рукой, а потом вцепляется в собственное бедро, — думаю, что нам надо покушать. Вы устали после съемок, а я сегодня полдня в студии проторчал, так что… — Это не ответ. Сынмин знает, что давит на него, что, возможно, вести себя так — не очень красиво и правильно, но Чанбин сдувается, качает головой с максимально несчастным видом и выдает: — У меня нет смелости на мой ответ, Сынмин. — Что ты имеешь в виду? Сынмин хмурится, понимая, что ничего не понимает, а Чанбин громко сглатывает, тянет к нему руку, касается шеи, а потом тащит к себе, заставляя улечься головой на плечо. — Это просто немыслимо, Сынмин! Неужели мы оба… — голос Чанбина звучит жалостливо, а его руки хаотично гладят Сынмина по волосам, по плечам, спускаются на талию и крепко впиваются, что Сынмин так громко охает, что его становится слышно поверх болтовни Феликса с водителем. И Феликс поворачивается к ним, стреляет глазами, улыбается и громко спрашивает, косясь в сторону мужчины за рулем: — Сколько нам еще ехать? А, полчаса, да? Спасибо! — и тихо серьезно бросает им, застывшим от страха в той же позе, — у вас есть полчаса. Отдохните немного. Я полагаю, вам есть, о чем подумать и о чем поговорить. Кстати, мне надо кое-куда забежать, так что я вас оставлю одних, ладно? Вот и хорошо. Покушайте за меня! — Ты что, нас бросишь? — шипит Сынмин, а Феликс лишь фыркает, глядя, как Чанбин отчаянно ему кивает и вращает глазами. — Не брошу, а оставлю наедине. Это только ты, Сынмин, можешь о своих чувствах заявить толпе лишних зрителей, ничего не боясь и ни в чем не сомневаясь. Вдруг есть люди, которым для такого нужно тихое место и более спокойная обстановка? Уединение? — О чем ты вообще? — Сынмин-а, — зовет его Чанбин, — не ругайся. И давай… Давай сходим куда-нибудь? Вдвоем? В тихое уединенное место? — Ты же не... Сынмин подскакивает на месте и таращится на Чанбина, а тот смотрит в ответ печально, проникновенно, не отводит взгляд и мягко несмело улыбается, поджимая губы. Сынмин не верит в происходящее и в то, на что ему эти двое сейчас намекают. И Сынмин думает, что делает самую большую глупость на свете, но он отстраняется от Чанбина, а потом толкает его на сидение машины и нависает сверху, тихо шепча: — Сделай вид, будто я тебя щекочу. Или щипаю. В общем, создавай шум и хаос, как и обычно. — Чег… Сынмин не понимает, на что намекает Чанбин, не знает, что именно он думает и чувствует, но решает рискнуть, потому что все это выглядит так странно и нелепо, что только еще более нелепый поступок поможет все исправить. Он целует Чанбина прямо в машине, в которой, помимо них, есть еще Феликс и посторонний человек, и Чанбин высоко, мычит от удивления и, дергаясь, бьет кулаком в спинку сидения перед ним, на котором сидит Феликс. — Что у вас там происходит? А, ой! Эм… Сынмин, ну чего ты хена обижаешь, хватит его щипать! — Феликс картинно охает и возмущается и двигается на своем сидении, стараясь сесть так, чтобы точно закрыть их собой от водителя. — Сынмин-а, — тихо шепчет Чанбин когда Сынмин чуть отстраняется, отпуская его. — Я правильно понял? Или нет? — Я же говорю, что ты самый смелый и умный. Только… Слезь с меня, пожалуйста, и отсядь на приличное расстояние. Мы же все-таки здесь не одни, и мне потом будет очень стыдно перед водителем-хеном за мой неподобающий внешний вид. — Что ты имеешь в виду? Оу… Сынмин садится ровно и прикрывает красные уши, тогда как Чанбин кряхтит, все еще полулежа на сидении и прикрывает пах. — Чанбин? — Да! Да. Правильно ты все понял, боже ж ты мой. Но я не думал, что ты накинешься на меня здесь. Да я вообще не думал, что мы когда-нибудь… — Ну ты просто стал говорить загадками и смотреть тоскливо. Я не понимаю, что это значит, мне нужно конкретнее. — Куда уж тут конкретнее, хочешь вот, например, эту конкретику потрогать? Чанбин возмущенно пыхтит и тыкает пальцем себе в промежность, где Сынмин навскидку может определить заметное чужое возбуждение. — Хочу. — Блять. — А чего ты от меня ожидал? Я же сказал, что я тебя… От стресса Сынмин и сам чувствует, что начинает наглеть и разговаривать резко, но его прерывает Феликс. — А может мне все-таки с вами поехать? — тот снова поворачивается к ним и смотрит с ехидным лукавством, — вы точно разберетесь? Или переругаетесь и потом полгода разговаривать не будете? — Мы справимся, — уверено говорит Сынмин, очень желая остаться с Чанбином наедине и вытрясти из него правду о его истинных чувствах, какими бы они ни были. — Я его боюсь, честно говоря, — доверительно сообщает Феликсу Чанбин. — Нет уж, Со Чанбин, даже не думай давать заднюю. Никто тебя сюда не тащил, никто не заставлял ничего говорить. И если уж ты так отчаянно мне на что-то намекал, то даже не думай, что тебе удастся съехать с темы и не проговорить все вслух. Я хочу знать, что ты чувствуешь! Неужели тебе нравится играть в молчанку и молча страдать? Мне вот абсолютно не нравится! Чанбин мямлит что-то неразборчивое, но вдруг тянется к Сынмину рукой и аккуратно касается его пальцев, будто желая успокоить. — Нет, серьезно! Я просто хочу, чтобы мы оба были в порядке. Я люблю тебя и я в порядке, даже если эти чувства невзаимны, но с тобой-то что? Мы должны обсудить все, Чанбин! — Я ж говорю, — хихикает Феликс, — настоящий мужчина. Никуда ты не сбежишь от него, хен. Так что, удачи!

***