Sweet moments

***

Сынмин выходит из душа в раздевалку и замечает Чанбина, красующегося перед зеркалом. Сынмин притормаживает, скрываясь за углом, и с ухмылкой разглядывает придирчиво оценивающего себя Чанбина. Чанбин — самый уверенный в себе человек, самый вдумчивый, адекватный и умеющий оценить правильно все что угодно, но как дело касается этой части тела… Будто бы в его мозгах что-то сломалось и не желает чиниться. Чанбин, до этого просто приподнимающий майку, раздраженно ворча, стягивает ее с себя и бросает в угол комком, оставшись в одних боксерах, и смотрит на свое отражение с каким-то нечитаемым агрессивным выражением лица. Сынмин его не понимает. Потому что Сынмину слишком сильно нравится то, что он видит. И он подбирается к Чанбину, аккуратно, медленно, понимая в какой-то момент, что Чанбин так увлечен разглядыванием себя и напряжением своих мышц, что ни черта вокруг не замечает. Даже того, что Сынмин в полный рост появляется в отражении зеркала. — Какая красота, — выдыхает Сынмин, делая последний шаг, прижимаясь к нему сзади, оплетая руками и кладя ладони на живот, — мне нравится. Чанбин вздрагивает, ловит в зеркале взгляд Сынмина, испуганно моргает несколько раз, а потом все же расслабляется. — Кто-то еще остался? — Нет, все разбежались, причем давно. Репетиция и так затянулась, так что никто даже лишнюю минуту оставаться в компании не захотел перед выходным. — Ага, а ты любишь слишком долго плескаться в душе, — хмыкает Чанбин. — А ты слишком любишь придираться к себе, — Сынмин дует ему в ухо и ведет пальцами по животу, доходя до груди, слабо сжимая и спускаясь обратно вниз, — что ты тут еще хочешь увидеть? Ты прекрасен. — Мне надо больше заниматься. — Чтобы что? — Чтобы однажды я мог… просто надо больше заниматься. — Ты ведь хочешь показать себя, не правда ли? — Сынмин трется носом о его затылок, вдыхает мягкий запах чистых волос и шампуня, а еще делает маленький шажок ближе, упираясь в Чанбина всем телом и тихо урча от чужого жара, — я видел, как ты на них смотришь. На их одежду, на их движения, на их раскрепощенность и беспроблемное задирание или снимание этой самой, чересчур открытой одежды. Я знаю, что ты хотел бы также. — То, что я хотел бы так же, ни для кого не секрет, — ворчит Чанбин, тяжело выдыхая, когда Сынмин царапает его кожу, заставляя мышцы напрячься, — но я не похож на них. — Конечно же нет, — Сынмин кладет голову ему на плечо, тоже разглядывая его отражение, и то, как его собственные руки гуляют по чужому телу, — конечно, ты на них не похож. Ты красивее. — Хватит тебе, — в голосе Чанбина неудовольствие и на секунду проскакивающая ярость, — Феликс вот… — Костлявая курочка, — мурлычет Сынмин, — обожаю его всей душой, ты же знаешь, но его мне сожрать вот совсем не хочется. — А я кто тогда, по-твоему, свинка? Сынмин смотрит в чужие глаза в отражении зеркала укоризненно. Из уст Чанбина редко звучат уничижительные слова в свой собственный адрес, потому что с самооценкой у него все в порядке. С самооценкой всего Чанбина, кроме одной единственной области. И Сынмин готов бы был его поддержать, но он честно не понимает. — Ты охуенный мужик с самым вкусным на свете телом, — серьезно говорит Сынмин, поглаживая его и притираясь сзади, — от одного взгляда на тебя у меня течет слюна, и я сейчас вообще не шучу. И то, что ты варишься в котле собственных сомнений… мне это непонятно и мне так жаль. Я готов говорить тебе, что ты самый красивый, самый потрясающий и самый сексуальный, дни и ночи напролет, и я говорю тебе это. Каждый день. Даже тогда, когда это неуместно, даже тогда, когда стафф мне в наушник рычит отцепиться от тебя, отойти подальше, перестать пытаться залезть на тебя сверху и что-то нашептывать прямо посреди концерта. Но даже тогда я говорю тебе, что ты самый желанный, и я бы отдался тебе прямо так, перед многотысячной толпой, потому что я хочу, чтобы они видели, как ты красив и как потрясающе ты умеешь любить. Но почему ты меня не слушаешь? — Сынмин, — Чанбин выдыхает это низко, предупреждающе, его грудная клетка ходит ходуном, и Сынмину не составляет труда скользнуть туда, где находится сердце, надавить, прощупать, а потом пальцами добраться до чужой шеи. Пульс Чанбина заходится в таком ритме, что Сынмин начинает за него слегка переживать. Хотя Чанбин всегда так реагирует, где бы они ни были, дома они или на публике — Чанбин всегда буквально сходит с ума от его слов. — Покажи им себя, — науськивает Сынмин, невесомо касаясь пальцами одной руки кромки боксеров, а второй перебираясь вниз и снова накрывая чужой пресс. Чанбин не такой худой, как Феликс, и не такой сухой, как Чан. Его тело мощное, гладкое, мышцы складываются в упругий причудливый узор, проступающий под кожей. Его всегда хочется укусить. Присосаться губами и языком, облизать всего, а потом вонзиться зубами, потому что это невыносимо — он вызывает внутри Сынмина столько чувств, такое сильное желание и возбуждение, которое Сынмин никогда не испытывал рядом с другими людьми. И Сынмин готов поверить в то, что дело в его чувствах — он просто любит Чанбина и восхищается его каждым чихом, восторгается и его голосом, и его телом, и его лицом, и его решениями, и его песнями, и его характером, и каждой мелочью, и важной чертой. Он просто по уши влюблен в Чанбина, и поэтому поет ему оды про себя и вслух, когда это уместно и когда нет, но тут он уверен на сто процентов — если бы Чанбин преодолел собственное стеснение, собственный неизвестно откуда взявшийся барьер, он взорвал бы фандом к чертовой матери и был бы самым популярным и желанным, и его изображение облизывали сквозь экран миллионы стэй. Сынмин свято в это верит. И собирается убедить в этом Чанбина. — Я не стану этого делать, — напряженно говорит Чанбин, весь каменея под его руками. — Но ты ведь хочешь. Не ври, что нет. — Хочу, но я не готов. — Ты чертовски готов. Ты был готов год назад, два года назад, три года назад, мне продолжать? Ты был готов к этому в каждый момент времени, твое тело было готово. Но раньше ты если и хотел носить более открытые вещи, но не особо об этом переживал, то в последнее время ты просто сходишь с ума. И живьем сжираешь собственный разум. Загоняешь себя в тренажерке, срываешься. Злишься, отстраняешься, просишь вместо открытой одежды еще более закрытую, будто желая совсем спрятаться, раз нельзя показать злосчастный пресс. Но дело в том, Чанбин, что твое тело великолепно и его можно показать хоть сейчас. — Но… — И первый, кому я покажу его, это тебе самому. Смотри внимательно, Со Чанбин, и не смей отводить взгляд. Сынмин тянет вниз его боксеры, касается кончиками пальцев возбужденного члена. Он знает, что Чанбина всегда возбуждают его слова, знает, что он всегда очень бурно на него реагирует, знает, что Чанбину нравится его близость, нравится шепот в ухо, нравятся нежные поглаживания. И то, что сейчас член Чанбина тяжело раскачивается, а потом дергается, прижимаясь к животу под его низкий стон — совсем Сынмина не удивляет. В конце концов, Чанбин тоже его любит. Они любовники уже слишком долго, чтобы был хоть какой-то шанс проигнорировать чужие откровенные слова и касания. — Сынмин-а, ты убить меня хочешь? — беспомощно спрашивает Чанбин, глядя как Сынмин окольцовывает его член одной рукой и продолжает гладить ходящий ходуном, вздувающийся пресс другой. — Нет, что ты? Я хочу подарить тебе немного любви. И уверенности. И Сынмин ласкает его, кусает за ухо, когда Чанбин пытается отвести взгляд или закрыть глаза, меняет руки, размазывая естественную смазку по чужому животу, ерзает на месте, не скрывая собственного желания, и смотрит на Чанбина, наслаждается его отражением, его потерянностью и возбуждением, его краснеющим лицом, его жаром, спускающимся к шее и затрагивающим грудь. Сынмин искусал бы его вдоль и поперек. Он и кусает. На самом деле, его укусы — это единственная причина, по которой Чанбина действительно нельзя раздеть для публики в рандомный момент времени. Отметины зубов определенно вызовут вопросы у нежных невинных стэй. Сынмин громко фыркает и облизывает ушную раковину, цепляет зубами сережку и чуть оттягивает, а потом пытается забраться языком прямо в ухо. Чанбин стонет и откидывает голову назад, и Сынмин позволяет ему, разрешает, не ругает, только продолжает гладить и массировать, а еще крепко дрочит, шепча Чанбину: — Пообещай, что сделаешь это. Это нужно в первую очередь для тебя, ты этого хочешь, это то, о чем болит и твоя голова, и твоя душа. И они будут идиотами, если не поймут, но клянусь тебе, Бин, они захлебнутся слюной, когда тебя такого увидят. Не могу же только я один сходить с ума, в самом деле? Нет, дело точно не во мне, а в твоей блистательной охуенности. Я хочу, чтобы ты сделал этот шаг. Хотя бы раз, хотя бы мельком. Начни с малого, задери майку на концерте. Всего на полсекунды. Интернет взорвется любовью к тебе, они будут поклоняться твоему телу, будут его боготворить. Они будут тебя любить. — Нет, Сынмин-а, пожалуйста. — Пообещай мне. Скажи, что подумаешь, что перестанешь придумывать идиотские отмазки и посмотришь на себя трезво. Посмотри, какой ты красивый прямо сейчас. Чанбин смотрит в зеркало, загнанно дыша, и вскрикивает, когда Сынмин сжимает его и силой проводит несколько раз. Сперма пачкает стекло, выходя толчками, брызгая в разные стороны, и Чанбин высоко беспомощно стонет, глядя на себя. А потом встречается в отражении со взглядом Сынмина. Сынмин видит, как покраснели чужие глаза, видит влагу, застывшую на ресницах, видит, как Чанбин тяжело хватает ртом воздух и постоянно облизывается. Он в раздрае, он вымотан, и Сынмин осторожно обнимает его поперек живота и тянет к лавкам, чтобы усадить, принести воды и салфеток. — Ты сведешь с ума кого угодно, — жалуется Чанбин, все еще не выровняв дыхание, — и предупреждая твои новые науськивания — ладно, я подумаю. Просто дай мне время.

***

— Сынмин-а, что такое? Ты обиделся? Я тебя обидел? Чанбин шепчет это беспомощно и то и дело оглядывается на покатывающийся со смеху стафф, а Сынмин сопит и сосредоточенно выдувает камушки из его рук. — Серьезно, давай обсудим? Что это с тобой? Чанбин то и дело останавливает съемки, а Сынмин, который до этого был вполне себе мирным и довольным собой, превращается в зверя, когда очередь доходит до игры с Чанбином. — Сынмин, ну пожалуйста… — Чанбин тяжело вздыхает, когда Сынмин, лишив его очередного камушка, отбирает оставшиеся и агрессивно подкидывает их сам, немилосердно набирая все больше очков. Он сосредоточен, как будто бы зол, и Чанбин теряется в догадках и в какой-то момент решает просто терпеливо сносить гнев Сынмина, полагая, что они смогут разобраться с этим всем чуть позже, когда рядом не будет лишних глаз. — Так, ну Сынмин выиграл, — объявляет Чан, — теперь Чанбин должен сказать то, что Сынмин захочет. — Повторяй за мной, — Сынмин как будто впервые смотрит в его глаза, и там нет ни злости, ни вражды, только удовлетворение и легкая усталость. И он мягко улыбается, и Чанбин, как всегда, не сдержавшись, улыбается ему в ответ. Возможно, Сынмин просто очень сильно хотел выиграть, чтобы провернуть свою очередную шалость и заставить Чанбина сказать нечто сумасшедшее. — Меня учили, что слово мужчины на вес золота, — начинает Сынмин, еще сильнее расплываясь в улыбке. — Меня учили, что слово мужчины на вес золота. — И до конца 2025 года… — И до конца 2025 года, — Чанбин хмурится, понимая, что его ждет что-то явно большее, чем очередная маленькая вредность от Сынмина. — Я… — Я… — Покажу стэй свой пресс. Сынмин кивает, победно машет рукой и крутится вокруг себя, чтобы помахать всему стаффу. Чан открывает рот и восторженно вопит, позволяя камерам записать его реакцию, а потом тут же оборачивается к режиссеру съемки. — Это все очень забавно, а мы точно именно это запишем? — спрашивает Чан скорее у менеджера, а не у самого Чанбина, а тот все это время пытается поймать взгляд Сынмина. Сынмин же отходит чуть в сторону и смотрит с вызовом. — Нет, ну я имею в виду, если это слишком… можем перезаписать что-то другое. Сынмин, придумай, другое! — А с этим-то что не так? Это весело, и Чанбин вполне может этого и не делать. Просто очередная шутка, он сейчас пообещает, а потом просто всей съемочной группе купит кофе. — Так ну ладно тебе ерничать, — хочет отдернуть его Чан, но Чанбин тяжело вздыхает и машет режиссеру съемки. — Я готов, да. Давайте запишем с реакции Чана. Я скажу это, без проблем. — Ты точно уверен? — Чан продолжает хмуриться, а Чанбин вздыхает, кидая на Сынмина один взгляд за другим, и криво ухмыляется. — Это ведь даже не унизительная строчка. Поэтому я пообещаю, как покажу свой пресс стэй. Чанбин позволяет заснять, как остальные в восторге вопят и генерируют шутки, одну за другой, и коротко бросает на камеру: — Теперь стало ясно, что это был матч, который я обязан был выиграть. Смех и крики продолжаются, а Чанбин на время короткого перерыва подходит к Сынмину, бодает его плечом и мягко поглаживает по волосам, тяжело вздыхая. — Ты своевольный, своенравный, невоспитанный щенок. Ты знаешь это, да?

***

Чанбин валяется в своей постели с телефоном в руках, когда к нему бочком забирается Сынмин, плотно прикрывая за собой дверь. Здесь комнаты не запираются на ключ, поэтому в таких местах во время съемок они стараются всегда быть осторожными. Но по Сынмину видно, что ему срочно надо что-то сказать. — Прости меня, — вздыхает Сынмин, подходя к кровати и садясь прямо на пол у ее края и умильно заглядывая Чанбину в глаза, — прости, пожалуйста. Наверное, я тоже начал сходить с ума, раз так отчаянно хочу показать всем, то, что ты так отчаянно от всех прячешь. Мы можем вырезать этот момент и записать что-то другое. Что-то типа того, что твое наказание ты должен был сделать в другом месте, вот это и выйдет позже. — Это будет странно смотреться, — Чанбин откладывает телефон, ложится набок лицом к Сынмину и гладит его по волосам, — да и ты правильно сказал — я столько раз это обещал и столько раз давал заднюю, что это вообще никого не удивит. Зато фанаты будут любить тебя еще больше, ведь на самом деле… получилось и правда забавно. — Я не хочу тебя заставлять, — вздыхает Сынмин, — пойми я очень хочу, чтобы ты показал себя, чтобы каждый видел, как ты прекрасен, я очень хочу горделиво смотреть откуда-то сбоку, как ты обнажишь ту часть тела, которая была проблемой в твоей голове на протяжении столького количества времени. Я честно не знаю, почему ты не принимаешь свою красоту, но я не хочу быть тем, кто не оставил тебе выбора, вынудил это сделать. — Ты не можешь меня заставить, — фыркает Чанбин, — конец года еще через много-много месяцев. У меня будет полно времени и подумать, и решить, и подготовиться как следует. И если я это сделаю — то уж точно не потому, что ты нечестно победил в шуточной игре и придумал мне шуточное задание. Точно не поэтому, Сынмин. Так что… не расстраивайся, пожалуйста. — Ты правда на меня не обижен? Глаза Сынмин в этот момент кажутся огромными. Чанбин знает, что он устал, что эти съемки были для Сынмина тяжелыми, что он как будто несколько смен подряд отработал, потому что остальные сменяли друг друга, а он был вынужден записываться и перезаписываться бесконечно долго. И Чанбин вдруг думает, что Сынмин передумал не потому, что сам расхотел этого, а потому что наверняка успел наслушаться примерно миллион шуточек остальных на эту тему. И почему-то вдруг Чанбин чувствует, что его эта ситуация не задевает. Его задевает, что кто-то хоть и косвенно, но расстроил Сынмина, лишив его игривости и наглой самоуверенности. — Нет, конечно. Ты не можешь обидеть меня тем, что любишь меня так сильно. Уж точно не этим, Сынмин. — Ладно. Но тогда… можно я все-таки… Сынмин протягивает руку и осторожно касается его бедра, похлопывает и заглядывает в глаза так проникновенно, что Чанбин теряется. — Что ты хочешь? — мягко спрашивает он Сынмина, касаясь его подбородка и мягко поглаживая нежную кожу между ним и кадыком. — Сядь, — выдыхает Сынмин и подставляет шею под поглаживания и почесывания, довольно постанывает, а когда Чанбин принимает нужную ему позицию, шустро стягивает с него шорты вместе с бельем. — Что ты… ты же не виноват, я не хочу, чтобы ты извинялся. Тем более так, — протестующе мычит Чанбин, а Сынмин легко посмеивается, и его голос бархатистыми переливами ласкает слух Чанбина и заставляет табун мурашек пробежаться по телу, оседая в паху. — Ну я могу извиниться за то, что я просто хочу тебя так, — лукаво улыбается Сынмин, теряя все присутствующую в нем минуту назад растерянность и неуверенность, — отругаешь меня после, м? Чанбин охает, потому что Сынмин просто склоняется над ним и вбирает в рот все еще не до конца налившийся кровью член. Эта обидная оплошность исправляется за несколько секунд чужого усердного облизывания и громкого причмокивания. — Сынмин, — стонет Чанбин, кусая ребро собственной ладони, — тут даже двери не закрываются. А если… — Ну они увидят, как сильно я тебя люблю, — смеется Сынмин и картинно лижет ствол по всей длине, придерживая его рукой, — я почти уверен, что они в курсе. Сложно не заметить, как я вокруг тебя вьюсь. И знаешь — мне не стыдно. — Да знаю я, что стыд и ты — это две вещи, которые пересекаются крайне редк…. Ооох! Сынмин зарывается ему между ног, пропускает член глубже в горло и высоко мычит, заставляя Чанбина сходить с ума от ощущений. Чужой горячий язык ласкает его, скользит по стволу, и Сынмин сглатывает, сдавливая головку так, что Чанбин видит перед глазами цветные искры. Пошлый комментарий о том, что все, что Сынмин делает своим ртом — просто великолепно, застревает в горле на очередном движении, и Чанбин просто вцепляется пальцами в чужое плечо и пытается хоть так удержаться, когда кончает с громким высоким вскриком, а после просто валится на кровать, откидываясь назад. — Надеюсь, часть нанесенного тебе морального вреда была компенсирована, — хитро ухмыляется Сынмин и залезает к нему на кровать, задирая футболку и влажно присасываясь то к боку, то к животу. Он вылизывает, кусает и оставляет яркие засосы и ласкает себя, пока Чанбин все еще валяется в прострации, содрогаясь от того, как нервные окончания простреливает послеоргазменными искрами. Он пропускает момент, когда Сынмин тоже кончает, зато очень четко замечает, как тот подлезает выше и тыкается носом и губами ему в щеку, не смея поцеловать в губы. — Ну давай уже, — с улыбкой вздыхает Чанбин, а Сынмин снова с совершенно круглыми глазами тянет к нему испачканные в сперме пальцы и касается ими его губ. — Ты меня убиваешь, — хрипит Чанбин, слизывая первую солоноватую каплю. — И развращаю. — И развращаешь, — согласно кивает Чанбин, ловит пальцы губами и позволяет Сынмину протолкнуть их глубже. Он усердно шевелит языком, слизывая все до конца, скашивая при этом глаза и наблюдая, как Сынмин разглядывает его с открытым ртом. — У тебя чуть было слюнка от восторга не потекла, — фыркает Чанбин, когда его рот освобождают, — тебе так это нравится? — Мне нравится все, что связано с тобой, — сообщает очевидную мысль Сынмин и целует его в уголок губ, а потом отстраняется и любовно разглядывает устроенный им беспорядок. Вереница засосов и укусов алеет на теле Чанбина, словно бы намекая, что в таком виде его показать точно никому не получится. Ни при каких обстоятельствах. — Если хочешь, я сделаю то же самое в конце года, — серьезно говорит Сынмин, укладываясь рядом, — весь декабрь буду перед тобой на коленях стоять и оставлять такие же следы, чтобы ты с чистой совестью мог сказать — сорри гайз, но никаких вам прессов от Со Чанбина? — Я смотрю, ты подходишь к решению любой проблемы очень серьезно, — усмехается Чанбин, — но… дай мне время. Полгода до конца года. Я не могу обещать, что сделаю это, но я… кажется, настало время просто признать хотя бы перед самим собой, что я завидую тем, кто может открыто показать свое тело публике. И тем, кому это совершенно не сдалось, как тебе, например, я тоже завидую. Я вот очень хочу этого, а еще боюсь и сомневаюсь, но я вдруг подумал, что мне надоело прятаться. — Что бы кто ни сказал, Чанбин, я всегда буду рядом, чтобы убедить тебя, что они все неправы, — тихо говорит Сынмин, а Чанбин понимает, что да. Сынмин действительно будет рядом, он сделает все, что угодно, найдет слова, успокоит, убедит, никогда не оставит его одного со своими переживаниями. Сынмин будет рядом с ним, и от этого действительно становится легче. Чанбин думает, что вся его жизнь стала внезапно очень сильно легче, когда Сынмин впервые уснул с ним в одной постели и не потому, что их поселили в один номер или одну общагу, а потому что они провели ночь вместе, и после Чанбин не смог его отпустить — а Сынмин не смог и не захотел уходить. — Я рад, что ты со мной. Я буду до безумия счастлив, когда ты будешь рядом в день, когда я сделаю этот шаг. Для меня это важно. — Знаю, — Сынмин улыбается и обнимает его, трогательно пристраивая вихрастую макушку на плечо и довольно сопя. — Но ты все равно непослушный и языкастый, — фыркает Чанбин, прекрасно зная, какой это возымеет на Сынмина эффект. — Ну так накажи меня, хен, в чем проблема-то? — Сынмин зевает и прижимается крепче, — хочешь, тоже заставь меня показать пресс. Мне без разницы. Я не чувствую в этом необходимости, но и скрываться не стану. Мое тело — это просто тело. В нем нет ничего такого. — Не, ты уже и так показал — миллисекунда на видео для того журнала. И как это ничего особенного? Мне вот очень понравилось — я подрочил. Сынмин щекотно хихикает ему в шею и слегка прикусывает щеку, а потом снова мирно устраивается, напоследок выдав: — Однажды мы снимемся в парной горячей фотоссесии. В принципе, я считаю, что вся наша сегодняшняя карьера — это трамплин к этому шагу. — Звучит как-то сомнительно, — Чанбин шумно сглатывает, представляя, как они будут выглядеть оба обнаженные в какой-нибудь сексуально открытой одежде. Это заводит. И наводит на мысль, что идея не так уж и плоха, как кажется на первый взгляд.

***