Ханмун

Одних поцелуев становится мало. Эта мысль пронзила Тэхёна, когда первые солнечные лучи коснулись бетона крыши. Он лежит на спине, в человеческом обличии, вглядываясь в медленно светлеющее небо, пока следы прикосновений полукровки на губах и коже постепенно остывают, уступая место леденящему осознанию реальности. Чонгук сбежал, испугавшись, что дневной свет выставит напоказ их ночное безумие. Молча кивнул на брошенное Кимом вдогонку «До следующего урока?» и скрылся за дверью, оставив демона наедине с наступающим утром и бурей внутри. Ким закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти каждый миг прошедшей ночи. Хриплый стон Чонгука. Дрожь в чужих руках, когда они впились в его плечи. Вкус чужих губ. Эйфория отчаяния и обладания медленно отпустила, на её место пришло трезвое, безжалостное похмелье. Тэхён услышал тихое трепетание крыльев. На его грудь приземлились крохотные лапки. Не открывая глаз, демон погладил Боми по блестящим перьям. Ёнги он запретил появляться днём. Слишком уж заметен гигантский синий кот. А вот Боми, при всей своей четырёхглазости, могла сойти за обычную, хоть и невероятно проницательную, ворону. — Что я делаю, Боми? — собственный шёпот прозвучал безнадёжно в утренней тишине. — Это закончится плохо. Для нас обоих. Я веду его к погибели, а сам лезу в петлю. Он представил Гви-ма и холодную ярость Владыки, для которого подобная связь — высшая форма ереси, достойная мучительного уничтожения. — Мы с Чонгуком стоим по разные стороны пропасти, и каждый шаг навстречу друг другу лишь углубляет её. Боми молчит, но её четыре глаза смотрят на него с безмолвным пониманием, которого Тэхён так отчаянно искал. — Дело даже не в том, что мне хочется физической близости с ним. Я хочу самых обыденных вещей, Боми. Держать Чонгука за руку, чувствуя, как его пальцы сплетаются с моими. Обнимать его просто так, без всякой цели, не для энергообмена, а чтобы он прижался щекой к моему плечу. Говорить с ним о чём угодно, ругаться из-за мелочей, как это делают все... и просто быть рядом. Демон замолкает. Затем в тишине звучит самый страшный, самый неизбежный вопрос, который он боится задать самому себе. — Что это, Боми?.. Что со мной происходит? Ворона тихо каркнула, склонив голову набок. Её взгляд говорит яснее любых слов: «Это очевидно, хозяин. Даже я это вижу». Тэхён резко отвернулся. — Нет, Боми. Он поднялся на ноги. Ворона перелетела на его плечо. — Даже думать об этом не стоит, — прошептал демон, глядя в ту точку, где скрылся полукровка. — И забыть так же быстро, как он убежал отсюда. Он стоит на краю крыши, глядя вниз на просыпающийся город, в котором для них с Чонгуком не было места. — И даже если с моей стороны я чувствую то, что чувствую...нет никакой гарантии, что это взаимно. Для него это мог быть лишь порыв. Отчаяние. Цена за урок. Всё, что угодно, но не то, что бушует во мне. Даже если я отрину свой долг и свою природу, я не могу быть уверен, что Чонгук, разрывающийся между двумя мирами, сделает то же самое. Тэхён делает шаг вперёд в бездну, в пустоту, что манит забвением. Его силуэт растворяется в утреннем воздухе.

***

Последние несколько дней слились для Тэхёна в одно сплошное, размытое полотно. Мир потерял свои очертания, стоило из него исчезнуть Чонгуку. Saja boys больше не сталкивались с Huntrix. Их графики разошлись по непонятной прихоти судьбы или, что более вероятно, продюсеров. И эта внезапная пустота оглушала. Тэхён скучает. Не просто вспоминает время от времени, а скучает. Причем тоскливо, навязчиво, до физической боли под ложечкой. Он скучает по тому, как Чонгук хмурится, когда злится, по огню в бездонных глазах, по тому, как его голос срывается в хрип на высокой ноте. Сегодня ему особенно невыносимо. Мысль о том, чтобы послать Боми и Ёнги с очередным дерзким письмом, вертится в голове, но страх сковывает его. Чего я боюсь? Отказа? Равнодушия? Или увидеть в глазах Чонгука ту же одержимость, что пожирает меня самого, и окончательно понять, что назад пути нет? Он сидит в студии, уставившись в окно, за которым клубится вечерний туман. Намджун слинял куда-то, то ли в галерею, то ли в музей, Тэхён не запомнил и не вслушивался. Мозг отказывается воспринимать любую информацию, если она не была связана с ним. А вот Юнги никуда не делся. Он сидит напротив, бренчит на гитаре и что-то бормочет себе под нос, сочиняя новую мелодию для их демонического ханмуна. Тэхён тонет в мыслях о Чонгуке, и у него нет ни малейшего желания спасаться. Это плохо, — стучит в висках. — Очень плохо. Очень-очень... — Тэхён, чертила, ты слышишь меня?! Ким вздрогнул, и в ту же секунду в его плечо с глухим шлепком прилетела скомканная бумажка. Удар был на удивление сильным. — Я спросил, написал ли ты уже свою партию? Без неё я не могу подобрать нужную мелодию! Намджун уже дал мне черновой вариант. А ты? Тэхён, потирая плечо, смерил его взглядом, полным немого раздражения. — Когда напишу, тогда и дам, — прошипел он, отводя взгляд обратно к окну, к туману, в котором ему чудился знакомый силуэт. — Извини, — неожиданно смягчился Юнги, заметив, что Тэхён потирает ушибленное место. — Ты в последнее время витаешь в облаках. Что-то случилось? Ким молчит. Одно дело вести завуалированные, философские беседы с Намджуном, который видит все оттенки серого. Совсем другое вываливать правду на Юнги. Мин подобен скальпелю: правду-матку режет прямо, без обиняков. Да и неизвестно как он отреагирует, узнав, что Тэхён помешался на полукровке-охотнике. А что, если... проверить? — вдруг мелькнула опасная, почти мазохистская мысль. — Сказать прямо. Узнать худшее сразу, чтобы не томиться. — Думаю, я влюбился. Тэхён не смотрит на Юнги, продолжая наблюдать за туманом, но кожей чувствует, как тот замер. В студии повисла гробовая тишина, растянувшаяся на долгие десять секунд. — О как, — сквозь скепсис пробилось самое настоящее изумление. — Даже не знаю, когда ты успел, раз мы уже хрен знает сколько времени торчим на земле среди этих людиш... Мин осекся на полуслове. — Тэхён. — Да? — Ким ответил с той же ледяной отстранённостью, переводя на него взгляд. — Скажи мне, что это не то, о чём я думаю. — Зависит от того, что ты там надумал. Юнги отложил гитару в сторону. Он сложил пальцы домиком, упёрся локтями в колени и уставился на Тэхёна пронизывающим взглядом. — Ты влюбился в человека? Ким сглотнул. Горло внезапно пересохло. — Не всё так просто. Он... не совсем человек и не совсем демон. Мин прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. — Тэхён, если твой возлюбленный — какое-то животное, клянусь... — Нет, конечно! — Тэхён взорвался, возмущённый самой идеей, и это возмущение на секунду вернуло ему самообладание. Он тяжело вздохнул, понимая, что отступать некуда. Правда, как заноза, сидит слишком глубоко, но её необходимо вытащить. — Он полукровка. Юнги моргнул. Его мозг, перебирая всевозможные, самые абсурдные варианты, выдал очередное предположение, от которого у Тэхёна потемнело в глазах. — Как кентавр или... Он не успел договорить. Скомканная бумажка, которую Ким бессознательно сжал в кулаке, со свистом пролетела расстояние между ними и угодила Мину прямо в лоб. — Блять, Юнги, иди нахуй, какой ещё кентавр?! — Тэхён вскочил, потирая виски, в которых застучала молотками нарастающая паника и ярость. Он чувствовал себя загнанным в угол. — Чонгук — полукровка! Получеловек, полудемон! Имя вырвалось из уст само собой. Что ж, уже поздно что-либо отрицать. Юнги даже не пошевелился, чтобы отмахнуться от бумажки. Она просто отскочила и упала на пол. В глазах Мина читалось не возмущение, а полное, оглушительное потрясение от услышанного. — Позволь уточнить, — он поднялся с кресла. — Ты, Ким Тэхён, демон на миссии от самого Гви-ма, влюбился в полукровку. И не в абы какого, а в охотника на демонов из Huntrix. В Чон Чонгука. Ты понимаешь, что это даже не предательство? Это самоубийство! — Он не такой, как все, — Тэхён тут же возненавидел себя за этот жалкий, избитый аргумент влюбленного подростка. — О, конечно! — Юнги резким движением руки смахнул со стола стопку нот. Бумаги разлетелись по комнате белым хаотичным вихрем. — Он особенный и глазки у него красивые? Это меняет всё, да? Стирает тот маленький нюанс, что он является нашим врагом и его друзья с удовольствием превратят нас в пыль! — Он тоже разрывается между двумя мирами! — крикнул Ким в ответ. Гнев, замешанный на отчаянии, наконец прорвался наружу. — Его собственная природа восстаёт против него! Я... хочу помочь ему. — Помочь? Ты не просто влюбился, а решил занялся благотворительностью?! Мин провел рукой по лицу и тяжело рухнул обратно в кресло. — Ладно, — прошипел он. — Не мне тебя судить. — Ты уже меня осудил, лицемер, — горько буркнул Тэхён, не глядя на него. — Завались, — отрезал Юнги беззлобно. Затем, помолчав, добавил уже спокойнее: — Осудил. И вполне обоснованно. Потому что, если это увлечение всплывет наружу, оно убьет не только тебя, Тэхён. Оно убьет нас всех. Намджуна. Меня. Гви-ма не станет разбираться, кто из нас влюбленный дурак, а кто просто стоял рядом. Он сотрет нас с лица земли вместе с твоим милым полукровкой! Ты это понимаешь? Конечно, Тэхён понимал. Он опустился на диван, закрыв лицо руками. Диван прогнулся под чьим-то весом. Рядом с ним сел Юнги. Неожиданно сильная рука грубо хлопнула его по спине, заставив вздрогнуть. — Какой же ты, блять, далбоеб. Я просто хуею с тебя. — Если это попытка поддержать, — пробормотал Тэхён в ладони, — то она очень хуевая. Мин фыркнул. — Что ты, собственно, собираешься делать? И твой полукровка? — Не мой он, — тут же огрызнулся Ким, наконец отнимая руки от лица. — То есть это у вас невзаимно? — Юнги усмехнулся. — Ну ты и лох, Тэхён-и. — Может, взаимно! Может, нет. И заткнись уже. Не ты ли называл его друга, Чимина, крошкой? — Так я ж не влюблен в него, придурок, — Мин пренебрежительно махнул рукой. — Его просто прикольно бесить. — Неудивительно, что он тебя на дух не переносит, — фыркнул Тэхён. Юнги проигнорировал эти слова. Его взгляд стал серьезнее. — Намджун в курсе? Ким покачал головой, снова уставившись в пол. — Нет. — Вау, — Мин фальшиво всхлипнул, прикладывая руку к сердцу. — Сейчас расплачусь. Значит, я первый демон, кому малыш Тэхён-и поведал о своей порочной страсти к полукровке-охотнику? — Лучше бы я Намджуну рассказал, — мрачно пробурчал Тэхён. — Если бы знал, что последует получасовая проповедь и серия искрометных доёбов от тебя. — От Намджуна ты услышал бы двухчасовую лекцию о философии межвидовых отношений и диалектике вражды, — парировал Юнги. — Ладно, Тэхён. Без сарказма. Что ты намерен делать? Тэхён снова посмотрел в окно. Туман сгущался, превращая город в призрачное марево. Такой же призрачной казалась теперь его миссия. Он не находил ответа, потому что его попросту не существовало. — Ты уверен, что это именно... любовь? А не что-то другое? Золотые зрачки Кима, до этого рассеянно блуждавшие по окну, резко сузились, фокусируясь на собеседнике. — В смысле? — Мы демоны, Тэхён. В нашей природе заложено желать, хотеть, поглощать. Одержимость — наше второе имя. Может, твои чувства — просто... одержимость новой, блестящей игрушкой? Тем, кто одновременно и свой, и чужой? Запретный плод, как ни крути, всегда сладок. Может, тебя просто зацепила его внутренняя борьба, эта его разорванность? Как демона тянет к энергии, так и тебя потянуло к этому... хаосу внутри него. Тэхён невесело усмехнулся. — И в чём разница? В конечном счёте? Я думаю о нём каждую секунду. Я скучаю по нему. Я готов на всё, чтобы просто быть рядом, даже если это будет стоить мне всего. Назови это как хочешь. Одержимость, любовь, проклятие. Суть от этого не меняется. — Разница есть, — возразил Мин. — Одержимость слепа и эгоистична. Это как сорвать цветок, который тебе понравился, самый яркий и необычный, и спрятать под стеклянный колпак. Чтобы он принадлежал только тебе. Чтобы его красоту и аромат не видел, не чувствовал никто другой. Ты не думаешь, что будет с цветком под этим колпаком. Завянет ли он без солнца и воздуха. Хочет ли он вообще быть сорванным. Хочет ли он принадлежать тебе. Тебе важно лишь твоё обладание. Твоё право владеть. А на мнение и желание самого цветка тебе, по большому счёту, похер. Что касается любви... — он фыркнул, отмахиваясь от пафоса, — ...это, блять, поливать цветок. Подбирать ему правильную почву. Давать ему расти, даже если он вырастет таким большим, что перерастёт твой горшок. Ставить на солнце. Радоваться, что он просто есть, дышит и цветёт где-то в этом мире, даже если не заточен в твоей вазе. Любовь — это жертвенная хуйня. Готовность отпустить, если это будет ему во благо. Тэхён смотрит на него, слегка оторопев. В сознании, словно вспышки молнии, пронеслись яркие, противоречивые образы. Он прижимает Чонгука к стене, пока собственный хвост тугим кольцом обвивает его талию, не позволяя уйти. Он срывает с Чонгука одежду, чтобы видеть, как переливаются демонические узоры под его кожей, желая, чтобы эта тайна принадлежала только им двоим. Он целует Чонгука так жадно и требовательно, как будто хочет поглотить всё его существо, оставив от него лишь вкус на своих губах и память в своей крови. Он стоит в густой тени закулисья и наблюдает как Чонгук поёт на сцене, сияющий, прекрасный и... свободный. Даже если от этого зрелища собственное сердце сжимается в комок ревности и боли. Он отпускает Чонгука на рассвете, хотя всё его естество вопит, что нужно удержать полукровку. Он задает себе вопрос: «А что будет лучше для него?», и с ужасом понимает, что ответ — «всё что угодно, только не я». — Романтик же ты, хоть и язва. — Зато не безмозглый идиот, влюбившийся в полукровку, — невозмутимо отвечает Мин, но ехидство в его тоне уже потухло, сменившись усталой серьезностью. Он перевёл разговор в практическое русло. — Оставим философию. Может... расскажешь Намджуну? Разум Тэхёна, та его часть, что ещё не была захвачена вихрем чувств, подсказывала, что это единственно верный шаг. Холодная, расчётливая, почти безжалостная логика Намджуна могла бы проанализировать ситуацию со всех сторон и найти выход, о котором он сам, ослеплённый эмоциями, даже не догадывался. Возможно, даже безопасный выход. Но страх не отпускал. Страх осуждения, страх увидеть разочарование в глазах того, кто является для него кем-то вроде старшего брата, страх, что Намджун, руководствуясь чистой логикой, просто прикажет ему «ликвидировать угрозу», под которой будет подразумеваться не миссия, а сам Чонгук. Ким покачал головой. Мин тяжело вздохнул. — Хрен с тобой. Буду хранить твой грязный секрет, пока сам не решишься. — Он ткнул пальцем в Тэхёна. — Но, блять, решить эту проблему НАДО! Она не испарится, если делать вид, что её нет! И убедись на все сто, что эти твои чувства действительно стоят того, чтобы ломать голову, рисковать и, возможно, подставлять под удар не только себя, но и нас всех. Ты точно его любишь? Или это просто одержимость запретным фруктом? Красивой, разбитой игрушкой, которую нельзя иметь, но ужасно хочется? Юнги встал и направился к выходу из студии, бросив на прощание: — Подумай. И напиши, наконец, свою чёртову партию. Я один за всех тут пахать не буду! Дверь за ним закрылась, оставив Тэхёна в полной тишине, если не считать гудения аппаратуры. Чего я на самом деле хочу для него? До этого его мысли вращались вокруг одного магистрального желания. Хочу, чтобы он был моим. Хочу видеть его узоры, когда захочу. Чувствовать его губы своими. Слышать его стоны, знать, что это я заставляю дыхание Чонгука сбиваться. Хочу, чтобы весь мир знал, что Чон Чонгук принадлежит мне. Хочу, чтобы он был счастлив. А что, чёрт возьми, такое «счастье» для Чонгука? Тэхён зажмурился. Картина, которая возникала перед ним, была высечена из ледяной горечи. Счастье для Чонгука — это... Петь на сцене вместе с Huntrix, не харкая кровью. Видеть сияющие лица фанатов. Дурачиться с друзьями, без тени той ужасной тайны, что разъедает его изнутри. Жить в мире, где не нужно выбирать сторону. И где в этой идеальной картине я?... «Отпустить, если это будет ему во благо». «Любовь — это жертвенная хуйня». Чёрт побери Юнги и его пронзительную проницательность. Теперь просто «хочу, чтобы он был моим» казалось детским, наивным лепетом. Настоящий вопрос, взрослый и невыносимо сложный, звучал так: Смогу ли я быть тем, кто принесёт ему свет, а не тьму? И если нет... хватит ли у меня сил стать тем, кто уйдёт в тень, чтобы он смог остаться на солнце? Тэхён вздохнул, уставившись в потолок, где таинственные тени от аппаратуры складывались в причудливые символы. Слишком сложно. Всё стало адски, невыносимо сложно. Но Чонгук не может стать полноценным человеком. Никогда. Он не сорванный цветок, который можно пересадить в другую почву. Он дикий побег, проросший ровно посередине, на трещине между двумя мирами. Его корни уходят в обе стороны: и в человеческую нежность, и в демонический огонь. Отказаться от одной половины означает для него медленную, мучительную смерть. Вырвать с корнем — уничтожить. Даже если я уйду... он так и останется в подвешенном состоянии. Разрывающимся на части. А я хотя бы учу его контролировать демоническую энергию. Но что будет, когда он научится? Когда он обретёт контроль? Когда боль утихнет, и он наконец встанет на ноги... чью сторону выберет Чонгук? Как призрак из самого болезненного воспоминания, в сознании всплыли чужие слова. Чёткие, ясные, отчеканенные из стали и боли, какими их выплюнул в лицо демону полукровка той ночью на крыше. «Я никогда не буду на твоей стороне.» То была не юношеская бравада. Скорее клятва. Отчаяние человека, цепляющегося за единственную опору, которую он знал: за своих друзей, свой долг, свою человечность. Кто я такой, чтобы думать, что несколько уроков контроля и парочка поцелуев в лунном свете смогут перевесить всю его жизнь? Всю ту любовь и доверие, что Чонгуку дали его близкие люди? Весь тот груз ненависти к демонам, что вбивали в него с детства? Уйти — значит оставить Чонгука одного с его демонами, обречь на вечную борьбу с самим собой. Остаться и учить его — значит вырастить самого опасного противника и разбить себе сердце вдребезги. Не существует правильного ответа. Нет лёгкого пути. Тэхён снова вздохнул, на этот раз с чувством полной, тотальной усталости, прикрыв глаза. Вдруг он почувствовал на своих ногах знакомую, внушительную тяжесть, затем услышал низкое, похожее на мурлыканье ворчание. Демон опустил взгляд. На его колени водрузил свою голову Ёнги. Пушистый хвост нежно провел по щеке хозяина, смахивая предательскую слезинку. На макушке кота, в своей неизменной крошечной шляпке, восседала Боми. Все четыре её глаза были прикованы к Тэхёну, полные пронзительного беспокойства. Ким сгорбился, плечи опустились под тяжестью этого безмолвного участия. — Всё в порядке. Просто мысли... съедают изнутри. Че это вы вдвоём приперлись? Боми ткнула острой лапкой в ухо Ёнги. Кот послушно распахнул свою пасть. На шершавом языке лежал чистый листок бумаги. Весь их вид был одним большим, беззвучным вопросом: «Ну? Пиши давай. Мы отнесём». Тэхён взял бумагу. — Стоит ли? — прошептал он в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно. В ответ Ёнги издал глубокую, гулкую вибрацию, которая прошла через всё тело Кима. «Стоит. Конечно, стоит». Боми каркнула в ответ. Её взгляд, казалось, говорил: «Разве ты не соскучился по нему? Разве твоя душа не кричит о нём?» И они были правы. Все доводы рассудка, все предупреждения, вся эта адская сложность — всё рассыпалось в прах перед одним простым, неоспоримым фактом: он соскучился по Чонгуку. — Ладно. Ваша взяла. Тэхён развернул бумагу. Перо, появившееся в его пальцах из тонкого клуба дыма, заскользило по поверхности, выводя привычные, ехидные строки.

Приходи на второй урок. В том же месте. В 00:00, мой дорогой ученик. И не забудь помазать губы гигиеничкой.

Он сунул письмо обратно в пасть Ёнги. — Всё. Идите. Демон остался один. Внутри него по-прежнему бушевал хаос. Слова Юнги о жертвенности и одержимости. Мучительные размышления о том, что лучше для Чонгука. Холодный страх перед будущим... Он встал. Его силуэт задрожал и растворился в воздухе, появляясь на крыше, чтобы терпеливо дожидаться Чонгука как самый верный, преданный пёс, прикованный к этому месту незримой цепью собственного сердца. Лишь бы вновь увидеть то единственное солнце, что обжигает его душу. Невзирая на все трудности и противоречия, есть в этой обреченной верности странная, извращенная сладость добровольного падения в пропасть. Я стою на краю, Чонгук. Но не нуждаюсь в руке, что остановит падение. Мне нужна твоя, что столкнёт меня в бездну твоих глаз. Впрочем, просьба моя запоздала. Я уже упал. Я уже на дне. Я уже потонул в тебе безвозвратно.