Ханмун

Ветер, что секунду назад рвал с корнем листья, грозно раскачивая ветви деревьев, внезапно затихает. В саду воцаряется гнетущая тишина. Но внутри Чонгука начинается настоящий ураган. Такая буря, от которой не спастись, не спрятаться под толстой курткой, не переждать за прочным окном. Она бушует в его крови, сотканная из обломков правды и горьких слов. Слова дяди продолжают звучать в голове, как навязчивое, ядовитое эхо, не находящее выхода. «Из-за неё всё рухнуло. Она подтолкнула его к пропасти. Мы полетели следом.» Полукровка чувствует, как под ложечкой у него холодеет, а следом по телу разливается волна обжигающего жара. Хочется закричать, что это несправедливо. Что нельзя так говорить о его матери, даже если она демон. Что она спасла, а не разрушила. Но язык не слушается. Под ногами Чонгук видит тот самый камешек, о который споткнулся ранее. Маленький, невзрачный, с острыми краями. Он лежит здесь, на этом идеально ухоженном пути, словно нарочно, чтобы напомнить о том, что мир никогда не бывает гладким и предсказуемым. В нем всегда есть место чему-то неправильному, колючему, чему-то, что заставляет спотыкаться. — Знаешь… я понимаю тебя, дядя. Хосок удивлённо поднимает голову. — Ты потерял брата. Близкого друга. Всё, что у тебя было. С её появлением твой мир перевернулся. Я понимаю, что для тебя моя мама стала символом конца, началом всех бед. Чонгук говорит удивительно спокойно, но глубоко в груди что-то гудит, как раскаты приближающейся грозы. Я понимаю тебя, и от этого понимания мне только больнее. — Но если ты ненавидишь её… значит, ты ненавидишь и часть меня. Хосок резко восклицает: — Нет, Гук! Не смей так думать! Я не ненавижу тебя! А как это тогда назвать, дядя? Когда ты каждый раз морщишься, глядя на мои узоры? Когда просишь носить водолазку даже в летний зной? Когда повторяешь: «Демоны — зло» и не замечаешь, как я поджимаю губы? — Даже несмотря на то, что я сын демоницы? Из любви ты хочешь, чтобы я избавился от своих узоров? Чтобы перестал быть тем, кто я есть? — голос Чонгука крепнет, наполняясь горьким пониманием. — Ты думаешь, что спасаешь меня. Которую именно часть меня? Человеческую, что похожа на отца? А что делать с демонической половиной, дядя? С той, что я унаследовал от матери? С той, которую ты всю жизнь учил меня прятать, бояться, гасить в себе? Хосок молчит. Все слова, что приходят ему на ум, кажутся занозами. Любое ранит, любое может усугубить пропасть между ними. Чонгук уже не фильтрует свои слова: — Я не это ожидал услышать, дядя. Не то, что мои родители любили друг друга. Не то, что мать умерла, спасая отца! Не то, что ты до сих пор ненавидишь всех демонов без разбора, даже несмотря на произошедшее. Просто... Он сбивается. Воздух дрожит между ними. — Гук-а… — шепчет Хосок. Чонгук резко встает. Ему нужно пространство. Воздух. Хоть глоток свободы от этого давящего сочувствия и старой боли. Ветер возвращается, с новой силой терзая ветви деревьев, запутываясь в волосах Чонгука. И тут же, на зов его внутренней бури, кожа на руках начинает гореть. Переливчатые узоры проступают под кожей, поднимаясь от запястий к пальцам яркими линиями. Чонгук застывает, глядя на свои руки. Сердце бьётся где-то в горле. Придётся носить перчатки… — думает он отстранённо, как будто наблюдает за собой со стороны. Тёплая ладонь касается его щеки. Чонгук вздрагивает от прикосновения. — Я просто… хочу уберечь тебя, Гук-и, чтобы с тобой не случилось того же, что с твоим отцом. Внутри всё ломается. — Чтобы не случилось что, дядя? Ты боишься, что я полюблю демона? Что найду того, кто, как и моя мать, будет любить меня так сильно, что будет готов пожертвовать всем? Или ты боишься, что я наконец встречу кого-то, кто примет меня целиком? Не только удобную, человеческую половину, но и эту… — он поднимает свою светящуюся руку, — …демоническую часть? Кто не будет заставлять меня её стыдиться? В его голове внезапно возникает образ Тэхёна. Тэхёна, который не морщится при виде его узоров, а нежно целует их. Тэхёна, который учит его не подавлять свою природу, а управлять ею. Тэхёна, в объятиях которого он чувствует себя не полукровкой-изгоем, а желанным, цельным, нормальным. Чонгук мягко убирает руку дяди со своей щеки. Поворачивается, чтобы уйти. Кажется, больше говорить не о чем. — И что… появился? — раздаётся у него за спиной сдавленный голос дяди. — Это тот демон из Saja Boys? Чонгук замирает на месте. — Тэхён, кажется? Полукровка медленно оборачивается. Хосок стоит, бессильно опустив руки. Они мелко дрожат. — Я видел кадры с той фан-встречи, — глухо добавляет он, оправдываясь. — Что между вами, Гук? Всё, что я не должен чувствовать. Всё, что делает меня… живым. Чонгук долго разглядывает Хосока, этого человека, который заменил ему отца, и который теперь смотрит на него с таким страхом и непониманием, словно видит перед собой не племянника, а призрак той самой женщины, что, по его словам, всё разрушила. — Не знаю. Он уходит, больше не оглядываясь на крики Хосока, раздающиеся вслед. Если бы всё было так просто, дядя.. — думает Чонгук, исчезая в наступающих сумерках. — Делить мир на чёрное и белое. На свет и тьму. Но я не свет. И не тьма. Я их болезненное, неудобное, живое пересечение. Мысли путаются, перекрывая друг друга. Гнев на дядю за его слепоту. Горечь от услышанного о матери. Жгучий стыд за свои узоры. Хочу забыться. Утонуть, исчезнуть, раствориться. Чонгук знает лишь одно место. Один-единственный способ. Единственное пристанище. В крепких объятиях, где его держат так сильно, что, кажется, можно навсегда оставить осколки себя на этой груди. Чувствовать под ладонями чешуйчатую кожу змеиного хвоста, что обвивает его талию, пока тихий вкрадчивый голос, шепчет что-то бессмысленное и сладкое, заставляя весь мир отступить на второй план. И вот полукровка уже не просто уходит. Он бежит. От режущей, острой боли — к тому, кто эту боль может усмирить одним лишь прикосновением, превратив её в тягучее, сладкое забытье. От жгучего, унизительного неприятия — к тому, кто принимает его целиком. И свет, и тьму, и эти проклятые, прекрасные узоры, что горят на его коже, как звезды. От удушающего груза вопросов без ответов — к тому, кто не требует ни слов, ни оправданий. Чонгук бежит к Тэхёну. Он бежит к своей погибели, зная, что каждый поцелуй может стать последним глотком воздуха, а каждое прикосновение — оставить на душе неизгладимый, ядовитый шрам. Он бежит к своей гавани, единственному месту во всех мирах, где шторм в его душе стихает, убаюканный шепотом змея и мерным биением холодного сердца о его горячую грудь. Он бежит к своему заклятому врагу, чья сущность должна бы вызывать ужас, но вместо этого дарит пьянящее чувство дома, странного и неправильного, но единственно верного. Ветер бьёт в лицо ледяными порывами, пытаясь выбить из него дурман, вернуть к спасительному берегу долга и правильного пути. Но Чонгук жмурится, отсекая всё лишнее. И в этом отказе от борьбы с самим собой, в его разуме, наконец, возникает не трепетное и робкое, а рисковое, порочное, запретное осознание, которая перечёркивает все предупреждения дяди и законы обоих миров. Люблю. Не «привязан». Не «зависим». Не «очарован». А именно — люблю. Всеобъемлюще. Безоговорочно. Наперекор всему. По щеке скатываются солёные слезы, смывая последние сомнения, а на губах расцветает улыбка. Он переходит на стремительный, почти отчаянный бег. Чонгук бежит к своему любимому.