Ханмун

Жизнь Тэхёна раскололась надвое в тот день, когда безобидный, поначалу тихий кашель его матери превратился в надрывный, хриплый рев, вырывающий из её легких последние остатки жизни. Семилетний мальчик не понимал до конца значение слова эпидемия, которое переходило шепотом от одного перепуганного соседа к другому. Тэхён видел, как мать уносят на носилках, а через три дня та же участь постигла его отца. На руках Тэхёна осталась трёхлетняя сестрёнка, Сохи. Её большие, как озёра, глаза, всегда полные смеха, теперь были затуманены слезами, в которых читался один-единственный, безмолвный вопрос: «Тэтэ, что же теперь будет с нами?» Их двоих, вместе с горсткой других выживших, погрузили в телегу, чтобы увезти в другую деревню. Тэхён сидел, уткнувшись лицом в макушку сестренки, которая, измученная горем и страхом, наконец уснула. Боль от потери родителей он запер в самом дальнем сундуке своей души, а ключ выбросил в самую бурную реку, какую только мог представить. Плакать, жалеть себя, быть слабым стало для него роскошью, которую Тэхён не мог себе позволить. Теперь он глава семьи, пусть и состоящей из двух сирот.

***

В новой деревне судьба, казалось, смилостивилась над ними. Тэхёна и Сохи приютила у себя женщина по имени Минчжи. Её маленький, покосившийся домик с протекающей крышей стал для них неожиданным убежищем. — Здесь, конечно, тесновато, — говорила она, расстилая для них потёртые матрасы, — и ветер зимой свистит, но зато печка греет исправно. Тэхён тихо благодарил её, сжимая ладошку сестрёнки.

***

Сохи была намного меньше и худее своих сверстников. Все мысли Тэхёна крутились вокруг заботы о ней. Если я добуду еды для Сохи, она будет сыта. Если она будет сыта, не заболеет. Если не заболеет, станет улыбаться. А если станет улыбаться… значит, она будет счастлива. — Тэтэ, ты точно не голоден? — спрашивала Сохи, когда он подкладывал ей свою порцию похлебки или отламывал больший кусок лепешки. — Я уже сыт, — отвечал Тэхён, ласково поглаживая сестрёнку по волосам. Лгать, глядя в самые честные глаза на свете, и при этом заставлять свои губы растягиваться в улыбку было тяжело, но он научился и этому. — Ешь, Сохи. Расти большой и сильной.

***

С годами Тэхён превратился из тощего мальчишки в статного, крепкого юношу с упрямым подбородком и пронзительными глазами, в которых слишком рано погас детский огонек. Он брался за любую работу, таскал неподъемные тюки на рынке, до кровавых мозолей рыл канавы, помогал на стройке, за что получал горсть монет или, что чаще, просто миску еды. Каждую монету он нес Минчжи, каждую крошку хлеба — Сохи. Сестрёнка выросла настоящей красавицей, чья хрупкая грация трогала сердце любого юноши в той деревне. Минчжи же стала для них ближе всех. Но идиллия длилась недолго. Однажды утром кузнец, у которого Тэхён работал подмастерьем, попросил его съездить в соседнее селение за качественной рудой. — Возвращайся к ужину, Тэхён-и, — Минчжи поправила ворот его потертой рубахи, целуя в лоб. — Я приготовлю суп с диким луком, что ты так любишь. — Береги себя, Тэтэ, — попросила Сохи, крепко обнимая его. — Хорошо, — Тэхён поцеловал сестру в макушку и улыбнулся Минчжи. — Я буду к вечеру. Обязательно. На мгновение он задержал взгляд на двух самых дорогих ему лицах, освещенных утренним солнцем. Тогда Тэхён не знал, что живыми он видит их в последний раз.

***

Покупка руды заняла больше времени, чем он ожидал. Тэхён торопился. Он шел по пыльной дороге, предвкушая вкусный ужин и полные любви упрёки Минчжи и Сохи за опоздание. Даже улыбался про себя, представляя их лица. Но когда Тэхён подошел к холму, с которого открывался вид на его деревню, улыбка тут же померкла. Дома, сараи, заборы — всё было объято алыми языками пламени, которые пожирали всё на своем пути, поднимая к небу столбы черного, удушливого дыма. А на земле лежали тела соседей, знакомых, с которыми Тэхён говорил всего несколько часов назад. Он побежал к своему дому. Ноги подкашивались, но юноша мчался, не чувствуя земли под ногами. Дверь была распахнута настежь. Из проема валил дым. Внутри царил полный разгром. Скромная мебель была перевернута и изломана, сундук, где Минчжи хранила их немногочисленные пожитки, был пуст. Взгляд Тэхёна, затуманенный ужасом, упал на пол, в центр комнаты. Минчжи лежала на полу, платье её висело на ней клочьями, обнажая синяки и ссадины на бледной коже. Глубокий надрез зиял на её шее, правая рука была неестественно вывернута, а в широко раскрытых глазах застыл крик невыносимой агонии. Сохи лежала рядом с ней. У неё не просто было перерезано горло. Рана выглядела неровной, словно шею резали, держа за волосы, и она в агонии дергалась, пытаясь вырваться, отчего лезвие рвало плоть снова и снова. Её красивое личико исказилось гримасой ужаса. В бездонных озерах, всегда таких ясных и доверчивых, застыло осознание несправедливой жестокости этого мира, пришедшее к ней в последние секунды жизни. Тэхён рухнул на колени. Пальцы дрожали, когда он пытался нащупать на их запястьях хоть малейшую пульсацию, прикоснуться щекой к их губам в надежде почувствовать дыхание. Он тряс их, звал по имени, кричал, но слышал только треск огня и звенящую тишину в ответ. Их больше нет. Жар от подбирающегося пламени стал невыносим. Собрав последние силы, Тэхён подхватил на руки два самых дорогих ему груза и вынес из пылающего дома. Внезапно взгляд упал на знакомую фигуру. Кузнец лежал на земле, прижимая руки к животу, откуда сочилась кровь. Тэхён бросился к нему, подхватив его голову. — Что здесь случилось? — Раз… разбойники… — просипел кузнец, с трудом выговаривая слова. — Внезапно… напали… забрали все ценное… и… подожгли… никого не оставили… Он затих. Тэхён медленно поднялся. Тот самый сундук, куда он когда-то запер свою детскую боль, теперь не просто лопнул. Его содержимое, смешавшись с пеплом и кровью, превратилось в плотный, обжигающий холодом комок немой ярости.

***

Тэхён похоронил Минчжи, Сохи и кузнеца. А потом принялся за других, чьи тела не успели поглотить языки пламени. Когда последний комок влажной земли лег на безымянный холмик, он покинул деревню. Тэхён бродил по окрестным тавернам, подсаживался к подвыпившим болтунам, покупал им выпивку и кивал с пониманием, когда они начинали жаловаться на тяготы жизни или с опаской упоминать тех, кто «слишком жесток даже для наших краев». — Слышал, недавно целую деревню вырезали. — Это работа «Воронов». Главарь у них, Кан. Мразь редкостная. Вскоре Тэхён выследил «Воронов». Узнал их имена, повадки, любимое укрытие в лесу и, что самое важное, привычку посещать одну из таверн на окраине, где они регулярно устраивали дебоши. — О, эти ублюдки! — жаловался Тэхёну владелец таверны, вытирая кружку. — Каждую неделю как на праздник! Стулья ломают, посуду бьют! Прогнать бы их, да сил моих не хватит, а помощи ждать неоткуда. — Я как раз ищу работу, — отвечал с улыбкой Ким. — Могу работать здесь по ночам. Плату прошу небольшую. Мне нужно лишь где-то переночевать и поесть. Владелец, обрадованный хоть какой-то помощью, с радостью согласился.

***

Первые дни Тэхён прилежно работал с утра до вечера, мыл полы, готовил, обслуживал дневных посетителей. Старик был доволен и вскоре начал оставлять таверну на его попечение по ночам. В ту самую ночь, когда в таверну нагрянули разбойники, Тэхён был готов. Он разливал им дешевое вино и более крепкий самогон, в каждую кружку незаметно подсыпая заранее приготовленное снотворное, которое раздобыл у местного лекаря. Тэхён наблюдал, как они пьют, смеются, как один за другим их головы начали клониться, а тела — сползать на пол. Убедившись, что последний из них погрузился в глубокий сон, Тэхён подошел к двери, повернув ключ в замке. И направился в кладовую, чтобы принести оттуда моток верёвки. Пора. Тэхён методично принялся привязывать каждого разбойника к тяжелым дубовым стульям. Затягивал узлы так, чтобы верёвки впивались в плоть, лишая малейшей возможности пошевелиться. Затыкал им рты обрывками ткани, чтобы заглушить любые звуки. И стал ждать.

***

Постепенно разбойники начали приходить в себя. В их глазах появилось сначала недоумение, затем страх и, наконец, злоба. Взгляды, полные ненависти, были прикованы к Тэхёну, который сидел напротив, сжимая в пальцах кухонный нож. Лезвие холодно поблескивало в тусклом свете масляной лампы. Тэхён подошел к первому разбойнику. Без малейшей дрожи, он поднёс острие ножа к левому глазу мужчины и с силой, от которой хрустнули кости глазницы, погрузил сталь внутрь. Тело разбойника затряслось в немых конвульсиях, дергая тяжелый стул. Тэхён погружал лезвие все глубже, с отстраненным любопытством наблюдая, как теплая, липкая жидкость, темно-алая в тусклом свете, хлещет из развороченной глазницы, заляпывая его лицо, руки и грубую холщовую рубаху. Со вторым он расправился быстрее, полоснув лезвием по горлу. Кожа и плоть расступились с тихим шелестом. Из разреза хлынула мощная алая струя, бьющая в такт угасающему сердцебиению. Разбойник судорожно дернулся, издав булькающий звук, и затих. Третьему Тэхён свернул шею. Тело разбойника обмякло, как тряпичная кукла. Четвёртому вонзил нож в бедро, слушая приглушенные хрипы и наблюдая, как гримаса невыносимой боли искажает лицо мужчины, пока тот не потерял сознание от болевого шока и не истек кровью. Пятому Тэхён приставил острие к уголку его губы и медленно повел лезвие в сторону. Кожа рвалась, обнажая зубы в жуткой, залитой кровью пародии на улыбку. Он проделал то же самое с другой стороны. Разбойник смотрел на него широко раскрытыми, полными непонимания и агонии глазами, прежде чем Тэхён тем же ножом перерезал ему горло. Шестому он вспорол живот одним длинным, ровным разрезом. Разбойник захлебнулся собственной кровью. Седьмого Тэхён избил до кровавого месива, чувствуя, как под его ударами ломаются кости. Он обвел взглядом результат своего труда. Изуродованные тела, привязанные к стульям, как манекены, лужи крови, растекающиеся по щелям в полу, искаженные маски предсмертного ужаса, застывшие на лицах разбойников — ничто не вызывало ни сожаления, ни триумфа, ни облегчения. Тэхён посмотрел на свои руки, испачканные чужой кровью, на свою одежду, пропитавшуюся ею. Сундук, в котором когда-то хранились его чувства, опустел. Минчжи и Сохи отмщены. Больше незачем жить. Тэхён соорудил прочную петлю из оставшейся веревки, перекинув её через массивную балку на потолке. Он встал на перевернутый ящик, накинул петлю на шею, не чувствуя ничего, кроме зияющей пустоты. И спрыгнул.