Ханмун

— Чонгук, ты в своем уме? Пять утра, а мне звонит Хосок-щи и спрашивает, дома ли ты! Я, конечно, заверил его, что ты видишь уже четвертый сон и вообще всё в порядке. Знаю, что ты не хочешь дядю лишний раз грузить, я всё понимаю! Но меня-то в известность ставить можно? И на звонки мои отвечать! Или я тебе не хён?! Умение Джина выдавать целые тирады за несколько секунд Чонгук всегда считал особым видом искусства. Сейчас это искусство вызывает у него желание провалиться сквозь пол. Чон видит, как пальцы хёна сжимают тапочек. Вариантов развития событий два: либо полетит тапок, либо обрушится многочасовая нотация. Судя по накалу страстей, Чонгуку предстоит пережить и то, и другое. — Хён, не психуй так, — Чонгук поднимает руки в защитном жесте. — Со мной всё хорошо, видишь? Я просто.. гулял. — Гулял, ага, по магазинам, что ли? — Сокджин фыркает, сканируя его с ног до головы. — С каких пор ты носишь перчатки? Ещё и такие... кожаные, черные с фиолетовыми помпонами? Такое объяснить полукровка уж точно не сможет. Мысленная попытка выливается в абсурдный монолог: «Понимаешь ли, хён, четырехглазая ворона моего любимого, кем, к слову, с недавних пор является демон, Ким Тэхён, притащила мне перчатки.» Нет, Джин точно вызовет санитаров! Чон снова ощущает прикосновение прохладного клюва к своей щеке. Слышит тихое карканье Боми. Чувствует вес перчаток на своей ладони. Тэхён так и не объяснил, откуда ворона узнала о потребности полукровки скрыть узоры на руках. Но демон заверил Чонгука, что перчатки Боми нигде не свистнула и честно за них заплатила. Чон смутно подозревает, что это пиздежь, и мысленно добавляет пункт «найти магазин и заплатить за перчатки» в свой список дел. — Ладно, упустим это, — вздыхает Джин, прерывая его мысли. — Не моё дело, что ты носишь. Но когда ты пропадаешь без вести вплоть до рассвета, не сказав ни мне, ни Чимину... Мне, блять, не все равно! Чонгук виновато кивает, глядя в пол. — Прости, хён.. Я больше не буду. Он бросает взгляд в сторону комнаты Чимина. — Чимин спит, — отвечает Сокджин. — Ждал тебя со мной до часу ночи, но я настоял, чтобы он пошел отдыхать. Джин еще несколько долгих секунд изучает лицо Чонгука, затем тяжело вздыхает. — Не хочешь выпить? — Хён, в твоем возрасте начинать день с алкоголя — прямое нарушение всех медицинских предписаний. Сокджин фыркает, прицельно кинув тапок в лицо Чонгука. — Завали свою хлеборезку и пошли на кухню.

*

На кухне царит предрассветная тишина, нарушаемая щелчком открывающейся бутылки. Сокджин наливает золотистую жидкость в два стакана, один из которых ставит перед Чонгуком. Стекло громко стучит о столешницу. Сам Джин опрокидывает свой стакан сразу. Вкус алкоголя обжигает, однако Чонгук почти не чувствует его. Всё его существо сосредоточено на напряженной тишине, висящей между ними. — Я всё знаю, Чонгук. Преодолевая невидимое сопротивление, Чон поднимает глаза и встречает тяжелый, непробиваемый взгляд Джина. Внутри всё обрывается. — Всмысле... всё? Сокджин наливает себе ещё, снова выпивает, и только затем поднимает взгляд на Чонгука. — Я знаю про твои узоры и про то, что ты водишься с лидером Saja Boys. Чон чувствует, как земля уходит из-под ног. — Как... давно? Палец Джина медленно водит по краю стакана. — Дольше, чем ты можешь себе представить. Разум лихорадочно проигрывает последние недели, месяцы, пытаясь найти момент, где он допустил оплошность, где его тайна стала явной. — Наблюдательный же ты, хён, — Чонгук произносит это с горьковатым, вымученным оттенком уважения, сквозь стиснутые зубы. Губы Сокджина искажаются в подобии улыбки. — Да уж. Но здесь есть не только моя заслуга. — Не твоя? — переспрашивает Чон. — А чья тогда? Чимина? Мысль о том, что Чимин всё это время знал и молчал, кажется одновременно невероятной и пугающе возможной. Джин откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. — Нет, это совершенно другой человек. Точнее... Это даже не человек.