Ханмун

«Saja Boys — трио, дебютировавшее всего сутки назад, но уже ставшее вирусной сенсацией. Участники: Ким Намджун, Мин Юнги, Ким Тэхён. Их первый уличный перформанс вызвал небывалый ажиотаж. По словам очевидцев, атмосфера была почти мистической. Зрители описывают ощущение опьянения, головокружения и восторга. Группа работает без известного агентства или даже официального лейбла. Их прошлое покрыто тайной.» «Ты ведь дрался с этим Тэхёном, Гук-а. Почувствовал притяжение? Глазки не забегали? Сердце не ёкнуло? Он же ещё оставил тебе свой платочек. Аж бантиком завязал. Серьёзно, зачем ты его вообще хранишь?» «Если ханмун колеблется, значит граница между мирами ослабла. Необходимо исполнить древнюю песню-аркану. Я надеялся натаскать вас к этому постепенно. Но Saja Boys всё ускорили.» «А если мы облажаемся?» «Тогда ханмун рухнет окончательно. А демоны захватят наш мир.» Обрывки прошедшего дня крутятся в голове, сливаясь в одну хаотичную массу, которую Джин не спеша пытается мысленно разложить по полкам, пока шагает по картинной галерее. Людей много, все о чём-то шушукаются, обсуждают картины или совершенно другие вещи, отчего их приглушённые голоса сливаются в монотонный белый шум. И всё равно упорядочить мысли получается не очень. Встреча с демонами в переулке, их быстро растущая популярность и эта песня арканы... За один день их миссия резко осложнилась. Хотя была ли она легкой до этого? Просто в этот раз демоны предстали перед ними в человеческом обличии, да, и всего то. Ким останавливается у одной из картин. На ней изображён полуголый мужчина, стоящий спиной к зрителю. Перед ним под аркой находится высокий демон с длинными, острыми, изогнутыми вверх рогами. Комната, в которой они оба находятся, утопает в барочном декоре с тёмными стенами и резными колоннами. Джин смотрит на подпись под картиной. Имя художника ему незнакомо. Даже здесь, на выставке малоизвестных художников, среди десятков абстрактных, ярких работ художники вновь и вновь возвращаются к извечному дуэту. Свет и тьма. Человек и демон. Сделав шаг назад, чтобы охватить композицию целиком, Джин замечает нечто, от чего по коже пробегают мурашки. Оба существа, несмотря на противостояние, кажутся одинаково одинокими. Ему становится немного не по себе. Затем он слышит, как за спиной шепчутся люди. — Посмотрите, как точно передана суть демонического. Искуситель всегда стоит там, где человек наиболее уязвим: близко, рядом с душой. — Несомненно! Это ведь заложено в их природе — склонять человека к низостям. Без них мы никогда не опустились бы так низко. — Вот именно! Человек по своей сути стремится к свету. Но демоны толкают нас к грехам, к разрушению, к жестокости. — Именно так. Люди не желают зла. Никто не рождается порочным. Это демоническое влияние делает нас жестокими. Оно науськивает, шепчет… — И в итоге человек падает. Их голоса гулко отдаются в голове Джина и постепенно затихают, поскольку те люди уже перемещаются дальше к следующему полотну. Он остаётся перед картиной один. Смотрит. Долго. До тех пор, пока отражение демона в зеркале не начинает казаться ему живым. Может, людям действительно нужно это разделение на тех, кто искажает, и тех, кого искусили? Ведь разделение жизни на черное и белое делает жизнь проще. Джин скрещивает руки на груди, продолжая вглядываться в картину. Он ненавидит демонов. Кровь кипит при одном упоминании о них. Однако… от этой высокомерной, самодовольной болтовни людей его начало слегка подташнивать. «Человек стремится к свету…» — повторяет он в голове чужие слова. Если бы люди действительно стремились к свету, мир давно выглядел бы иначе. Ему не нужно искать примеры. Они всплывают сами, как трупы на поверхности воды. Женщины, которые бросают своего ребёнка, потому что "так будет проще". Мужчины, что творят ужасные вещи ради денег, и убеждает себя, что это "ради семьи". Подростки, которые закрывают глаза на то как мучают слабого, потому что иначе будут мучить его самого. Люди, что смеются, наблюдая чужую боль, просто чтобы почувствовать себя сильным, хоть на секунду. Демонам не нужно шептать на ухо таким людям. Они сами справляются. Эта мысль раздражает Джина. Неужели я начинаю оправдывать демонов? Он заставляет себя взглянуть на картину под другим углом. Может быть, художник хотел изобразить противостояние. Или сходство. Эта мысль ему не нравится тоже. Да, демоны зло. Но и люди ничуть не лучше. Их уверенность в собственной невиновности отталкивает. — Если бы всё было так просто… — бормочет он тихо. — В этом мире ничего и никогда не бывает простым, — раздаётся спокойный голос совсем рядом. Тихий. До жути знакомый. Джин резко поворачивает голову. Намджун стоит в шаге от него. На вид обычный человек в очках, в скромной одежде, будто он не демон вовсе, а преподаватель философии. Чёрт! Слишком много людей вокруг. Нет пространства, чтобы сражаться. Намджун даже не двигается. Он просто смотрит на Джина, считывая его, слой за слоем. И, кажется, считывает прекрасно. — Это не место для боя, — спокойно произносит демон. — Разве не вы называете себя защитниками? Или слово "защищать" означает "подставлять тех, кто рядом"? Подтекст ясен: Нападёшь — пострадают люди. Джин, цыкнув, отворачивается к картине. — Лучше бы тебе исчезнуть с глаз моих, пока я не наплевал на всю эту показушную благородность. — Исчезну, — невозмутимо отвечает Намджун. — Как только закончу рассматривать картины. Они довольно занимательные. — Демону нравится человеческая живопись? Серьёзно? — А почему бы и нет? — Намджун подходит ближе, рассматривая картину внимательнее. — Демоны создавали искусство задолго до людей. Правда, наше редко переживало собственных авторов. — Что, уничтожаете и своё? — Часто. Самоуничтожение — один из немногих универсальных инстинктов, которые мы делим с вами. Сокджин на секунду теряется. Делим? Это насмешка? Угроза? Констатация факта? Намджун тем временем продолжает размышлять вслух. — Те люди говорили, что демоны толкают людей к злу. Что мы шепчем, подталкиваем, манипулируем… В этом есть доля правды. Но меньшая, чем люди себе придумывают. Вам проще верить, что вы чисты по природе. А так ли это? Или просто боитесь признать, что никто из вас никогда не был невинным? — По твоему выходит, что и демоны не лучше. — О, мы хуже, — кивает Намджун. — Нам не нужно притворяться. Мы не маскируем свои инстинкты под законы, мораль, религию или высокие цели. Мы честно разрушаем. Честно желаем. Честно губим. Эта искренность пугает вас больше всего. Но если вы боитесь честного зла… значит ли это, что вам комфортнее лицемерное добро? Сокджин не знает, что именно его бесит: слова Намджуна, его голос или тот факт, что часть этих мыслей сама ворочалась в нём ещё минуту назад. — Это ты имел в виду, говоря, что ничто не бывает простым? — Мир не прост. Ни вы, ни мы. Люди творят зло из страха, из желания принадлежать, из любви, из пустоты внутри. Демоны — из природы, из силы, из тянущей вниз сущности. И всё равно мы похожи друг на друга больше, чем вам хотелось бы. Джин молчит. Он вновь ловит на себе взгляд Намджуна. — Странный же ты демон. Не защищаешь своих. Но и людей не жалуешь. Не слишком ли ты усложняешь всё? — Я не умею жить по-другому, — звучит простой, исповедальный ответ. Сокджин понимает его. Он тоже не умеет отключиться. Не умеет не слушать, не чувствовать, не анализировать, не защищать. Не умеет жить по-другому. — Но людям ты симпатизируешь больше, чем демонам, — бросает он колко. — Раз уж стоишь здесь и любуешься их искусством. — Возможно, — соглашается демон. — Кого ты здесь видишь? — продолжает он, глядя на картину. — Человека и демона. Это очевидно. — А что если автор рисовал не двух существ? Что если это одна душа, расколотая надвое? Люди любят изображать демонов в искусстве, потому что они позволяют переложить ответственность. Так проще жить. Он опускает взгляд. — Демоны же… любят смотреть на людей. Потому что в людях мы видим то, чем никогда не станем. Может, на этой картине действительно изображен просто человек и демон. Может, это просто… отражение. Разговор человека с собственным демоном. Или разговор демона с тем, кем он никогда не сможет стать. Джин не хочет понимать. Не хочет соглашаться. Не сводя глаз с полотна, он тихо произносит: — Истинное значение картины знает только её автор. А тем, кто смотрит, остаётся лишь додумывать. — Верно. У автора одно видение. У зрителя другое. Но в этом и есть сила искусства. Смотреть на одно и то же, а видеть совершенно разное. Джин чувствует на себе взгляд демона. Он смотрит в ответ. — Ты видишь во мне только демона, — Намджун продолжает задавать, казалось бы, очевидные вопросы. — Не так ли? Джин шумно выдыхает. — Да. Так. — А вот я смотрю на тебя и вижу совсем не охотника на демонов. — И кого же ты во мне видишь? — Того, кто отчаянно ищет, кому можно доверить свой страх. И скрывает это за железной уверенностью, которую носит как маску. Того, кто защищает всех, чтобы никто не заметил, как сильно нуждается в том, чтобы защитили его самого. Сокджин пытается отвести взгляд. Не получается. — Знаешь что, — произносит он наконец. — Я… хочу изменить свой ответ. — Да? — Намджун приподнимает брови. — И кого же ты видишь во мне? Джин подходит ближе. Расстояние между ними сокращается до неприличного. — Того, кто разбирает этот мир на детали, потому что сам разваливается на части. И чтобы никто не увидел, насколько он терпеть не может самого себя. На мгновение Намджун теряет свою ледяную невозмутимость. Его рот приоткрывается, но слова застревают в горле. Сокджин выходит из галереи, не оборачиваясь. В душе разливается смятение, которое он тут же пытается задавить. Не получается.

***

Слова Намджуна продолжают эхом отдаваться в сознании Джина надоедливой мелодией, которую невозможно выбросить из головы. Картина, которую он видел в галерее, снова всплывает перед глазами. Человек и демон. Два одиночества. Сокджин до сих пор не может решить, что его больше бесит — высокомерие тех людей, рассуждавших о демонах, или проницательность самого Намджуна. «Люди творят зло из страха, из желания принадлежать, из любви, из пустоты внутри. Демоны — из природы, из силы, из тянущей вниз сущности. И всё равно мы похожи друг на друга больше, чем вам хотелось бы». Нет. Мы не похожи. Мы не можем быть похожи. Джин смотрит на Чонгука, который стоит у зеркала, пытаясь делать дыхательные упражнения перед концертом. Состояние макнэ вызывает у него всё большее беспокойство. За последние дни его обычная молчаливость сменилась тяжелой, почти осязаемой погруженностью в себя. Гук тоже что-то скрывает. Но что? И связано ли это с тем чёрным платком? С Тэхёном?... — Гук-а, — тёплая ладонь Джина ложится на его плечо, пытаясь передать хоть каплю спокойствия, которое сам он не ощущает. — С тобой всё в порядке? Ты какой-то бледный. — Всё нормально, хён. — Серьёзно, выглядишь ты не очень, — Чимин подходит ближе, его обычно беззаботное лицо выражает искреннюю озабоченность, пока он изучает бледные черты макнэ. — В последнее время ты сам не свой. Чонгук отводит взгляд. — Ладно, не забивай голову. Давайте разомнёмся, — говорит Ким, заглушая собственную тревогу. Мы должны быть единым целым. Сейчас это важнее всего. Они встают в круг. Сокджин начинает мягко напевать, Чимин подхватывает. Но когда Чонгук должен был взять свою ноту, раздается хриплый, надсадный кашель. — Ох... Гук, — Чимин хлопает его по спине. — Да ты заболел! Джин кивает, пока холодная ползучая паника подбирается к его сердцу. Не сейчас. Только не сейчас. — Никаких высоких нот сегодня. Перераспределим партии. И с сегодняшнего дня, как только вернёмся домой, займёмся твоим горлом! — Простите, — виновато бормочет Чон, глядя в пол. — Пустяки, выздоровеешь к следующему концерту! — горячо заверяет его Чимин. В этот момент за дверью раздается голос продюсера: — Huntrix, через пять минут на сцену!

***

Финальный аккорд последней песни отзвучал, заглушённый рёвом трибун. Джин чувствует себя выжатым, но удовлетворённым. Мы справились, несмотря ни на что. — Видишь? — Пак обнимает Чона за плечи. — Всё получилось! — Да, — голос Чонгука всё ещё звучит сипло, но он улыбается. — Спасибо вам, хёны. — Пустяки, — Джин треплет младшего по волосам, и на мгновение ему кажется, что всё может быть хорошо. Но затем по закулисью пробежал шепот. Свет на сцене погас, и голос организатора прогремел: — ДОРОГИЕ ЗРИТЕЛИ! ОСОБЫЙ СЮРПРИЗ ЭТОГО ВЕЧЕРА! ВСТРЕЧАЙТЕ... SAJA BOYS! Из-за угла, ведомые ассистентом, появились три знакомые фигуры. Чимин нахмурился, Джин выпрямился во весь рост, а недавняя улыбка Чонгука растаяла без следа. Saja Boys поравнялись с ними. Юнги скользнул насмешливым взглядом по Чимину. Тэхён, шедший последним, остановился прямо напротив Чонгука и наклонился к его уху, что-то шепча. Чон что-то резко ответил ему. А Джин чувствует на себе взгляд Намджуна, но продолжает упрямо смотреть вперёд, делая вид, что не замечает его. Вскоре демоны уходят на сцену, оставляя за собой шлейф напряженной тишины. — Что это было? — Сокджин поворачивается к Чонгуку. — Что этот демон тебе нашептал, Гук? — вторит ему Пак. — Ничего особенного, — Чон пожимает плечами, стараясь придать своему голосу безразличные нотки, но мелкая дрожь в пальцах выдаёт его. — Просто... пожелал удачи. Последние слова повисают в воздухе хрупким, прозрачным пузырём, который вот-вот лопнет под тяжестью невысказанной тайны.

*

— Это же... — Сокджин не может подобрать слов, чувствуя леденящий ужас. — Ханмун, — шепчет Чимин. — Они создают свой. Демонический. — Похоже на то, — хмурится Чонгук. — Но... у них он едва держится. Им не хватает мощи, чтобы закрепить его. — И слава богу, — вздыхает Джин. — Но сам факт, что они могут влиять на энергию зала, значит, что война уже началась. И не в переулках, а на сцене. Демонический ханмун так и не сформировался до конца, рассеявшись в воздухе, словно ядовитый дым. Чонгук резко развернулся к своим мемберам, и в его глазах, наконец, вспыхнул огонь решимости, которого им так не хватало все эти дни. — Нам нельзя сбавлять темп! Стоит увеличить количество наших выступлений, каждая спетая песня поможет укрепить нашу защиту. Мы не можем им проиграть. Сокджин и Чимин переглянулись. — Эй, погоди, Гук-а, — Джин положил руку Чону на плечо. — Мы все за, но... твой голос.. Ты уверен, что сможешь? Не надорвёшься? — Да мы же видели, как ты сегодня сипел, — добавил Пак. — Если сорвёшь связки, мы надолго вылетим из обоймы. Чонгук нетерпеливо мотнул головой, сжимая кулаки. — Выздоровею как нефиг делать! Не волнуйтесь вы так! Просто сегодня не мой день. Но они не должны думать, что мы слабее. Ни за что! Лицо Чимина озарила азартная ухмылка. — Вот это наш лидер! Наконец-то завёл свою пластинку «Завоевание мира»! Глядя на решимость в глазах Чона и непоколебимую веру Пака, суровая складка между бровей Сокджина наконец разгладилась, сменившись уверенной, почти воинственной улыбкой. Возможно, Чонгук и прав. Возможно, единственный способ бороться — это идти вперёд, не оглядываясь. — Значит, решено. Завтра же звоню продюсеру и выбиваю нам дополнительные выступления. Самые крупные площадки, самые громкие фестивали. Покажем этим выскочкам! — И надерём им задницы! — кивнул Чимин, поднимая сжатый кулак.

***

Занавес падает, как гильотина, безжалостно рассекая оглушительный рёв зала на два изолированных мира. Слепящий свет софитов гаснет, уступая место призрачному, больному сиянию рабочих ламп, отбрасывающих длинные, уродливые тени. Сокджин опустил руку. Только что его пальцы рисовали в воздухе нежные поцелуи для слепящего моря лиц. Теперь же они сжались в кулак, с такой силой, что костяшки выступили острыми белыми вершинами под натянутой кожей. Джин наконец посмотрел на Намджуна. Демон встречает его взор с тем же невозмутимым, ледяным спокойствием хищника, что и в галерее. Смотрит так, будто видит не его лицо, а те мысли, что роятся под черепом. «Я вижу в тебе того, кто защищает всех… чтобы никто не заметил, как сильно нуждается в том, чтобы защитили его самого». Так и есть. Сокджин видит ту же неуверенность в глазах Чонгука, чувствует ту же тяжесть на своих плечах. Смятение, которое он давил в себе днями, запирал в самом дальнем уголке сознания, накатывает снова. Ему ненавистна пронзительная ясность, с которой Намджун читает его, как открытую книгу. От обычных демонов, с которыми мы сталкиваемся на сцене, исходит волна примитивной ненависти, на которую можно ответить такой же яростью. Но Намджун — не безмозглая тварь, движимая инстинктом разрушения. Это... бесит. Джин проходит мимо, намеренно врезаясь плечом в плечо демона, грубой силой желая разорвать невидимую нить, которая тянется между ними с того чертового разговора в галерее. Отдаленно он слышит быстрые шаги Чимина и более медленные Чонгука, следующих за ним. Но громче этих шагов в голове Сокджина звучат слова Намджуна, вплетаясь в его собственные тревоги о макнэ, в страх перед надвигающейся битвой, в тяжёлое осознание того, что враг оказался куда сложнее, чем просто исчадие ада. Намджун не вписывается в привычную картину. Он не вопль ярости, не слепое разрушение. Но он всё ещё враг! Очередной демон. Ничего больше.. Стоит перестать о нём думать, пока я не начал задаваться вопросами, которые охотнику на демонов не подобает даже рассматривать. Пока я не начал сомневаться в чёрно-белой картине мира, где мы защитники, а они безусловное зло. Признать сложность — значит признать уязвимость. А уязвимость в нашем мире равносильна смерти. Джин ускоряет шаг, глуша внутренний диалог грохотом собственных каблуков по бетонному полу.