Ханмун

Принятое несколькими днями ранее решение увеличить количество выступлений полностью переменило жизнь Huntrix. Дни слились в череду утренних репетиций, дневных записей в студии и вечерних концертов в разных районах города, на разных сценах, в разном состоянии тела, голоса и души. Но даже в этом водовороте событий Сокджин оставался заботливым хёном. Чимин мог уснуть где угодно, а Чонгук то и дело забывал принять лекарства. Джин следил за ними обоими. Ругался, ворчал, напоминал, снова ругался и продолжал заботиться. Сейчас, перед очередным выступлением в музыкальном шоу, он стоит перед макнэ, который с удрученным видом смотрит на три разноцветные пилюли, лежащие у него на ладони. — Принимай, — говорит Ким. Рядом с ним стоит Пак, сжимая в руках термос с тёплым чаем и лимоном, который он лично заварил для Чона. — Пей мелкими глотками. Никакой газировки и, не дай бог, мороженого, — инструктирует Чимин, сунув термос Чонгуку в руки. — Я уже предупредил стафф, чтобы тебе ничего холодного не подносили. Чон послушно закидывает в себя таблетки и морщится, проглатывая горькие крупинки чая. — Спасибо.. — Не за что, — Сокджин заботливо похлопывает его по плечу, чувствуя под ладонью напряжение в мышцах. Хочется сказать что-то ободряющее, но слова застревают в горле. — Сегодня попробуешь взять свою ноту в припеве? — Да. Попробую. Этот печальный тон Чонгука делает Джину больно. Он отдал бы всё, чтобы Чон просто отлежался дома, укутанный в одеяло, и дал своим связкам отдохнуть. Но Ким знает, что макнэ этого не допустит. Упрямство Чонгука иногда граничит с фанатизмом. И кроме того, Джин понимает, что это невозможно. Ханмун создается только объединенными усилиями всех троих. Ослаб один — ослабнет всё. Что еще можно сделать? Лекарства он пьет, теплую жидкость тоже, но вот отдых… — О, наши коллеги! Приятно видеть вас снова. Сокджин мгновенно напрягается. Huntrix только вышли из гримерки, направляясь к сцене, и как некстати столкнулись с трио демонов в тесном коридоре. Боже… хуже момента быть не могло. Джин тут же замечает, как взгляд Тэхёна скользит по Чонгуку. И задерживается. Слишком долго. Слишком… заинтересованно! Сказать, что Сокджина это не устраивает, — значит не сказать ничего. — А нам — нет, — отрезает он, своим телом заслоняя Чонгука от демонического взора. — Лучше позаботьтесь о том, чтобы ваше «шоу» сегодня не напугало зрителей до слёз. Отвали от Чонгука. Намджун, стоявший за спиной Тэхёна, поправляет очки. — Мы всего лишь даём публике то, чего она жаждет — чистые, неразбавленные эмоции. А что может быть чище первобытного ужаса? Джин намеренно игнорирует его. За последние дни чертов Ким Намджун, к великому сожалению, прочно поселился в его голове. Нет никакого желания снова встречаться с этими пронзительными глазами, которые видят его насквозь. Периферией зрения Сокджин наблюдает, как Юнги проходит мимо, нарочито задев плечом Чимина. — Прости, крошка. Тесно тут, — бросает он небрежно. Чимин тут же шипит ему вслед. Мысль о том, чтобы броситься на защиту Пака, даже не успевает сформироваться в сознании Кима. Чимин и сам вмажет этому демону в случае чего. Мало кто знает, что за нежной улыбкой «ангелочка Huntrix» скрывается совершенно другой Пак Чимин. Милый, любвеобильный, прилипчивый Чимин-и, который может клянчить у Джина еду, висеть на нем, засыпать на плече после изматывающей репетиции или осыпать его щеки поцелуями в порыве благодарности, — лишь одна из многих его черт. А вот настойчивость Пака, неуемная энергия и постоянное стремление позлить, подразнить в свое время смогли пробить броню Чонгука. Чимин без устали бомбардировал его вопросами, подкалывал, провоцировал, пока макнэ, доведенный до предела, наконец не начал огрызаться в ответ. Первые слова Чонгука по большей части состояли из красноречивых матов, адресованных Чимину, но это был прорыв. И доказательство того, что внутри молчаливого макнэ бушуют настоящие, живые эмоции. Чимин — открытая книга, пусть и с провокационными главами. А Чонгук... запертый сейф, и я до сих пор не нашел к нему ключа. Поджав губы, Сокджин пристально смотрит на Тэхёна, который снова и снова пытается заглянуть за его спину, желая поймать взгляд Чонгука. Намджун же уходит вслед за Юнги. Тэхён, нехотя, тоже следует за ними. Как только демоны скрываются за углом, Джин оборачивается к Чонгуку. Взгляд Чона направлен в пустой коридор, куда только что ушел Тэхён. Но в его глазах не враждебная ярость, что плещется во взгляде Чимина, смотревшего вслед Юнги. А.. тоска? Между Гуком и этим демоном что-то происходит. Но что?? Сокджину не нравится ни один из возможных ответов. Тревога за Чонгука не утихает. Ким как-то прочел на фанатском форуме, что его называют «мамой группы». Раньше это вызывало усмешку, но сейчас, глядя на макнэ, он с удивлением осознает, что в этой шутке есть доля горькой правды. Джин резко мотает головой, выдергивая себя из этих сентиментальных мыслей. Huntrix выходят на сцену. И всё идёт хорошо. До припева. Чонгук не смог взять высокую ноту. Отчего-то Сокджину кажется, что в изможденном состоянии макнэ замешан этот гребаный демон, который не сводит с Чонгука своих хищных, всевидящих глаз.

***

Перерыв между выступлениями ощущается как глоток воздуха для утопающего. Huntrix и Saja Boys словно связаны невидимой нитью, которую Джин отчаянно хочет перерезать. Они идут с демонами плечом к плечу в чартах, их имена мелькают в одинаковых новостных сводках, фанатские хэштеги сливаются в трендах. Сокджин вынужден видеть этих троих почти ежедневно. Особенно одного конкретного демона, чей образ преследует его с навязчивой регулярностью. Даже сейчас мысли снова возвращаются к Намджуну. К его холодно-спокойному взгляду. К странной манере говорить вещи, заставляющие пересматривать устоявшиеся убеждения. Он резко отдергивает себя, пресекая опасный поток мыслей. Сегодня в галерее особенно людно. В воздухе витает запах масляных красок и лака. Каждая выставка здесь посвящается определенной тематике. В этот вечер на всех полотнах изображены руки. Джин останавливается перед первой же картиной, где две пары рук движутся по клавишам фортепиано. Он наклоняет голову, рассматривая линии, прожилки, изломы пальцев. Художник явно изучал человеческую анатомию не по картинкам, ведь эти руки выглядят как живые. И как назло в памяти всплывает вчерашнее выступление Saja Boys.Точнее... Намджун, играющий на фортепиано в темноте сцены, подсвеченный снизу ледяными прожекторами. К своему величайшему раздражению, Сокджин замечает, что эти руки, написанные маслом, похожи на руки демона. Такие же длинные тонкие пальцы, грациозные в каждом движении. Руки музыканта, руки демона, чьи прикосновения… я даже не буду представлять! Он раздражённо щёлкает языком. Усталость пробирается под кожу. Мозг отказывается подчиняться. Стоит только немного расслабиться, как мысли вновь возвращаются к тому, о ком думать не следует.. Джин уже собирается отвернуться от картины и перейти к следующей. Но застывает. Неподалеку, у другой картины стоит Намджун. Сокджину хочется рассмеяться. Великолепно. Просто идеально. Он должен уйти. Но ноги ведут его вперёд. Джин подходит к нему и делает вид, что рассматривает картину. На полотне он видит ворох рук, облепляющий фигуру мужчины в чёрном костюме. Руки расползаются по телу, тянутся к шее, к груди, к животу, к плечам, будто человек всего лишь якорь, на который накинули сеть из плоти. — Странная работа, — бормочет он. — О, не такая уж странная, — отвечает Намджун, не отрывая взгляда от картины. — Знаешь, что она мне напоминает? — Что же? — сухо спрашивает Сокджин. Намджун очерчивает в воздухе плавную, скользящую линию. — Осьминога. Джин моргает от неожиданности. — …Почему? — Потому что в этой куче рук я вижу существо, обволакивающее жертву со всех сторон. У осьминога нет лица, которое можно прочитать. Нет жестов, которые можно понять. Ничего.. хорошего. В интонации демона явственно проскальзывает отвращение. — Ты что, терпеть не можешь осьминогов? — спрашивает Сокджин. Намджун неопределенно пожимает плечами. — А что в них приятного? У них холодные щупальца. Мерзкая слизь. Сотни крошечных присосок, что тянутся ко всему вокруг. Это.. отвратительно. Джин фыркает, находя его серьезность забавной. — Глупости! Они ж милые. Вот тараканы действительно мерзкие, один их вид чего стоит! — Милые? — Намджуг выглядит растерянным. — Милые, — Сокджин уверенно кивает. — Умнейшие твари, между прочим. Некоторые даже решают головоломки и воруют еду из закрытых банок. А когда они меняют цвет и текстуру, это же просто волшебно! Настоящие мастера камуфляжа. И вообще, что такого ужасного в их строении? Они идеально приспособлены для своей среды. Что естественно, то не может быть омерзительным. Такими уж созданы, чтобы выживать в океане. Ты говоришь про слизь, так это же защита для их кожи! Без нее они высохли бы или чего похуже. — Забавно. Ты только что осудил тараканов исключительно за внешний вид, не предоставив им ни малейшего шанса, — заметил Намджун, улыбаясь. Джин вспыхнул, почувствовав себя пойманным на противоречии. — Это другое! Тараканы... они противно шелестят, и бегают слишком быстро, и залезают куда не надо! — Конечно, — кивает демон, смеясь уже открыто. — Двойные стандарты во всей красе. Сокджин вдруг понимает, что никогда не видел Намджуна таким. Расслабленным. И даже... симпатичным в своей искренней, хотя и раздражающей, проницательности. Он отводит взгляд, сбрасывая с себя наваждение, и подходит к следующей картине. Намджун следует за ним. На полотне изображены изящные, тонкие руки. Одна держит раскрытую ракушку, где на бархатистой поверхности покоятся жемчужины. Другая рука поднимает одну из них кончиками пальцев. Джин подходит ближе, всматриваясь в мазки. Свет играет на перламутровых поверхностях, создавая иллюзию свечения изнутри. — Мне нравится думать, что это картина показывает то, что даже боль иногда приносит что-то светлое, — говорит он, не замечая, как его голос становится мягче, — Что из всего, что царапает, режет и мешает жить, можно вырастить что-то ценное. Жемчуг ведь рождается из песчинки, что вонзается в мягкую, уязвимую плоть. И моллюск, не в силах избавиться от боли, начинает обволакивать её слоями перламутра. Превращает страдание в нечто... прекрасное. Он чувствует взгляд Намджуна на себе. — Скажи, Джин… Что ты думаешь о морских существах? Сокджин щурится, пытаясь прочитать скрытый смысл в невозмутимом лице демона. — Зачем тебе это знать? — Просто так, — Намджун пожимает плечами. — Осьминоги, как я понял, тебе... не противны. А что насчет остальных? Есть ли в этом царстве... иерархия твоего одобрения? Джин чувствует, как его затягивает в эту странную игру. Это раздражает, но и интригует. — Думаю, нет, — начинает он, — Например.. Крабы смешные. Нелепые. Бегают боком, размахивают клешнями, вечно выглядят слегка обиженными на мироздание. А рыбы.. красивые. За ними можно наблюдать часами. Это успокаивает. Раки... милые. Прячутся в своих домиках.. Он обрывает себя и с вызовом смотрит на Намджуна. — Что ты хочешь услышать? Мне не нужна причина их ненавидеть, также как и не нужна причина их любить! Они просто... есть. Часть этого мира. Со своими странностями и своей красотой. Взгляд Намджуна сейчас напоминает морскую впадину, куда не проникает свет. — Ты удивляешь меня, Джин. Сокджин не знает, как на это реагировать. Пальцы демона нервно теребят край рукава. — Знаешь, у меня... есть питомцы, — говорит он неожиданно смущенно. — Два рака-отшельника. — Но... ты же демон! Разве это возможно? — Ну, — в глазах Намджуна появляется искорка самоиронии, — они... не совсем обычные раки. А демонические. Это заявление оказывается последней каплей. Джин громко смеётся, и странное ощущение легкости наполняет его грудь. — Демонические раки? — он вытирает слезу, выступившую в уголке глаза. — И что они делают? Творят зло? Намджун смотрит на него, тепло улыбаясь. — Отчасти. В основном они дерутся из-за раковин. Пытаются отобрать мою еду и кусают мои пальцы, когда им не нравится еда, что я ем. Они у меня немного капризные. — Что ж, — Сокджин отходит к следующей картине, но улыбка всё ещё играет на его губах. — Хотел бы я на них посмотреть когда-нибудь. Затылок буквально горит под пристальным взглядом. Он снова слышит за спиной мягкие шаги. На полотне Джин видит руки двоих людей, что застыли в сантиметре друг от друга. Кончики пальцев почти соприкасаются, разделенные невидимой преградой. Художник использовал нежные пастельные тона, размытые контуры. Картина дышит такой хрупкой, незавершенной нежностью, что у Джина невольно колет сердце. — Иногда кажется, что преодолеть последний сантиметр сложнее, чем все километры до него, — говорит он непривычно задумчиво. — Потому что он требует абсолютной уязвимости, — тихо отвечает демон. — Чтобы коснуться, нужно рискнуть быть отвергнутым. И то, и другое требует силы, которой у многих нет. — Ты часто так говоришь о человеческих чувствах, как будто… не просто изучаешь их, а романтизируешь. Их взгляды встречаются. Глаза демона сегодня кажутся Джину особенно глубокими. — Возможно, — соглашается Намджун, не отводя взгляда. — Ваше искусство всегда показывает ту грань бытия, что нам, демонам, принципиально недоступна. Гнев, алчность, страх, жажда разрушения — это наш родной язык. Мы рождены из этого. А вот это… — он кивает в сторону картины. — Для нас сродни магии. Джин молчит. Этот демон в очередной раз ломает его представления о том, каким должен быть враг. — Странный же ты демон, — в его тоне сквозит искреннее недоумение. — Если ты питаешь такую симпатию к людскому творению, то, небось, и человеческий облик своему настоящему предпочитаешь? Джин не понимает, зачем задает этот вопрос. Какая-то часть его отчаянно хочет знать, похож ли Намджун на тех уродливых тварей, что атакуют их на сцене. Демон опускает взгляд. — Может быть. Порой мне не хочется быть демоном. Он снова смотрит на картину. — Порой мне хочется вот так держать кого-то за руку. И чувствовать, что я достоин подобной нежности. Джин перестает думать. Он медленно протягивает свою руку и касается указательным пальцем мизинца Намджуна. Почти так же как на картине. Демон резко одергивает руку, отчего Сокджин тоже вздрагивает, внезапно осознав, что он только что сделал. Намджун… густо краснеет. Яркий румянец заливает его бледные щеки. — Мне нужно идти, — произносит он, отскакивая назад, словно от огня. — Прости. Джин смотрит ему вслед, сбитый с толку. Пальцы до сих пор чувствуют призрачное тепло чужой кожи. Какого черта Намджун среагировал так, будто я схватил его за причиндалы?! Но больше всего он сбит с толку собственной реакцией. С какой стати я это сделал?? Явно не из жалости. Из внезапной симпатии? Боже, нет! Это было бы еще безумнее! Тогда почему? Просто… захотелось?.. И с чего бы мне хотеть касаться демона?! Джин тяжело вздыхает и снова смотрит на полотно, где руки нарисованных незнакомцев так и не коснулись друг друга. В отличии от его собственной и руки демона, что убежал отсюда, сверкая пятками. Сегодня определенно очень странный день.

***

В квартире пусто. Похоже, Чимин и Чонгук тоже решили провести выходной вне дома. Ничего удивительного. Переодевшись в домашнюю одежду, Ким прошел на кухню. После галереи он накупил продуктов, решив приготовить на ужин твечжи-кельбиттан. Пока вода в кастрюле закипает, Сокджин отправляет сообщение в групповой чат.

🩷🐥Джин и малыши🩷🐰

Вы:

Ребята, когда вы вернетесь?

Я готовлю твечжи-кельбиттан.

Вы будете есть?

Чимин-и: Я вернусь через час! Постараюсь освободиться пораньше! И ДА, Я БУДУ ЕСТЬ🤩😋🕺🏼 Спасибо, хён❤️😘💋 Чонгук-и: Через полтора часа. Я тоже буду. Спасибо, хён🌹 Улыбнувшись, Джин принимается за готовку. Однако мысли его витают в галерее. Намджун покраснел. Демоны — воплощение всего отвратительного, что есть на свете. Они не должны краснеть. Они не должны выглядеть такими... растерянными. Это должна быть манипуляция, не так ли? Искусно сплетенная паутина лжи, чтобы заставить меня сомневаться, ослабить бдительность. Но какой в этом смысл? Вся эта ситуация выворачивает его понимание мира наизнанку. Враг, который рассуждает об искусстве. Враг, который отскакивает, словно обожженный, от простого человеческого прикосновения. Враг, который признается в том, что хочет быть достойным нежности. «Ты удивляешь меня, Джин.» И ты меня, Намджун. С каждым разом все сильнее. Трещина, которую демон пробил в черно-белом мире Сокджина, теперь разрастается, угрожая обрушить все его убеждения. Вздохнув, он бросает в закипающий бульон порционные свиные ребрышки. Внезапно за его спиной раздается тихое шуршание. Джин мигом оборачивается. На кухонном столе, меж пакетов, лежит... человеческий череп. Рядом с ним стоит вверх дном керамическая кружка-чайник. И под этим жутковатым натюрмортом копошатся два рака-отшельника. Один из них, украдкой высунув из-под черепа свои длинные стебельчатые глазки, с любопытством осматривается, а второй невозмутимо сидит под перевернутой кружкой. От неожиданности Ким резко вскрикнул. Рачок под черепом тут же исчезает в глубине своего мрачноватого убежища. А вот его собрат под кружкой даже не пошевелился. Более того, Джин замечает, что в его более крупной клешне зажат аккуратный треугольничек сложенной бумаги, которую тот протянул Киму. Дрожащей рукой он берет бумажку и разворачивает её.

Джин,

Позволь представить тебе моих питомцев.

Рак, что нашел приют под черепом — Ттоми. Он немного стеснительный.

Тот, что избрал своим домом кружку — Ккоми. Он у меня посмелее, а потому вручить тебе это послание я счел правильным доверить именно ему.

Ты обмолвился сегодня, что не прочь был бы на них взглянуть.

Если же слова твои были не более чем вежливой условностью... что ж, приношу свои искренние извинения за причиненное беспокойство.

Тебе стоит лишь вежливо попросить их удалиться, и они тотчас исчезнут.

С наилучшими пожеланиями,

Намджун.

Прочитав записку, Сокджин уставился на незваных гостей. Первоначальный шок от вида черепа на столе прошел, сменившись полнейшим недоумением. Он посмотрел на Ттоми, который всё ещё не решался высунуться из-под черепа. Ккоми, совершенно не смущаясь, деловито принялся рыться в пакетах, перебирая клешнями обрезки овощей. Казалось, рачок искал что-то вкусненькое, и, не найдя ничего подходящего, его стебельчатые глазки понуро опустились. Сокджин мягко спрашивает: — Ты... хочешь есть? Ккоми одобрительно стучит клешнями по столу и даже подползает ближе, неуклюже волоча за собой свою раковину-кружку. Джин переводит взгляд на костяной домик. — А ты, Ттоми? Тоже голоден? Из темноты черепа медленно, как перископы подводной лодки, появляются два глазка. — Ладно, ладно, понял, — засмеялся Ким. — Но что вы вообще едите?.. Память услужливо подсказывает слова Намджуна о капризном нраве его питомцев. Пока Сокджин размышляет, Ккоми переводит пристальный взгляд на кастрюлю с супом, затем на Джина, и снова на кастрюлю. — Нет, — качает он головой, следуя за взглядом рачка. — Суп еще не готов. И тут его осеняет. Рыба! Он же купил свежую тушку пару дней назад. Достав её из холодильника, Ким демонстрирует улов рачкам. — Вы... рыбу едите? Сырую или вам приготовить? Внезапно Ккоми исчезает. Раздался легкий хлопок, и он материализовался прямо на столешнице рядом с плитой, отчего Джин невольно вздрогнул. Ткнув в кипящую кастрюлю клешней, Ккоми с шипением отдергивает её, мечась по столешнице в панике. Джин ловит его на лету. — Горячее же, глупыш, — укоризненно бормочет он, прижимая перепуганного рачка к груди и осматривая обожженную клешню. Ттоми наконец выбрался из-под черепа, наблюдая за происходящим. Сокджин кладет Ккоми на стол рядом с Ттоми и принимается за дело. Он чистит рыбу, режет её на куски, посыпает ароматными специями. Рачки заинтересованно следят за каждым его движением. Джин, привыкший раздавать указания Чимину и Чонгуку на кухне, на автомате вкладывает в клешню Ттоми ложку. — Подержи-ка. Ттоми послушно сжимает ложку. Ккоми начинает оживленно перебирать клешнями, и Сокджин, недолго думая, вручает ему бумажную салфетку. — Вот, держи. Но не ешь, понял? Это не еда. Рачок смотрит на салфетку, сминая в клешне, явно размышляя о её съедобности. Вскоре Ким, поджарив куски рыбы, выкладывает их на тарелку перед рачками. — Ешьте на здоровье. Ккоми и Ттоми набрасываются на угощение с энтузиазмом. Джин никогда не видел раков-отшельников так близко, а уж демонических и подавно. Он смотрит, как Ккоми жадно заглатывает крупные куски, и не выдерживает. — Помедленнее жуй, Ккоми, подавишься так! Ккоми, к его удивлению, начинает есть аккуратнее. — Умница, — улыбка сама появляется на лице Кима. Он переводит взгляд на Ттоми, который скромно отщипывает крошечные кусочки от рыбы. Сокджин подталкивает к нему большой ломоть. — Ешь, Ттоми, не стесняйся. Пока рачки заканчивают свою трапезу, Джин моет посуду. Аппетитный аромат твечжи-кельбиттана уже густо наполняет кухню. Тарелка перед рачками пуста. — Надо же, как быстро управились! Понравилось? Оба рачка, кажется, кивают ему в ответ своими стебельчатыми глазками. И тут Кима осеняет. — Погодите-ка, я же не представился вам! Меня зовут Джин! Я... — он запнулся. Друг вашего хозяина? Враг?.. Что сказать? Он не находит нужных слов. Ттоми подходит ближе и с невероятной осторожностью, обхватывает его мизинец своими клешнями. Глядя на него снизу вверх, рачок безмолвно говорит: «Приятно познакомиться». Ккоми, не желая отставать, повторяет жест, дотрагиваясь до другого мизинца Джина. Сердце Сокджина сжимается от внезапной, острой нежности. В этот момент за дверью раздается жизнерадостный голос Чимина: — Хён, я дома! Рачки исчезают, растворившись в воздухе так же внезапно, как и появились. Вскоре вернулся и Чонгук. За ужином оба младших не переставали подшучивать над тем, как хён, приготовив целую кастрюлю супа, умудрился вдобавок пожарить себе рыбу и съесть всё до последней крошки. Сокджин так и не признался, что рыбу он готовил не для себя. Весь оставшийся вечер он размышляет об этом странном визите. Позже, зайдя в свою комнату, Джин находит на своей подушке две белоснежные ракушки и маленький розовый жемчуг. Улыбка озаряет его лицо. Он догадывается, кто оставил этот подарок.