Ханмун

Чонгук сидит, превратившись в каменное изваяние. Он тупо смотрит на Джина, который за время своего рассказа опрокинул ещё два стакана, и теперь мутным взглядом разглядывает его в ответ. Видимо, хён ждет моей реакции. Ждет, что я сейчас взорвусь, расплачусь или просто сбегу. В ушах стоит оглушительный, пронзительный звон, полностью заглушающий даже назойливое тиканье часов на кухонной стене. Этот звон вытесняет всё, оставляя оглушающую тишину внутри и какофонию обрушившихся фактов снаружи. Ким Намджун из Saja Boys знал мою маму. Дружил с ней... Охренеть. Образ матери, смутный, теплый, но такой далекий призрак, который он носил в сердце, обретает новые черты. Чонгук представляет демоницу с обликом зайца, способную на самоотверженную любовь к охотнику на демонов, что она готова была ради него на всё. Мысли скачут, не успевая оформиться, сталкиваясь и порождая новые вихри вопросов. А ещё.. хён был на СВИДАНИИ. С ДЕМОНОМ. ХЁН! Чонгук смотрит на лицо этого человека, который всегда был для него вечно ворчащей, но бесконечно заботливой опорой. И теперь хён оказывается... кем? Сообщником? Пособником? Таким же предателем, запутавшимся и сбившимся с пути, как и я сам. Я не один в своем падении. — Так ты... — Чонгук бормочет, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. — ... был на свидании. С Намджуном. Губы Сокджина растягиваются в кривую, пьяную, но по-своему счастливую ухмылку. — Ага. Правда, я забыл те цветы в его мастерской. В вазе... — Джин поднимает глаза к потолку, и в его мутном взгляде появляется теплое, почти мечтательное выражение. — ...у Намджуна очень чувствительные щупальца. Ты не представляешь. Чонгук даже не хочет это представлять. Он отводит взгляд, чувствуя, как по его лицу разливается жар от этой откровенности. — И он... — Чон снова заставляет себя говорить. — Он рассказал тебе... про мою маму. Всю правду. — Всю, — подтверждает Сокджин. — Про её прошлую жизнь. Про твоего отца. Про тебя. Тайны, которую Чон хранил всю жизнь, больше не существует. — И... что ты думаешь о том, что я наполовину демон? Чонгук произносит это, глядя на стол, не в силах поднять глаза. Джин, немного шатаясь, поднимается со стула. Чон боязливо следит за ним краем глаза, ожидая, что сейчас, возможно, хён отругает или сделает что-то, что подтвердит его худшие опасения. Остановившись перед сидящим Чонгуком, Сокджин обнимает его, прижав голову макнэ к своей груди. Чон не шевелится. — Думаю... — голос хёна рокочет прямо у него над ухом. — ...что ты уже достаточно настрадался, Гук-и. Тем более... родителей не выбирают. Такие простые, очевидные слова поддержки пробивают дамбу, что годами сдерживала страхи и боль Чонгука. Сдавленный вздох вырывается из его груди, а за ним брызжут горячие слезы. Пальцы впиваются в спину Джина, цепляясь за него как за якорь. — Я хоть и не знаю всего, что произошло между твоими родителями, Brothers и вообще... — продолжает Сокджин, поглаживая Чонгука по макушке. — Но ты ни в чем не виноват. Слышишь? Чон молча кивает, уткнувшись лицом в его футболку, чувствуя, как слезы оставляют влажные пятна на ткани. — Вот и славно, — улыбается Джин, отстраняясь. И морщится, схватившись за виски. — Ай, голова... Ладно, Гук-а, давай... продолжим этот разговор позже. Когда я буду... трезвее. На лице Чонгука сквозь слезы пробивается слабая улыбка. — Хорошо, хён. Сокджин продолжает бормотать что-то неразборное о том, что у Намджуна очень милые раки-отшельники, и о том, что лепить из глины оказалось чертовски сложно, пока Чонгук укладывает его на кровать, накрыв одеялом. Джин тут же засыпает. Глядя на спящее лицо хёна, в груди становится странно и пусто, и светло одновременно. Годы обмана закончились. Меня не отвергли. — Так ты, выходит, полудемон? Чонгук резко обернулся. В дверях спальни, прислонившись к косяку, стоит Чимин. Облегчение, которое только что согревало Чонгука, мгновенно испаряется, сменяясь леденящей новой волной страха. — Ты слышал наш разговор? — От начала и до конца. От твоих узоров до щупалец Намджуна. Довольно познавательное утро. — И?.. — Чон боится услышать ответ, но должен спросить. Он смотрит прямо на Чимина, готовясь к худшему. — Ты теперь... ненавидишь меня? Презираешь? Пак фыркает. — Ты, конечно, временами бесячий мелкий, — говорит он с привычной ехидцой. — Упертый, скрытный и вечно хмурый. Но возненавидеть? Гонишь, что ли? Чонгук не знает, что сказать. Он просто смотрит на Чимина, пытаясь понять, не издевается ли он. — Я думал... — Чон сглатывает. — Я боялся, что ты осудишь меня. За то, что я полудемон. За то, что я и Тэхён... теперь вместе. И... что хён с Намджуном, кажется, тоже. Пак отводит взгляд. — Раньше... может, так и было бы. — А теперь? — А теперь я... понимаю вас обоих.