Ханмун

Юнги не помнит, как умер. Это было первое, что он осознал, когда сознание вернулось к нему. Нет, не так. Когда оно возникло, словно из ниоткуда, сотканное из чужой воли и неведомой силы. Не было ни белого света в конце тоннеля, ни теплых объятий ушедших родственников, ни даже липкого, удушающего страха, который, как он предполагал, должен сопровождать последний вздох. Юнги открыл глаза и увидел море пламени, окружавшее его. Он лежал на островке окаменевшей лавы, возвышающемся над бесконечным пожаром. Небо над ним отсутствовало: вместо него простирался багровый купол, с которого капали сгустки жидкого света, испаряясь с шипением, не долетая до земли. Воздух пах серой и пеплом. Юнги не испугался. Это было второе, что он чётко осознал: он не чувствовал страха. Не чувствовал ничего, если честно. Он медленно поднялся на ноги, оглядел свои руки: они казались человеческими, но под кожей мерцали странные фиолетовые узоры. — ОЧНУЛСЯ НАКОНЕЦ. Голос обрушился на него со всех сторон одновременно, не имея ни источника, ни направления. Он был везде — в треске пламени, в грохоте камней, в самом воздухе, которым Юнги теперь дышал. Он поднял голову. Перед ним, из центра огненного океана, поднималось лицо. Оно было настолько огромным, что Юнги не мог охватить его взглядом целиком. Два угольных провала, пылающих изнутри багровым, уставились на него с высоты, недоступной для понимания. Широкий разрез рта, напоминающий трещину в самой коре мира, растянулся в подобии улыбки. — Я ГВИ-МА. ВЛАДЫКА И ПОВЕЛИТЕЛЬ ПРЕИСПОДНЕЙ. ТЫ ТЕПЕРЬ ДЕМОН, ЮНГИ. ТЫ ЗАБЫЛ, КЕМ ТЫ БЫЛ. ЭТО БОЛЬШЕ НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ. Юнги вдруг понял, что он и правда не помнил, кем был, но не чувствовал ни малейшего желания это выяснять. В его сознании зияла черная дыра там, где должны были находиться годы жизни, лица, голоса, события. Пламя вокруг заколыхалось, меняя оттенок с багрового на оранжевый. — ЗА ХОРОШУЮ СЛУЖБУ Я МОГУ ИСПОЛНИТЬ ТВОЮ МЕЧТУ. МНОГИЕ ДЕМОНЫ ЖАЖДУТ УЗНАТЬ СВОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ПРОШЛОЕ. СТАВ ДЕМОНОМ, ПАМЯТЬ О ЛЮДСКОЙ ЖИЗНИ СТИРАЕТСЯ ПОЛНОСТЬЮ БЕЗ ВОЗМОЖНОСТИ ВОССТАНОВИТЬ ЕЁ САМОСТОЯТЕЛЬНО. НО Я МОГУ ДАРОВАТЬ ЭТО ЗНАНИЕ. КАК НАГРАДУ. — Мне неинтересно знать свое прошлое, — ответил Юнги. Гви-ма рассмеялся. Языки пламени вокруг взметнулись на десятки метров вверх, крупно дрожа, охваченные неконтролируемой агонией. Воздух завибрировал, островок лавы под ногами Юнги задрожал, и по его поверхности пробежала сеть тонких трещин. Гви-ма замолчал так же внезапно, как и начал. Его угольные глаза сузились, всматриваясь в маленькую фигуру демона, который не боялся, не трепетал, не молил о пощаде или благосклонности. Юнги не понимал, что смешного нашел Владыка в его словах. Прошлое — это груз. Цепи, которые тянут назад. Если ему выпал шанс начать с чистого листа, то почему, во имя всего, что было свято в его не помнящей себя жизни, он должен добровольно взвалить этот груз обратно? — ЛЮБОПЫТНО. ЧТО Ж, ПОСМОТРИМ, КАК ДОЛГО ПРОДЛИТСЯ ТВОЕ... РАВНОДУШИЕ. Огонь сомкнулся над Юнги, и мир погрузился в темноту.

***

Юнги быстро понял, что быть демоном — это, по сути, работа. Не самая приятная, не самая чистая, но работа. Тебе дают задание, ты его выполняешь. Тебе говорят, куда идти, ты идешь. Тебе приказывают сеять хаос, ты сеешь хаос. Без лишних вопросов, излишнего рвения, дурацкого героизма или, что ещё хуже, без идиотской жестокости, которая привлекает ненужное внимание. Первое задание Гви-ма выдал ему спустя несколько дней после "рождения". — В ГОРОДЕ ТЭГУ ЕСТЬ ЧЕЛОВЕК. БИЗНЕСМЕН. ПАК МЁНЧХОЛЬ. ОН СЛИШКОМ ЧЕСТЕН. СЛИШКОМ ПОРЯДОЧЕН. ЕГО КОМПАНИЯ ПОМОГАЕТ БЕДНЫМ, ЕГО ФОНДЫ ПОДДЕРЖИВАЮТ СИРОТ. ЛЮДИ ВЕРЯТ В НЕГО. Юнги кивнул, не поднимая головы. — Что я должен сделать? — РАЗРУШЬ ЕГО РЕПУТАЦИЮ. УНИЧТОЖЬ ДОВЕРИЕ К НЕМУ. СДЕЛАЙ ТАК, ЧТОБЫ ЛЮДИ ОТВЕРНУЛИСЬ. Задание было расплывчатым, оставляющим пространство для интерпретации. Юнги оценил это. Он не любил, когда ему приказывали каждую мелочь, словно он марионетка на ниточках. Он предпочитал свободу действий, пусть и в ограниченных рамках. Юнги выполнил задание. Без особого энтузиазма и изощренной жестокости, которую некоторые демоны, как он слышал, вкладывали в свою работу. Он нашел слабые места Пака Мёнчхоля — роман на стороне, давний долг, который бизнесмен так и не вернул другу, сомнительную сделку десятилетней давности и выставил их на всеобщее обозрение. Люди отвернулись. Благотворительные фонды закрылись. Компания Пака Мёнчхоля пошатнулась. Бизнесмен, некогда купавшийся в лучах народной любви, теперь не мог выйти на улицу без того, чтобы ему не плюнули вслед. Задание выполнено. Юнги доложил об этом Гви-ма без лишних подробностей. Владыка выслушал, пламя вокруг его лица колыхнулось, но он ничего не сказал — ни похвалы, ни порицания. Юнги продолжил выполнять поручения, не привлекая к себе внимания. В Преисподней, среди других демонов, он старался быть незаметным. Это было несложно: большинство демонов были слишком заняты рвением возвыситься в иерархии. Они слетались на пиршества, где пожирали энергию низших тварей, плели интриги друг против друга, соревновались в жестокости, чтобы заслужить улыбку Владыки. А Юнги находил укромные ниши, где его никто не трогал, и просто сидел, глядя в огненную бездну. Он не бунтовал, не был мятежником, не носил в себе искры сопротивления, которая могла бы разгореться в пламя восстания. Внутри он был совершенно пустым. И его это устраивало. Наверное. Иногда, в редкие моменты, Юнги задавал себе вопрос: Почему я ничего не чувствую? Не то чтобы он был апатичным. Он мог испытывать раздражение, когда кто-то из демонов слишком назойливо лез в его пространство. Мог ощущать удовлетворение, когда задание было выполнено чисто, без лишнего шума и крови. Но эти эмоции не захватывали его целиком, не заставляли сердце биться быстрее — если у демонов вообще было сердце в привычном понимании. Пустота внутри него была похожа на черный фон, на котором иногда возникали бледные, едва различимые пятна чувств. Юнги не стремился заполнить эту пустоту. Не искал смысл, не пытался понять, почему он стал демоном, что он сделал в прошлой жизни, чтобы заслужить это наказание. Или награду? Он не знал и не хотел знать. Ему было плевать. Единственное, что заполняло эту пустоту... была музыка. Юнги обнаружил это случайно. Во время одного из заданий в Сеуле — нужно было подтолкнуть молодую певицу к сомнительному контракту, который разрушил бы её карьеру. Он задержался в человеческом мире дольше, чем требовалось. Ему нравился этот мир. Самих людей Юнги не любил и не ненавидел, они были просто частью ландшафта. Но их города, их улицы, их запахи и звуки... В Преисподней не было ничего подобного. Только огонь, пепел и крики тех, кто проиграл в вечной войне за власть. В тот вечер, завершив дела в переулке, где он «случайно» столкнул певицу с её старым, верным менеджером, подсунув ей визитку продюсера с дьявольскими условиями, Юнги услышал звуки. Сначала он подумал, что это просто уличный шум — гудение машин, голоса прохожих, лай собак. Но затем, прислушавшись, он понял: это была живая музыка. Он пошел на звук. Его вело неясное, смутное влечение. Оркестр расположился в небольшом сквере, у фонтана, который давно не работал. Около двадцати музыкантов в черных костюмах сидели на складных стульях, держа в руках инструменты, которые Юнги узнал — скрипки, виолончели, флейты, кларнеты. Дирижер взмахнул палочкой, и полилась музыка. Юнги слушал. Минут десять. Полчаса. Час. Он не знал, сколько прошло времени, когда боковым зрением заметил движение. Некто стоял на противоположной стороне сквера, также прислонившись к дереву, и смотрел на оркестр. Это был демон. Юнги узнал его. Не потому, что они были знакомы, они никогда не разговаривали, даже не обменивались взглядами. Но он видел этого демона в Преисподней несколько раз. Всегда на расстоянии. Высокий, с блондинистыми волосами и спокойным, неизменно безмятежным лицом. Это был Намджун. Один из лучших слуг Гви-ма. Юнги не испытывал ни зависти, ни восхищения. Намджун здесь и слушает ту же музыку, что и он. Значит, ему тоже... нравится? Или он здесь по заданию? Юнги не знал. Взгляд Намджуна, скользнув по скверу, остановился на нем. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Юнги не отвел глаз. Намджун тоже. Затем он молча кивнул. Юнги, помедлив, кивнул в ответ. Никто из них не проронил ни слова. До самого окончания оркестра они стояли на противоположных концах сквера, слушая музыку, которая на несколько мгновений сделала их не демонами, врагами человечества, орудиями Гви-ма, а просто двумя существами, разделяющими одно и то же переживание. Когда последние аккорды затихли и музыканты начали собирать инструменты, Намджун ушел, растворившись в вечерних сумерках. Юнги стоял несколько минут, переваривая то, что только что произошло. Ничего особенного не произошло. Просто два демона случайно оказались в одном месте в одно время. Это ничего не значит.

***

В следующий раз Юнги увидел Намджуна в Преисподней. Это был один из тех дней, когда Юнги не отправили на задание, и он бродил по закоулкам огненного царства, избегая главных залов, где демоны пировали и сплетничали. Он искал тихое место, где можно было бы просто посидеть в одиночестве, и наткнулся на небольшую расщелину между двумя скалами из окаменевшей лавы, скрытую от посторонних глаз. И там, опираясь руками о землю, стоял на коленях Намджун. Юнги замер на входе в расщелину, мгновенно оценив ситуацию. Намджун дрожал. Его плечи ходили ходуном, пальцы впивались в шершавую поверхность камня с такой силой, что костяшки побелели. Юнги понял, что не должен здесь находиться. Намджун, лучший слуга Гви-ма, тот, кто всегда был воплощением спокойствия и контроля, вряд ли хотел, чтобы его видели в таком состоянии. Юнги уже начал отступать, бесшумно скользя назад, когда Намджун поднял голову. Их взгляды встретились. В глазах Намджуна плескалась боль. На мгновение Юнги показалось, что он может протянуть руку и коснуться её, как горячей поверхности. Обычно Юнги не лез в чужие проблемы, не задавал лишних вопросов, не пытался понять то, что его не касалось. Но в этот раз он не ушел. Он стоял на входе в расщелину, глядя на Намджуна, и в его груди что-то шевельнулось. Не сочувствие — сочувствие было слишком сложным, слишком человеческим чувством для демона, который не помнил, каково это — быть человеком. Намджун первым нарушил молчание. — Тебя зовут Юнги, верно? Юнги кивнул. Он не спрашивал, откуда Намджун знает его имя. Сплетни в Преисподней распространялись быстрее огня. — Да, — ответил он. — А ты Намджун. Один из лучших слуг Гви-ма. В этих словах не было иронии. Юнги просто констатировал общеизвестный факт. Намджун горько усмехнулся. Его усмешка была похожа на трещину в идеально гладкой поверхности. — Лучше бы я им не был, — тихо сказал он. Юнги моргнул. — Почему? Он не ожидал, что Намджун ответит. Демоны не делились такими вещами. Демоны не показывали свою уязвимость. Демоны, особенно те, кто был близок к Гви-ма, не жаловались на свою судьбу — это было равносильно самоубийству. Но Намджун ответил. — Потому что тогда Гви-ма не даровал бы мне свою якобы милость. И я не узнал бы своё прошлое. Так вот, значит, как это выглядит, — подумал Юнги. — Воспоминания о прошлой жизни, возвращенные Гви-ма. Награда за верную службу, ключ к забытой личности, который многие демоны жаждали получить. Юнги не стал выуживать из Намджуна подробности. Намджун медленно поднялся на ноги, отряхивая руки от пепла и пыли. Его тело все ещё слегка подрагивало, но он взял себя в руки, собирая маску спокойствия обратно, кусочек за кусочком. Затем развернулся и пошел к выходу из расщелины.

***

Они не стали друзьями. По крайней мере, Юнги не был уверен, что это слово подходит для описания их отношений. Они просто... иногда встречались в человеческом мире. Это происходило нерегулярно, без предварительной договоренности. Юнги выполнял задание в каком-нибудь городе, задерживался на пару часов, шел на звук живой музыки и иногда видел там Намджуна. Они никогда не разговаривали. Но после, когда последние ноты затихали и музыканты расходились, Намджун подходил к нему. — Что ты думаешь об этом произведении? — мог спросить он. Или: — Скрипач на левом фланге ошибся в третьей части. Ты заметил? Юнги обычно отвечал односложно. Он не был разговорчив, и Намджуна, казалось, это устраивало. Они могли стоять в тишине несколько минут, а затем разойтись, не сказав больше ни слова.

***

Прошло время. Юнги не считал дни, годы, десятилетия. Единственным маркером были задания Гви-ма. Музыка. И редкие встречи с Намджуном. Всё изменилось в тот день, когда Гви-ма дал ему задание, которое Юнги не смог выполнить. — В ГОРОДЕ ПУСАН ЕСТЬ ЖЕНЩИНА. ЧХВЕ СУКЧА. ЕЙ СЕМЬДЕСЯТ ДВА ГОДА. ОНА РАСТИТ ВНУКА, КОТОРЫЙ ПОТЕРЯЛ РОДИТЕЛЕЙ В АВАРИИ. МАЛЬЧИКУ ДЕВЯТЬ. У НЕЕ НЕТ НИКОГО, КРОМЕ НЕГО. Юнги слушал, не поднимая головы. — Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНА УМЕРЛА. ОТЧАЯНИЕ, БОЛЕЗНЬ, БЕДНОСТЬ — МНЕ ВСЕ РАВНО. НО ОНА ДОЛЖНА УМЕРЕТЬ. А МАЛЬЧИК ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ ОДИН. ОДИН В МИРЕ, КОТОРЫЙ НЕ ЗАБОТИТСЯ О НЕМ. ОДИН, ОЗЛОБЛЕННЫЙ, ГОТОВЫЙ НА ВСЕ. Юнги поднял голову. — Зачем? Что-то в этом задании было неправильным. Глаза Гви-ма сверкнули. — ТЕБЕ НЕ НУЖНО ЗНАТЬ ЗАЧЕМ. ТВОЕ ДЕЛО — ПОДЧИНЯТЬСЯ. Юнги опустил голову. — Да, Владыка. Он вышел из тронного зала с тяжестью в груди. Юнги не хотел этого делать. Не потому, что он был добрым. Не потому, что он сочувствовал старухе и её внуку. Просто... он не хотел. Юнги потратил три дня, пытаясь заставить себя выполнить задание. Он следил за Чхве Сукчей из тени, изучал её привычки, распорядок дня. Он искал способы, которыми мог бы исполнить волю Гви-ма без лишней жестокости. Но каждый раз, когда он приближался к ней, когда видел, как она улыбается своему внуку, когда слышал, как она поет старую колыбельную, готовя ужин на кухне, что-то останавливало его. На четвертый день Юнги вернулся в Преисподнюю. — Я не могу. Пламя вокруг замерло, перестало пульсировать, превратившись в неподвижную стену багрового света. Глаза Владыки сузились. — НЕ МОЖЕШЬ? ИЛИ НЕ ХОЧЕШЬ? Юнги сглотнул. — Я не могу заставить себя, — ответил он честно. — Это не в моей природе. — ТЫ ДУМАЕШЬ, У ТЕБЯ ЕСТЬ ПРИРОДА, ОТЛИЧНАЯ ОТ ТОЙ, КОТОРУЮ Я ТЕБЕ ДАЛ? ТЫ ДУМАЕШЬ, ТЫ МОЖЕШЬ ВЫБИРАТЬ? Юнги молчал. Он знал, что любой ответ будет неправильным. — ТЫ ОТКАЗЫВАЕШЬСЯ ПОДЧИНЯТЬСЯ. А ЗА НЕПОВИНОВЕНИЕ ПОЛОЖЕНО НАКАЗАНИЕ. ПОМНИТСЯ, ТЫ НЕ ХОТЕЛ ЗНАТЬ СВОЁ ПРОШЛОЕ? Пламя вокруг взметнулось, и Юнги почувствовал, как его тело пронзает острая, жгучая боль. Картины прошлого проносились перед его глазами, сменяя друг друга. Музыкальная студия. Юнги сидит за пультом, в наушниках, пальцы летают над клавишами. Ноты танцуют перед глазами, превращаясь в мелодию, которая звучит в его голове уже несколько дней. Музыка — его жизнь, воздух, причина существовать. Юнги молод. Ему лет двадцать пять, может быть, двадцать восемь. Он выглядит иначе — человеческие черты мягче, чем его демоническая форма. Он пишет музыку для певцов, которые приходят в его студию, надеясь на хит. Он помогает им найти свой голос, свой стиль, свою душу. Он вкладывает в каждую песню частицу себя, и это наполняет его счастьем. Но есть тот, кто отравляет это счастье. Кан Шинсо. Глава развлекательной компании, в которой работает Юнги. Его начальник и мучитель. — Этот трек — дерьмо, Мин. Ты называешь это музыкой? — Аранжировка устарела. Что это, девяностые? Ты застрял в прошлом, Мин. Замечания касаемо выполняемой работы порой граничили с личными оскорблениями. Юнги старался не подпускать негатив Шинсо близко к сердцу, говорил себе, что мнение этого человека не имеет значения. Но обида и гнев копились внутри. Капля за каплей. День за днем. Год за годом. И вот однажды Шинсо убили. Он лежал на земле, прижав руки к животу, из которого сочилась кровь. Его лицо было бледным, глаза широко раскрытыми, полными ужаса и боли. Рядом валялся пустой бумажник — грабители забрали всё, что нашли. Юнги шел по улице домой после долгого дня в студии. Он услышал хрип, остановился, заглянул в переулок. И увидел Шинсо. — Помоги... — прохрипел Шинсо, протягивая к нему окровавленную руку. — Вызови... скорую... Юнги не пошевелился. Не достал телефон. Не позвал на помощь. Он смотрел, как кровь Шинсо растекается по асфальту, как его дыхание становится все более хриплым, как его глаза начинают стекленеть. И затем он развернулся и ушел. Пошел домой. Снял обувь. Принял душ. Лег спать. На следующий день он узнал, что Шинсо умер от потери крови. Если бы ему помогли вовремя, он мог бы выжить. Юнги почувствовал облегчение. Это было отвратительное, постыдное, неправильное чувство. Он знал это. Но не мог его подавить. Облегчение от того, что этот мудак, который годами отравлял ему жизнь, унижал его, оскорблял, наконец-то сдох, смешалось с чувством вины, которое не проходило даже когда он работал над музыкой. Ублюдок Шинсо заслужил это, — шептал внутренний голос. — Он сам виноват. Такие люди не должны жить. Они отравляют мир. Юнги пытался заглушить вину работой. Он писал музыку с утра до ночи, не спал, не ел. Через несколько дней его сбила машина. Перед смертью Юнги почему-то подумал о Шинсо. Не о родителях, которых не видел годами. Не о друзьях, которых у него почти не было. Не о незаконченных песнях, которые так и остались лежать на жестком диске. Я рад, что не вмешался, — заключил Юнги в последние секунды своей человеческой жизни. — Кан Шинсо заслужил такой жалкий конец. И я ни о чем не жалею.