i will come as the first snow

      Они были мечеными всего несколько дней, а Минхо уже знает, что это было лучшее решение в жизни. Шелушащаяся метка больше, чем постоянное напоминание об обязательствах, которыми они себя связали. Это окно в душу Джисона, к его чувствам, надеждам и боли. От этого желание Минхо делать его счастливым становится лишь крепче.       Он прислоняется к двери ванной, рассматривая стрижку, которую Джисон только что сделал себе, используя лишь зеркало, лезвие, гребень и пару опытных рук.       — Не могу поверить, что у тебя вышло так хорошо даже без второго зеркала, чтобы смотреть на затылок.       — Мама научил меня, как это делать. Он стриг нас всех, но у меня было семь лет для практики. Хочешь, чтобы я и тебе сделал?       — Черт возьми, да. Я так устал от того, что мои волосы постоянно лезут в глаза. Можешь сделать еще короче, чем себе?       Джисон широко улыбается и опасно взмахивает лезвием в воздухе в своем торжественном танце.       — Хорошо, жди здесь, я пойду за стулом.       Наблюдая за тем, как Джисон разделяет и стрижет его волосы, Минхо теряется в мыслях, что крутятся в его голове с тех самых пор, как они пометили друг друга. Мыслях о том, как он ненароком наткнулся на все то, чего когда-либо хотел, и чего, как он втайне считал, никогда у него не будет.       Джисон именно тот человек, о котором он мечтал с тех самых пор, как начал понимать механизмы желания. Мужчина без футболки из его подростковых грез, что вошел с заднего двора, чтобы обхватить рукой его талию и втянуть в поцелуй. Глубокий голос, что шептал ему на ухо в вымышленных сценариях, придуманных им, чтобы уснуть. Прелестная улыбка и сильные руки, о которых он всегда мечтал, чтобы они появились и дополнили его.       — О чем ты думаешь? — спрашивает Джисон, поднимая пряди волос с обеих сторон, чтобы убедиться, что они одной длины.       — Однажды, когда я представлю тебя Чану и Хенджину, ты можешь невзначай пройтись перед ними без рубашки?       Джисон издает смешок.       — Что это за запрос такой?       — Я просто… Ты такой горячий и я хочу похвастаться этим, ладно?       Он снова смеется, поднимает взгляд, чтобы осмотреть себя в зеркале, сжимая немного мышц на бицепсе двумя пальцами.       — Тогда им лучше прийти осенью, пока мое тело еще будет в такой форме благодаря сбору урожая и рубке дров, знаешь ли. Зимой мои руки не так впечатляют.       Минхо пожирает взглядом его отражение, прикусывая губу: широкая грудь, переходящая в узкую талию, изгиб его тазобедренных косточек, где низко сидят штаны, потому что Джисон слишком доверяет этой хлипкой резинке.       — Ох, милый, они впечатляют.       Их взгляды встречаются, и Джисон тянет его за волосы к своей груди, на его лице самоуверенная ухмылка, что немедленно заставляет член Минхо дернуться в штанах.       — Впечатляют тебя, потому что ты озабоченный. Думаешь, я не чувствую твоего желания?       Он не настолько наивен, чтобы надеяться, что они займутся этим снова прямо сейчас, даже не смотря на поддразнивания. Джисон только помылся от их самого последнего занятия сексом, и они ничего не делали в хижине в течение нескольких дней, не желая покидать гнездо надолго. Им есть, чем заняться. Он все же рычит и показывает зубы.       — Нет… — в шутку предупреждает Джисон. — Наши какашки загорятся, если мы не займемся ими.       Минхо срывается на смех.       — Ты так хорош в убийстве настроения.       — Спасибо, я старался. Что думаешь?       Минхо проводит руками по свежесрезанным прядям.       — Мне нравится, милый. Именно то, что я хотел.       Джисон улыбается, поворачивает его на стуле, чтобы украсть поцелуй.       — Может тогда оставишь стрижки на случай, когда придешь ко мне в гости? Мне понравилось тебя стричь, и я буду с нетерпением ждать…       — Что? — встревает Минхо, моргая на него. — Что ты имеешь в виду «когда придешь ко мне в гости»?       — Ты говорил… Ты пообещал навещать меня, когда уйдешь.       — Малыш, нет, — он поднимается, держа запястья Джисона в руках. — Я не покину тебя, что за хуйня.       — Нет?       — Нет! Ты моя пара, Джисон, мы принадлежим друг другу. Милый, я пометил всю территорию. Я думал… — он смотрит Джисону в глаза, сомнения впервые закрадываются в его голову. — Ты не хочешь, чтобы я жил здесь с тобой?       — Ты будешь жить здесь со мной? Ты останешься?       — Малыш, мы пара. Мое место там, где есть ты, мы — одно целое. Ты… ты понимаешь, что метки означают, верно?       Должно быть волнение отпечаталось на лице Минхо, потому что Джисон спешит поправить себя.       — Да! Я узнал от своих родителей, и из книжек тоже. Я чувствую это от наших меток, малыш. Я просто… Я не хотел предполагать.       — Ладно, послушай, — Минхо берет его лицо в ладони. — Я останусь с тобой навечно. Мы теперь семья, наша собственная маленькая стая. Все, что я делаю, теперь включает и тебя. Если я уйду по какой-то причине, я вернусь так скоро, как смогу. Я вернусь в наше гнездо, не просто в гости. Ты понимаешь?       Джисон кивает, глаза огромные.       — Семья, — повторяет он тихонько. — Наше гнездо. Наш дом.       — Да, малыш. Хорошо, — он притягивает Джисона для объятия.       — Мин?       — Хм?       — Мы можем вернуться обратно в гнездо, пожалуйста? Компост может подождать еще немного.              --              Сугроб именно той прекрасной высоты, чтобы расположиться позади согнутого тела Джисона, стянуть штаны по его стройным бедрам и отвесить шлепок, после которого остается красный след на его округлой ягодице.       Джисон скулит, рукой обхватывая собственный член не столько ради удовольствия, сколько для защиты его от соприкосновения с мерзлой землей. И это лишнее, потому что его кожа так сильно горит, что не оставляет снегу и шанса — тот тает вокруг него, мгновенно превращая его одежду в мокрый беспорядок.       То, что Минхо возбуждается от того, что его пара умеет управляться по дому, — не в новинку, но сегодня есть что-то особенное в Джисоне. Его запах слаще, кожа покраснела намного больше, чем обычно, его тело постоянно блестит от слоя пота. Удивительно, что Минхо потребовалось так много времени, чтобы понять.       — Входишь в течку, малыш, — говорит ему Минхо, одной рукой нажимая между лопатками Джисона, пока другая помогает направить член внутрь него. Скольжение легкое благодаря обильному количеству смазки, что Джисон прятал в штанах все утро.       Гортанные звуки говорят ему, что это будет быстро для обоих. Джисон почти кричит, пытается схватиться за снег, чтобы удержаться на ногах с каждым сильным толчком, что делает происходящее еще более скользким и опасным.       Проходит лишь несколько минут, прежде чем узел Минхо закрепляется внутри и Джисон сжимается вокруг него с громким стоном, когда они оба кончают, слишком напряженные, чтобы тянуть дольше, чем это требуется для размножения. И это все, о чем может думать Минхо, — размножение. Когти царапаюь его бедра, когда его отчаянный омега пытается прижать его ближе к себе в поисках того же.       Он приподнимает Джисона, спотыкаясь пятится, пока икры не ударяются о террасу, и они не падают: Минхо лежит на спине с сидящим на нем Джисоном, прижатом к его бедрам, который избавляется от свитера, чтобы посмотреть на место, где внутри него выпирает Минхо, и мычит блаженно.       — Хорошо, что у нас нет соседей, — произносит Минхо, когда воздух возвращается обратно в легкие.       — Крысеныш смотрит.       — Крысеныш? — он оглядывается, пока его взгляд не ловит знакомое мельтешение пушистого хвоста. Он вздыхает и кидает свитер в белку, из-за чего та бежит прямиком к деревьям. — Ты дал имя белке?       — Оно не новое. Я дал ему имя три года назад, ты просто никогда не спрашивал.       — Он был здесь три года?! Как ты терпишь… Разве называть его Крысенышем не слегка оскорбительно?       Джисон смеется, а затем тут же сожалеет об этом и громко стонет, когда от движения узел дергается внутри него.       — Он… хм, он выглядел как крысеныш, когда я нашел его еще малышом. Он был из помета не в сезон или вроде того. Нашел его совсем крохой, замерзшим.       — Ставлю на то, что он думает, что ты его мама. Уже говорил тебе, что вы похожи.       — Это очень странный разговор, чтобы вести его в таком положении, — говорит он, слегка посмеиваясь, опираясь на руки, чтобы начать двигать бедрами. — Я буду прекрасной мамой, не так ли альфа?       Минхо рычит, инстинктивно выпуская когти, готовясь снова наброситься на Джисона.       — Мин, пожалуйста, поторопись. Клянусь, если ты не поможешь мне снова кончить, я превращусь в пепел.              --              Много раз в своей жизни Минхо помогал омегам готовиться к их течке, но впервые ему разрешено оставаться так долго. Хотя то, что его выставляли за дверь, когда их течка на самом деле начиналась, и то, что ему никогда не позволялось видеть гнездо, ранило, это имело смысл. Даже если девочки чувствовали себя в безопасности рядом с ним, он оставался альфой и запах течки все еще мог спровоцировать его, поэтому он старался не расстраиваться.       Но это его пара, и отчасти это ощущается как особое событие. Он был занят на кухне, готовил и кипятил воду, чтобы они могли ее пить, проверяя, что у них есть все необходимые запасы, чтобы избежать необходимость часто покидать гнездо.       К этому моменту у Джисона должно было быть собранно достаточно материалов для гнезда, поэтому, когда Минхо наконец поворачивается и видит абсолютно голый ковер, это сбивает его с толку. Он стучит по двери в спальню, наблюдая снаружи, как Джисон сидит на их кровати, выглядя дерганым.       — Милый, почему гнездо все еще пустое? Тебе нужна помощь?       — Нет, я уже отнес все в подвал.       — Подвал?       Он кивает:       — Пойдем.       Подвалом оказывается люк в полу кладовой, так хорошо спрятанный, что Минхо не смог заметить его за все время его ежедневных визитов сюда. Лестница ведет их в комнату, в которой из-за отсутствия отопления куда прохладнее, чем в остальной части дома, но она, очевидно, хорошо изолированная и сухая. Она более грубая, чем очаровательный дом наверху, с суровыми на вид сероватыми стенами и полами. В мерцающем свете свечи она немного похожа на тюремную камеру.       В углу стоит кровать, заваленная вещами Джисона. Здесь его любимое одеяло, плюшевая игрушка, что обычно лежит на их кровати, пара книг, к которым он особенно привязан, музыкальная шкатулка, принадлежащая его отцу, а также множество вещей, которые пахнут Минхо.       — Ты будешь гнездиться здесь? Почему?       — Тут я всегда делаю гнездо. Мама тоже так делал. Стены и потолок толстые, запах не просочится. И комната закрывается изнутри.       Минхо тотчас понимает, что это именно то самое место, где Джисон прятался, когда они познакомились. Он проходит короткое расстояние до кровати и садится с рядом с Джисоном.       — Почему твой мама гнездился здесь, а не в доме?       — Так папа не мог добраться до него.       — Погоди, твой папа не присоединялся к маме во время течки?       Джисон трясет головой.       — Он уходил из дома, всякий раз, когда нужно было открыть люк — чтобы дать маме еду или что-то другое, что было ему нужно. Я был посредником, давал маме необходимое и спускался вниз, если он нуждался во мне.       — Они не говорили тебе почему?       — Папа говорил, что, если они будут проводить течку вместе, они оба слишком долго будут выбиты из колеи и, если что-то случится со мной, они не смогут это предотвратить, поэтому он держался подальше и приглядывал за нами.       — Так было всегда?       — С тех пор, как он построил эту часть дома, когда мне было где-то девять.       — А до этого, что они делали?       — Я думаю, они проводили течку вместе, потому что я помню, как они говорили о том, чтобы подарить мне маленького брата, когда я был намного младше.       Когда Минхо впервые появился здесь, он не чувствовал ни капли запаха Джисона за пределами хижины, до того, как рискнул войти. Вот почему Минхо уверен, что отец Джисона построил это место уже с учетом запаха своего омеги, так что причина существования этой тюремной камеры ему непонятна.       Может, все дело в том, что у них была одна комната и растущий ребенок, который вероятно мог увидеть вещи, которые не должен, может, была другая причина. Тем не менее, течка Джисона слишком близко, чтобы тратить время на обсуждение этого, сначала он должен выяснить более насущный вопрос.       — Итак, ты знаешь, что течка нужна для зачатия детей, да?       Джисон кивает.       — И ты хочешь от меня детей, не так ли?       — Хочу, — отвечает он со смущенной улыбкой на лице.       Минхо улыбается в ответ, его сердце стучит от волнения.       — Помнишь, что я говорил раньше? Что тебе теперь не нужно прятаться, потому что я здесь?       — Да.       — Это относится и к этому тоже. Я не буду заставлять тебя перемещаться, но ты можешь провести свою течку наверху, в том углу гостиной…       Джисон не ждет, пока он закончит говорить, — поднимает свои вещи с кровати, пытаясь удержать в руках. Минхо приходится сдержать смешок.       — Я помогу, — говорит он, поднимая несколько вещей.       — Не трогай, — Джисон спешит забрать вещи из его рук.       Минхо приподнимает бровь.       — Джисон, я буду в гнезде с тобой, в чем разница между тем, что я буду трогать это сейчас или позже?       Джисон останавливается, размышляет об этом, бросает взгляд на вещи, а затем на Минхо, затем кладет несколько вещей обратно в руки своей пары.       — Действительно. Но ты просто держи их, я разложу сам.       Минхо не может сдержать смех.       — Да, сэр.              --              Минхо знает, в глубине своего сознания, что он все еще лежит в гнезде, в их хижине. Он знает свое имя и имя своей пары, и что на дворе зима, и что он, вероятно, еще жив. Но это дневной свет? На кухне еще горит огонь или пот, что стекает по его шее и спине, — следствие жара, исходящего от Джисона?        Его мозг почти не осознает, где конечности, они существуют только там, где Джисон касается их — где его руки касаются бедер Минхо, когда Джисон скачет, принимая его внутрь своего тела, пока удовольствие не вызывает слезы, что обжигают его щеки, напоминая о давно охватившей его лихорадке.       — Альфа, — слышит он сквозь дымку, что абсолютно точно создана запахом Джисона, — да, альфа, пожалуйста.       Именно это дает ему понять, что Джисон кончает, — это и пульсация на шее, жжение от брачной метки, проникающее глубже кожи, и мучительное давление на узел, который дергается и болит внутри его пары, и струйка смазки, стекающая по ногам Джисона, пока тот плачет от полноты, всхлипывая и дрожа сверху Минхо.       Сила полученного удовольствия погружает Минхо в сон. В нем нет сновидений, но ощущение тела Джисона никогда не покидает его. Он просыпается от этого — от тепла прижатой к нему кожи, от густоты запаха, что почти душит его, от жажды собственного тела снова обладать своей парой.       Он переворачивает спящее тело Джисона и забирается на него, вонзая зубы в затылок как единственное предупреждение к пробуждению. Поскуливание от укуса превращается в приглушенный подушкой стон, когда Джисон принимает первые несколько толчков. Это не тяжело — он раскрытый и слишком мокрый в данный момент. Это просто приятно — ощущение как его нутро сжимается вокруг толщины, вводя Минхо в подобие безумства.       Джисон даже не успел ощутить боль от течки, пав жертвой страсти Минхо ещё до того, как начался первый спазм, и с тех пор был поглощен происходящим. Он не жалуется, не скучает по агонии одинокой течки, держа своего альфу рядом и постоянно привязанным к себе, позволяя своему запаху пропитывать воздух, пока их мысли не станут путанными, лишенными направления.       Они безрассудны, как подростки, не ведающие ничего лучшего. Еда остается нетронутой, и они пьют только когда их тела угрожают сдаться, а секс становится затруднительным. Они не покидают гнездо и пренебрегают болью в мышцах, пока глубокий, похожий на оцепенение сон не накрывает их в последний день.       Наконец способный снова мыслить, Минхо наблюдает, как Джисон открывает глаза и улыбается ему. Он улыбается в ответ и подносит руку к его щеке, борясь со жгучей болью в конечностях.       Шея и плечи Джисона черные и синие, его бедра покрыты царапинами от когтей Минхо, его губы обкусаны до крови, и он выглядит уставшим, но его улыбка ярко сияет.       — Нам нужно что-то поесть, — говорит он, при этом откидывая мокрые пряди с глаз Минхо.       — Да, надо, — Минхо тянется к запасу закусок, что они должны были съесть за прошедшие несколько дней, и берет пару печений, отдавая одно Джисону. — Я сделаю нам что-то вкусное, как только мои ноги прекратят трястись.       Джисон смеется над этим — самый восхитительный звук во всей вселенной Минхо. Он кладет руку на свой живот.       — Когда мы узнаем?       — Думаю, через пару месяцев.       — Месяцев? — его брови взлетают. — Мин, я не могу ждать месяцы.       Это заставляет Минхо рассмеяться.       — Может, твой запах поменяется раньше, может, до этого у тебя появятся какие-то признаки. Я не могу быть уверен, милый. Мы должны проявить терпение.       — Что, если я скажу, что уже чувствую это?       Минхо опускается, чтобы поцеловать его под пупком.       — Я поверю тебе, даже если это с медицинской точки зрения невозможно.       Он нежно хихикает, проводя рукой по волосам Минхо.       — Хорошо, альфа. Хорошо.              --              В течение двух недель после течки Джисона Минхо внимательно наблюдает за своей парой. Запечатлевая в памяти каждый момент полного надежды лица в зеркале, когда Джисон ищет признаки их успеха. Влюбляясь в него еще сильнее каждый раз, когда он нежно говорит с ребенком, который, как он думает, внутри него.       Минхо даже немного волнуется, что Джисон почувствует, если окажется, что они не беременны. Стоит ли ему подготовить его к горю? Даже если они здоровые и молодые, ждать его следующей течки или пробовать несколько лет подряд — не такая уж притянутая за уши идея, и Минхо знает, что это его обязанность — подготовить свою наивную пару к этому.       Но, честно говоря, если Джисон бредит, то и Минхо тоже. Он тоже думает, что у них получилось и что в следующем году в это время у него на руках будет их первый ребенок: с большими глазами и пухлыми щеками, такими же, как и у мамы.       Если он ошибся, если нужные признаки никогда не покажут себя или если беременность продлится недолго, он будет ответственным, он проговорит это с Джисоном, они разберутся с их разрушенными ожиданиями вместе, и Минхо станет той силой, в которой Джисон будет нуждаться. А пока он будет ждать и надеяться.              --              Он подмечает это где-то через неделю. То, как Джисон морщится и уворачивается, когда язык Минхо играет с его соском, было бы ничем не примечательно, если бы это не было одним из их любимых занятий во время прелюдий. Минхо вопросительно глядит на него.       — Мы можем пропустить это? Мне просто немного больно, даже моя футболка недавно натерла мне.       — Конечно, милый. Все нормально? — спрашивает он, приближаясь к ногам Джисона и оставляя поцелуи на его бедрах.       — Ага. Это, хм… очень хорошо, — отвечает Джисон, глубоко вздыхая, позволяя себе расслабиться на кровати.       Минхо зарывается носом в пахучую железу на внутренней поверхности его бедра, и тут нет сомнений. Джисону больно, а его запах изменился за ночь — не незаметно, не чуть-чуть, а значительно.       — Почему ты смеешься?       — Я не смеюсь. Я улыбаюсь.       — Не-а, это был смешок.       Тогда Минхо сдается, возвращается обратно, чтобы Джисон увидел счастье, льющееся из его глаз.       — Ты пахнешь так беременно.       — Правда? — он кивает, и Джисон улыбается в ответ. — Ты уверен?       — Мхм, то, что тебе так больно, также признак беременности.       — Да? — Джисон подпрыгивает от волнения, заставляя Минхо рассмеяться, когда он начинает ходить туда-сюда возле кровати. — У нас будет малыш. Конечно, у нас будет малыш.       — Куда ты? — спрашивает Минхо, наблюдая, как он выходит из комнаты.       К тому времени, как он натягивает свои штаны обратно и добирается до гостиной, Джисон сидит с блокнотом в руке в гнезде, которое они никогда не разбирают.       Он уже видел его прежде, этот дневник, который вел мама Джисона, и в нем есть как заметки о книгах, что он прочитал, так и размышления о беседах с отцом Джисона. Они уже читали вместе некоторые отрывки о первых моментах Джисона — его первом слове, первом шаге, дне, когда он научился контролировать своего волка и как они узнали, что он омега.       Минхо возвращается обратно в комнату, чтобы найти ручку в комоде, затем присоединяется к своей паре в гнезде и подает ее ему. Джисон озадаченно смотрит на него.       — Тебе стоит сказать ему. Напиши это, дай ему знать.              --              Жаркий сезон ударяет по ним так же сильно, как и до этого холодный. Они чаще наслаждаются временем снаружи в такую погоду, хотя работы по хозяйству тоже хватает. Кто бы мог подумать, что ухаживать за садом может быть так сложно.       Также здорово, что появляется больше живности, благодаря чему это место кажется более живым. И Минхо становится свидетелем связи Джисона с жизнью, что окружает их, его дружбы с птицами и узнавания маленьких животных, которые посещают их.       В этот самый момент Крысеныш взгромоздился на небольшом бугорке живота Джисона, укладывая разнообразные семена и мелкую еду прямо под его грудью.       — Он знает, что я беременный, он заботится обо мне.       — Либо так, либо он думает, что ты дерево.       Джисон смеется, от этого движения вся еда белки оказывается на полу.       — Ох, прости. Я подниму, я подниму, — он спешит все поднять, чтобы заглушить звуки, издаваемые встревоженным грызуном.       Минхо игриво закатывает глаза и делает глоток алкоголя, что он обнаружил в кладовой несколько недель назад, — Джисон понятия не имеет, что это за бутылки, и никогда не удосуживался проверить.       — Мин, ты выпал.       — А? — он обеспокоенно смотрит на Джисона. — Прости, милый, я просто устал от всей этой уборки граблями и обработки почвы.       — Ты волнуешься о чем-то и не знаешь, как сказать мне об этом.       Скрывать что-то друг от друга всегда оказывается ошибкой, сейчас они знают друг друга слишком хорошо. Он садится прямо, кладет руку на живот Джисона.       — Я просто… не знаю, правильное ли сейчас время, чтобы говорить о том, что у меня на уме.       — Ты собираешься бросить меня?       — Что? Нет, конечно нет.       Джисон улыбается:       — Я знал это, просто хотел прояснить. Моя реакция на то, что ты хочешь сказать, изменится, если ты скажешь это позже?       — Не уверен, что изменится, нет.       — Тогда просто скажи мне. Ненавижу видеть, как ты волнуешься в одиночестве, из-за этого я чувствую, будто отдален от тебя. Что у тебя на уме?       Минхо делает глубокий вдох. Он прав, сокрытие этого от Джисона заставляет его чувствовать себя изолированным и лишает его части того спокойствия, которым он так наслаждается.       — Это насчет твоих родителей.       — Что насчет моих родителей?       — Почему они никогда не возвращались за тобой?       Джисон едва сдерживает слезы, ему требуется мгновение, чтобы подобрать слова:       — Может, маме слишком опасно возвращаться, может, слишком опасно, чтобы папа оставил его одного надолго, чтобы прийти.       — Так ты не веришь, что они нашли безопасную деревню, как хотели?       — Может, и нашли, может, они просто счастливо живут там.       — И они просто оставили тебя здесь? — он не пытается быть злым, но ему нужно знать, увидит ли Джисон это так же, как и он, если хоть на секунду позволит себе подумать об этом не через призму своего детского «я».       — Они знают, что я находчивый, они хорошо меня обучили.       — Именно, милый. Они обучили тебя так хорошо, с огромной любовью. Они обучили тебя, как учат только преданные, любящие родители. Не как родители, которые просто бросили двенадцатилетнего ребенка.       Джисон не произносит ничего, просто держит свою голову опущенной и смотрит на свой живот.       — Сначала я запутался, учитывая все то, чему они не научили тебя, потому что ты знаешь так много, но так мало. Впрочем, это имеет смысл, если подумать, что они не закончили обучение, когда ушли. Понимаешь, они не учили тебя о сексе, потому что думали, что будут с тобой в день твоего представления.       Видеть, как Джисон плачет, разбивает сердце Минхо. Рыдания сотрясают его маленькое тело, когда он слышит то, что уже, вероятно, знает, но отказывается признавать.       — Малыш, твои родители покинули тебя не потому, что просто хотели этого, что-то заставило их. Я даже представить себе не могу, насколько больно им было бросить тебя, но, должно быть, это был единственный способ сохранить тебе жизнь.       Тишина затягивается, пока Джисон продолжает смотреть вниз, тихонько позволяя слезам литься и продолжая слушать.       — Ты говорил, что что-то поменялось, когда твой отец построил ту комнату внизу, и я думаю… Это было десять лет назад, как раз, когда земля за рекой стала территорией клана Чхве. Твой папа тщательно прятал твоего маму от кого-то, и, скорее всего, от них. Возможно, клан знал о них, но не знал про тебя.       — Как… как ты думаешь, что с ними произошло? — не поднимая головы, спрашивает он слабым и угрюмым голосом.       — Думаю, они убежали, сделали так, чтобы их след можно было отследить.       — Думаешь, их поймали?       — Семь лет — это очень долгий срок…       — Мин, — Джисон поднимает голову чтобы взглянуть на Минхо, — думаешь, их убили?       Минхо не хочет, чтобы он страдал, не хочет, чтобы эти глаза наполнялись слезами от такой сильной боли, но он также не может лгать. Он кивает, с трудом сглатывая комок в горле.       Джисон ломается, взгляд мечется по хижине, вверх-вниз по стенам, что создал его отец. ,      — С того дня, как они ушли, их больше не было в живых, не так ли? — спрашивает он слабым голосом, что едва ли доносится до ушей Минхо. — Из-за меня, ради моей защиты.       — Милый, все не так, — он обхватывает челюсть Джисона с обеих сторон, осторожно сводя их лицом к лицу. — Хочу, чтобы ты подумал о нашем малыше. Ты бы захотел сделать то же самое для нашего ребенка, верно? Без колебания. Они сделали то, что хотели сделать. Они хотели, чтобы ты жил.       Лицо Джисона искажается от плача, он задыхается и кашляет сквозь слезы. Минхо тянет его к своей груди, крепко держит за плечи. Они остаются в таком положении, пока Джисон не успокаивается и просто молча прижимается к Минхо.       — Ничего, если я уйду поохотиться? — внезапно спрашивает Джисон.       "Сейчас?" — думает Минхо, но не произносит это вслух. Джисон привык, что у него есть личное пространство, а Минхо тот, кто вторгается в него, поэтому он понимает.       — Конечно, милый. Позовешь, если тебе понадобится помощь?       — Да, — его лицо все еще покрыто слезами, когда он целует Минхо и поднимается. — Спасибо, что поговорил со мной. Я люблю тебя.       Он вытирает лицо рукой, перевоплощается и убегает, не оглядываясь назад.              --              Джисон придерживается территории Минхо, и тот чувствует его присутствие всю ночь; в течение нескольких часов он бегает на безопасной территории, истощает энергию, что, должно быть, заставляет его запутавшийся разум лихорадочно работать.       Минхо решает лечь в спальне, оставляя гнездо пустым на случай, если Джисону понадобится утешение и при этом он по-прежнему будет хотеть побыть один. Не то чтобы он вообще спит, мечась и ворочаясь часами, ненавидя себя за ту боль, что он причинил своей паре, даже если она была неизбежна.       Когда Джисон возвращается обратно в хижину, сквозь окно льется свет. Он не пахнет кровью какой-то добычи, и они оба знают, что он ушел не для охоты.       Дверь в комнату медленно открывается, и Джисон просовывает голову внутрь. Его лицо уже менее опухшее, слезы полностью испарились. Минхо приподнимает одеяло, и Джисон тихонько приближается, прижимаясь к его груди.       Он пахнет потом и землей, и лишь слабой ноткой его сладкого запаха, что возвращается к нему после того, как он, должно быть, окунулся в реку.       — Думаешь, нам опасно продолжать жить здесь?       — Я не вижу причин так думать, но еще мне кажется, что родители хотели бы, чтобы ты увидел мир. Они никогда не планировали держать тебя здесь до конца жизни, верно?       Джисон качает головой.       — Не хочу, чтобы наш ребенок тоже прятался здесь вечно. Я хочу, чтобы он знал больше, чем я, хочу, чтобы у него было нечто большее, чем только мы.       Минхо улыбается ему.       — Я тоже этого хочу. Мы всегда можем уйти к Чану, нам там будут рады, он помог бы нас защитить.       В этот раз Джисон кивает.       — Когда?       — Когда родится малыш, после того как он станет достаточно крепким, чтобы выдержать путешествие. Нам не нужно спешить. Я не хочу спешить.       Джисон будет страдать, если они покинут гнездо сейчас, от этого он может даже заболеть. Оставить эту хижину и так будет тяжело, Минхо никогда бы не заставил его сделать это в середине беременности.       Слезы снова наворачиваются на глаза Джисона.       — Спасибо. Я имею в виду, что поговорил со мной, и что дал мне время.       Минхо обнимает его, прижимая его прелестное лицо к изгибу своей шеи, держа его так крепко, как только может.       — Я люблю тебя, вас обоих.              --              Родители Джисона, должно быть, умерли много лет назад, но Джисон только сейчас оплакивает их потерю. Справляться с их отсутствием он научился, еще будучи ребенком, но именно смерть надежды заставляет его скорбеть в последующие месяцы.        Минхо благодарен, что он может быть рядом, что Джисону не нужно проходить через это одному, без кого-то, кто мог бы обнимать его бесчисленными ночами, когда он плачет по единственным людям, которые до недавнего времени были всем, что он знал о себе.       Когда кто-то умирает, он обычно оставляет после себя острую, внезапную пустоту: вещи, которыми больше не пользуются; места, что больше не занимаются; еда, которую больше не готовят; разговоры, которых больше нет. Но в жизни Джисона все не так, как у других, поэтому, когда его родители умерли, жизнь, что они оставили, каким-то образом снова расцвела в этой хижине.       Он вынес рисунки, над которыми работал его мать; мелодии, которые не успел дописать его отец; проекты, что они закончили вместе и хранили для времени, когда уйдут из хижины. И он пригласил Минхо пересмотреть их вместе : закончить рисунки, что он надеялся увидеть законченными, сочинить текст для незаконченных мелодий и позволить Минхо спеть их для него.       Конечно, перемены произошли в Джисоне, не в его родителях, но, казалось, будто они стали более живыми теперь, когда Джисон больше не ждал возвращения их призраков.       — Это мой мама надевал на их последнее выступление. Он уже был беременным, просто, знаешь, не настолько беременный, как я сейчас, — рассказывает ему Джисон, одергивая полы изысканного, белого пиджака, слишком узкого в некоторых местах, в том числе на животе.       — Погоди, они выступали вместе после того, как забеременели?       — Мхм, до того, как мама не смог больше прятать живот.       — Воу, ты знаешь где это было?       — Я думаю везде, где требовались артисты. Мама прятал свой запах и прикидывался альфой, но затем прекратил, потому что, ну, альфы не беременеют.       Минхо знал, что его родители были музыкантами и что они выступали вместе, просто он полагал, что выступления всегда проходили в месте, где мама Джисона работал и жил до их знакомства. Джисон называл его «заведением», но Минхо прекрасно понимал, что это, вероятно, был один из известных борделей в регионе.       — Папа выступал еще много лет после того, как я родился. Когда-то это было моей мечтой — выступать как он. Я бы надевал их изысканную одежду и пел бы для них, писал бы собственные тексты и все такое, — он звучит мечтательно — так же, как когда делится дорогими сердцу воспоминаниями. — Он уходил выступать довольно часто и поначалу возвращался с продуктами и подарками для меня.       — Пока тебе не исполнилось девять?       Джисон грустно улыбается, опускает взгляд на несколько пуговиц, которые ему удалось застегнуть, аккуратно расстегивая их, чтобы раздеться.       — Ага, до тех пор, пока не стало слишком опасно… Я не знаю, как не понял это раньше.       Минхо приподнимается на кровати, чтобы помочь ему, расстегивая те пуговицы, с которыми у него возникают трудности, и целует обнаженный живот.       — Они не хотели, чтобы ты заметил это. Что хорошего в том, чтобы ты жил с чувством надвигающейся беды?       Джисон выдыхает небольшой смешок и проводит рукой по волосам Минхо, который положил свою щеку прямо на его живот.       — Знаю… Ох?       У Минхо отвисает челюсть, и он поднимает взгляд на Джисона с, должно быть, самым нелепым выражением лица, судя по тому, как губы Джисона складываются в сердечко, а в уголках глаз появляются морщинки от нежного смеха.       Их малыш толкнулся. Прямо ему в щеку.       Джисон говорил ему, что такое уже происходило, но ему никогда не везло быть рядом в такие моменты.       И тогда, под ладонью Минхо, он снова пинается. И в третий раз для верности.       Минхо улыбается, и нелепая маленькая слезинка стекает вниз, щекоча его лицо, в то время, как он целует то место, где только что произошло движение.       — Привет, мой малыш.              --       Минхо смиряется с тем, что он просто медленный волк. Он не только несколько раз терпел неудачу в попытках поймать ту белку, но теперь еще и в буквальном смысле глотает пыль, поднимаемую Джисоном, когда они бегут к реке.       Ну, отчасти это может быть связано с тем, насколько Минхо нравится видеть его таким счастливым, особенно учитывая, какими тяжелыми для него были последние несколько месяцев: он оплакивал своих родителей и начинал прощаться с единственным домом, который у него был.       Эта мелочь — настоящая молния, которая мчится сквозь траву и редкие деревья, разворачивается, чтобы побегать кругами вокруг Минхо, словно это самое веселое, что он делал в своей жизни.       Он ныряет прямо в реку, и Минхо догоняет его не меньше, чем через минуту. К тому времени, как Минхо бросается в воду, Джисон уже в человеческой форме, готовый обнять его за мощную шею и уткнуться лицом в мех.       Минхо перевоплощается, чтобы обнять его в ответ, чувствуя, как малыш пинается о его живот, когда он наклоняется за поцелуем. Он пользуется тем, что Джисон поддается объятиям, чтобы окунуть его в воду, избегая последовавших за этим пинков и ударов.       — Сука, — дразнит Джисон, вытирая глаза от воды.       — Сони! Я думал, что ты не выражаешься так.       — Ну, я теперь взрослый, да? Скоро у меня будет свой собственный ребенок. И ты действительно немного сука.       Минхо смеется, еще раз плещет водой ему в лицо.       — Ты собираешься и в плаванье меня тоже унизить, если мы устроим гонку до тому камню?       — Я не особо хорош в плаванье, но я постараюсь.       — Ну же, я не сказал «старт», — стонет Минхо и спешит поймать свою пару, который быстро увеличивает дистанцию между ними.       Даже несколько дней палящего солнца не сделали реку теплее, и холодная вода заставляет кожу Минхо покрыться мурашками, но ему все равно, особенно когда Джисон раздвигает ноги и бросает взгляд, полный чистой похоти, от которого кровь бежит и бурлит внутри вен.       Минхо пробирается сквозь воду, погруженный в нее по самый нос, наблюдая, как Джисон раскрывает себя пальцами на каменном островке. Он не торопится, просто наслаждаясь зрелищем, завороженный. Золотая кожа Джисона блестит на солнце, а смазка сверкает между его ног, окрашивая камень в темно-серый. Пустая трата, решает Минхо.       Он отталкивается, используя локти, и тянет Джисона ближе за ноги, пока его задница не оказывается прямо напротив лица Минхо, и он заменяет пальцы своим ртом.       Джисон стонет, зарываясь покрытой смазкой рукой в волосы Минхо и тянет его еще ближе.       — Альфа…       Он такой вкусный, такой приятный на вкус. Запах его беременности превратился во вкус, к которому, как боится Минхо, он уже пристрастился.       — Малыш, я хочу большего. Ты мне нужен, — произносит Джисон глубоким голосом, таким, которым пользуется, когда теряет контроль, нуждающийся и отчаянный.       В последнее время он делает так — часто и нетерпеливо выпрашивает внимание Минхо, всегда полностью мокрый и податливый. Это похоже на сон. И Минхо более чем счастлив потакать ему, и при первом признаке возбуждения в запахе пускать на него слюни, всегда изнывая от нужды быть в нем.       Джисон сползает вниз и переворачивается так, чтобы спиной прижаться к Минхо. Он наклоняется вперед, опираясь на валун, на котором лежал, поднимая колено, пока задница не оказывается на нужном уровне, чтобы Минхо мог его взять.       Минхо заключает его тело в кольцо из рук и кладет ладони на низ живота, словно берет на себя вес ребенка.       — Вот так будет удобнее, милый?       — Ага, просто… пожалуйста, трахни меня.       Из горла Минхо вырывается низкий стон.       — Да…       Он входит в него сразу же, обнажая зубы от ощущения, как тугая дырочка засасывает его и лихорадочно сжимается вокруг длины.       При каждом толчке бедер Минхо руки Джисона трясутся, и ему вскоре приходится опереться на предплечья вместо ладоней. Новая поза меняет угол, под которым Минхо проникает в него, и они оба стонут от обостренного ощущения.       Минхо старался быть нежным, трахать Джисона медленно, чтобы не навредить, но это сложно, когда он видит его согнутым вот так; когда ему приходится наблюдать, как из Джисона хлещет смазка, а его собственный член с такой легкостью исчезает внутри.       Он почти бессознательно скользит руками к бедру Джисона, притягивая его чуть ближе и немного повыше. Его толчки становятся резче с каждой секундой, бедра встречаются на полпути, когда он тянет Джисона назад каждый раз, как толкается вперед.       Стоны Джисона прерываются с каждым погружением, поток ахов заканчивается длинным, глубоким вскриком с именем Минхо.       Тело Минхо горит, пот на коже не помогает охладиться, то же самое относится и к воде, в которую погружены его ноги. Его узел уже формируется, он чувствует, как он скользит по стенкам Джисона, но еще не зацепляется.       Джисон кричит, его костяшки белеют, когда он хватается за камень под собой.       — Господи, Минхо… блять…       Его дырочка такая тугая, что крошечная мысль о том, что она физически не может принять его узел, мелькает в голове Минхо, но он не успевает остановиться прежде, чем узел полностью раздувается и закрепляется внутри.       Джисон громко скулит, кусает собственную руку в отчаянии и кричит сквозь зубы и кожу. Минхо рычит, когда наполняет его, ногти впиваются в тазовые косточки с такой силой, что остаются синяки.       Сила оргазма почти сводит его с ума, и он изо всех сил старается не двигаться, чтобы не навредить своей паре. Трясущиеся ноги Джисона разъезжаются на скользкой поверхности, и Минхо сердито рычит, прижимая их нижние части тела еще ближе.       — Я не… не уйду, альфа. Мы… мы сцеплены, малыш, — убеждает Джисон, голос не более чем слабый всхлип.       Минхо согласно мычит, все еще не способный отпустить кожу Джисона из когтей или ответить, не срываясь на рычание.       — Он такой огромный сегодня, Мин. Ты… ты разорвешь меня пополам.       Рык, который он издает, громкий, глубокий и пугающий. Он чувствует, как Джисон вздрагивает под ним.       — Джисон, — заставляет он себя сказать, — когда узел сойдет…       Проходит несколько мгновений тишины, за которые Минхо пытается собраться с мыслями.       — Минхо?       Минхо оскаливается в предупреждении и издает рокочущий грудной звук.       — Я хочу, чтобы ты побежал домой, и я хочу, чтобы ты принял решение.       В этот раз Джисон молчит, ожидая, когда Минхо возьмет себя в руки и продолжит.       — Если ты не хочешь, чтобы я воспользовался тобой в свой гон, закройся в нашей комнате. Тогда я сразу спущусь в подвал, а ты оставишь меня там, пока все не закончится. Ладно?       Джисон кивает.       — Если ты хочешь разделить со мной гон, тогда просто жди меня там.       — Я хочу быть с тобой, Мин. Я хочу помочь тебе с гоном…       Минхо стонет, член пульсирует внутри Джисона.       — Делай то, что я сказал тебе. Легче уже не будет, и я могу навредить тебе.       Джисон скулит, когда давление внутри него уменьшается, медленно спадающий узел освобождается от хватки его тела. Он многократно сжимается, когда Минхо выходит.       — Беги.              --              Он даже не смотрит, как волк Джисона мчится вдалеке, зная, что погонится за ним. Вместо этого взгляд прикован к беспорядоку, что оставиленному его парой, а голова кружится от запаха смазки и спермы, еще не смытых рекой.       Минхо не ожидал такого. Жизнь была слишком насыщенной, слишком в новинку. Он потерял счет времени. Ему стоило прочесть знаки, что Джисон послал ему: ненасытное вожделение, зависимость, нужда.       Он идет домой так спокойно, как позволяет ему тело, желая дать Джисону время подумать, даже если он знает его достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что дверь спальни будет открыта и эти большие глаза будут блестеть в тот момент, когда он зайдет в их дом.       Жаркая погода усугубляет состояние его лихорадочного тела, сочетаясь с тем, как жар просачивается в поры и затуманивает зрение, пока глаза не начинают гореть. Не то чтобы ему нужно видеть, поскольку лишь один запах Джисона может повести его на край света.       Он начинает пускать слюни в тот момент, как замечает хижину, зная, что погрузится в запах своего омеги, как только ступит внутрь. Он разминает руки и пальцы, когти впиваются в ладони, когда он пытается удержаться от того, чтобы пробежать оставшееся расстояние.       Он ухмыляется от вида приоткрытой входной двери. Джисону всегда нравилось быть прямолинейным.       Его пара ждет его в спальне, сидя на краю их кровати лицом к двери. Его ноги широко раздвинуты, пятки упираются в каркас, колени подняты так высоко, насколько это возможно.       Между Минхо и тем, что он хочет, нет ни единого препятствия. Это воспламеняет что-то внутри него: то, как Джисон смотрит на него, решимость в его глазах, интерес, необузданное желание.       Брачные циклы нужны для размножения, или так ему говорили. Но тело Минхо никогда не подчинялось этому правилу. В гон он всегда жаждал мужчину — что в его картине жизни означало альфу — кого-то, кого он не мог оплодотворить, даже если вся его сущность кричала об этом.       Джисон уже беременный, и все же глупое тело Минхо страстно желает его — взять его, использовать его, сломать его. Трахнуть, пока эти глаза не наполняться слезами, а воздух —мольбами о пощаде, пока Джисон не превратится под ним в куклу и каждый кусочек его тела не будет принадлежать Минхо.       Это порочно и отвратительно, и Минхо так сильно этого хочет.       Он принимает приглашение, размещаясь между ногами Джисона и незамедлительно толкаясь в его тело. Сперма внутри хлюпает и скользит по члену, теплая и липкая, смешанная со смазкой в опьяняющем всплеске запахов, что заставляет их обоих громко застонать.       Минхо сжимает в кулаке подсыхающие волосы Джисона, вынуждая их встретиться на полпути ради поцелуя, хотя, по сути, он просто впивается зубами в нижнюю губу Джисона, прокусывая ее до крови. Джисон тихо вскрикивает, пытается отстраниться, но Минхо безжалостен, кусает сильнее и посасывает кровоточащую губу.       Он ведет язіком по челюсти Джисона, затем вниз по шее, к запаховой железе на стыке плеча, по другую сторону от брачной метки. Он яростно ее сосет, пуская слюни, пока Джисон не начинает скулить.       Джисон знает, что лучше не пытаться снова отстраниться, и терпит это, обхватывая руками плечи Минхо и пряча лицо в изгибе его шеи.       Минхо наслаждается этим — тем, как тело Джисона показывает, насколько он доверяет Минхо, как омега ищет защиту в его запахе и тепле.       Он обхватывает нижнюю часть бедер Джисона, чтобы удержать их неподвижными, в противовес движениям собственных бедер, и продолжает вытаскивать член почти полностью, а затем толкаться по самое основание.       — Так глубоко, Мин… — низко произносит Джисон ему в ухо, уже звуча растраханным.       Минхо стонет в ответ, толкаясь еще жестче, выбивая всхлипы из Джисона. Он намеренно сильно вгоняет когти в кожу Джисона, почти пронзая ее.       — Я сдерживаю себя насколько могу, дорогой. Не хочу сделать тебе больно.       Джисон скулит, и слова Минхо словно пробуждают его. Он качает бедрами, чтобы член вошел поглубже, и слизывает кровь, что продолжает непрерывно стекать с губы.       — Думаю, я хочу, чтобы ты сделал мне немного больно… Лишь в этот раз. Пожалуйста.       Минхо рычит от его слов, прижимая туловище Джисона к матрасу так неожиданно, что у того перехватывает дыхание. Он отпускает ноги Джисона, чтобы положить обе руки ему на плечо, пригвождая его, при этом он трахает его, пока кровать под ними не начинает двигаться, громко ударяясь о стенку.       Его узел начинает формироваться, намного больше в период гона, нежели привык Джисон. Он входит и выходит с непристойными влажными звуками, которые не заглушают даже гортанные хрипы Джисона.       Минхо смотрит на него как в тумане: его глаза закатились, голова свисает с кровати, слюна скатывается с уголка его губ, а стоны вырываются, словно разум уже не в состоянии остановить их.       Тело Джисона великолепно, беспомощно лежащее для того, чтобы Минхо его брал, грудь тяжело вздымается с каждым толчком. Железа на его шее горит фиолетовым и черным, заставляя Минхо скучать по его вкусу, жаждать его запаха.       Он погружает зубы в железу чуть ниже левой грудной мышцы Джисона, заставляя его вздрогнуть и вскрикнуть. Эта железа не брачная, а родительская. Для того, чтобы щенок узнал мать, чтобы между ними возникла связь. Но Минхо тоже хочет ее себе, хочет, чтобы каждая пахучая железа на теле Джисона принадлежала ему. Поэтому он впивается, разрывает кожу и слизывает смесь сладости и меди, обезболивая укус языком, в то время как его пара хнычет и цепляется за него.       — Альфа…       Он позволяет Джисону втянуть его в поцелуй. На этот раз в настоящий поцелуй, медленный, предназначенный для того, чтобы успокоить его. Лицо Минхо настолько горячее, что даже теплый язык Джисона ощущается прохладным, когда он слизывает с него испарину. Воздух, что попадает на оставшуюся слюну, — облегчение, хотя это каким-то образом заставляет его лихорадить еще сильнее.       Минхо снова опускается к его груди, в этот раз рука Джисона прижимает его туда, куда он хочет, и помогает взять сосок приоткрытыми губами. Джисон громко стонет, когда Минхо начинает его сосать, взяв в рот большую часть его груди.       Минхо тоже стонет, когда чувствует, как Джисон кончает ему на живот, его нетронутый член дергается, пока дырочка сжимается вокруг члена Минхо.       Всего этого достаточно, чтобы узел наконец сформировался и зацепился внутри, затем Минхо изливается в него, кончая настолько сильно, что у него белеет в глазах, а челюсти сжимаются вокруг соска. Он влажно стонет, слюнявя грудь Джисона, ногти оставляют следы на его плечах, пока не заканчивается, кажется, самый долгий оргазм в его жизни.       Он ослабляет хватку зубов, довольным тем, что не нанес серьезного вреда теперь уже очень красному соску. Его взгляд устремляется к лицу Джисона с безмолвным вопросом, поскольку его мозг все еще далек от способности составлять предложения.       — Я в порядке, малыш, — спокойно отвечает Джисон, подтверждая слова улыбкой. — Мне тоже было хорошо.              --              Гон Минхо непродолжительный — не больше суток, когда он на Джисоне и внутри него, издеваясь над его пахучими железами как ему вздумается. Намного короче, чем гон без пары, что он проводил в прошлом, когда его одинокая жажда могла длиться до половины недели и изматывала, пока ему не становилось плохо.       Джисон развлекается, с легкостью адаптируясь под более агрессивные нужды Минхо и кончая каждый раз, когда внутри него раздувается узел. В конце концов он даже стал легкомысленным, дойдя до того, что принес зеркало из ванны, чтобы осмотреть каждую метку, что его альфа оставил на его теле.       Минхо трудно сказать, что нравится ему больше — парный гон или течка Джисона. Может течка, поскольку она длится дольше, однако ему нравится держать все под контролем и подчинять Джисона, как во время гона, что ему не доступно, когда запах течки затуманивает все его чувства. Он задается вопросом, что будет, когда их циклы совпадут, — может, он вознесется на небеса. Он не может этого дождаться.              --              Подготовка к зиме почему-то оказывается даже сложнее, чем выживание летом. Это их последний шанс поохотиться и запастись мясом, а также последние дни, когда они должны позаботиться о том, чтобы дрова были нарублены и хорошо хранились в холодное время года. И поскольку Джисон слишком большой и уставший, чтобы делать что-либо из этого, Минхо работает за двоих и всерьез задается вопросом, как его пара выживал все эти семь лет.       Джисон делает все, что в его силах, чтобы помочь: вычищает и подготавливает мясо, сушит, маринует, убирает на хранение, солит, готовит. Это много, и Минхо очень хотел бы, чтобы ему не приходилось этим заниматься, но каждый вечер, когда он пытается сделать это сам, он тоже совершенно выматывается, и они оба в конце концов ложатся спать.       Для него это был еще один загруженный день. Добыча в этой местности теперь слишком хорошо чувствует присутствие Минхо и не ослабляет бдительности, поэтому, отказавшись от охоты на сегодня, он решает заняться кое-какими ремонтными работами, которые необходимо доделать в хижине. Оказывается, как бы впечатляюще не выглядела хижина, то, что ее строил и содержал пианист, делает ее не самым надежным строением.       Когда его тела касается горячая вода, это ощущается как волшебство, и он остается в ванне, пока Джисон не убирает волосы с его глаз, будя его к ужину.       — Знаешь, приготовления к зиме уже можно закончить. Нам хватит того, что есть, — говорит ему Джисон со своей стороны стола, ковыряясь в обжаренных овощах, что все еще были на тарелке.       Минхо морщит лицо в сомнении.       — Мы съели большую часть твоих запасов прошлой зимой, и я не хочу, чтобы это снова случилось, когда ты начнешь кормить грудью.       — Мы съели их лишь потому, что я припасал их для одного человека. Я не ожидал, что случайный альфа вломится в мой дом и все съест мое мясо, — дразнит он.       — Тч.       — Ну же, у нас всего достаточно, Мин. Я устал проводить дни в одиночестве и видеть, как ты так много работаешь. Кроме того, мы не планировали здесь больше оставаться, поэтому мы можем расходовать все сухие ингредиенты, что у нас есть. Мы можем съесть так много тортов, что наш маленький Шин будет кататься по полу, словно шар, от того, каким жирным будет мое молоко.       На это Минхо улыбается, упоминание имени, что они выбрали, согревает его грудь и превращает его в лужу.       — Я прекращу, милый. Если ты говоришь, что нам достаточно, значит, достаточно.       Счастливый Джисон чуть не выпрыгивает с кресла прямо в его руки.       — Тогда у меня есть для тебя подарок, — он бежит в гнездо и возвращается со сложенной горой пряжи. — Надеюсь, тебе понравится.       Это свитер, что он обещал сделать для Минхо. Светло-серый с маленьким красным сердцем на левой стороне груди.       — Тебе нравится? Я закончил его сегодня. Я всегда могу поменять что-то, если захочешь, или переделать его…       — Мне нравится. Он прекрасен.       — Правда?       — Конечно. Все, что ты делаешь, — прекрасно, но это даже лучше, чем обычно. Он великолепен, — он не врет, лишь по текстуре и деталям на нем Минхо с легкостью может сказать, что Джисон работал над ним очень долгое время, пряча свитер от него, чтобы не испортить сюрприз. — Теперь я могу прекратить воровать твои.       — Нет, ты должен продолжать воровать мои. Иначе я буду воровать этот свитер у тебя. Ты хочешь, чтобы я носил свитер, что пахнет как я? Я не могу оставаться настолько незащищенным. Не-а.       Минхо смеется.       — Незащищенным? Все в этом гнезде пахнет мной, тебе есть из чего выбрать.       — Как, думаешь, мне это удается? Нужно поддерживать свежесть, — он начинает тянуть Минхо за руку. — А теперь прекрати спорить со мной, Шин начинает тревожиться, а я только поел. Спой для своей семьи, прежде чем меня стошнит.       Минхо игриво закатывает глаза.       — Да, сэр. Все, что скажешь, сэр, — он притягивает Джисона к своей груди, прежде чем его полностью затащат в гнездо, и целует за ухом, заставляя его захихикать. — Спасибо, милый.              --              В этот раз зима будет не такой долгой и лютой. Годовщина того, как Минхо нашел эту хижину, наступила и прошла с месяц назад, и лишь сегодня первый снег снова ложится на землю.       И это прекрасно, что так получилось, потому что схватки Джисона начались рано утром, когда солнце только показалось на небе. Их малыш родится в начале сезона, что сблизил его родителей, и это навсегда запечтлится в сердце Минхо, как сезон, что изменил его жизнь.       Рядом с Минхо, который слишком взволнован, чтобы закрыть глаза, Джисон погружается в сон и пробуждается несколько раз в первые часы, а затем просыпается и просит принять ванну.       Минхо доделывает для него гнездо в углу гостиной, оставляя по рукой все, что может понадобиться, — тот же уютный круг из подушек, накрытых его любимым одеялом, заполненный запахом Минхо и вещами, которые хранят в своей памяти так много любви, что кажется, будто семья Джисона здесь с ним.       Он никогда не хотел возлагать на Джисона беспокойства, что терзают его самого, поэтому, готовясь к этому дню, он отвечал на вопросы как мог, но держал при себе некоторые детали, о которых мог сам позаботиться.       Не то чтобы Минхо знает так много, но тем, что ему хоть что-то известно, он обязан учительнице, которая слишком много вытерпела от него и его друзей, — женщине, которая никогда не узнает, насколько важными оказались для Минхо те несколько часов, которые она посвятила объяснению репродуктивной системы мужчин омег.       Джисон крепче сжимает руку Минхо, когда его одолевает еще одна схватка. Сейчас они происходят достаточно часто и, вероятно, становятся сильнее, судя по его реакциям.       — Мин, — зовет Джисон слабым голосом, выдавая свою нарастающую усталость, — можно я сяду рядом с тобой?       — Конечно, милый. Давай я помогу тебе.       По просьбе Джисона, Минхо скидывает одежду и присоединяется к нему в гнезде. Там, откуда он родом, такое необычно — большинство омег говорят, что присутствие альфы во время родов доставляет больше беспокойства, чем пользы, но сейчас у Джисона нет мамы или акушерки рядом, а Минхо никогда не позволит ему пройти через это в одиночестве.       Минхо чувствует, как сердце наполняется в груди, когда Джисон прижимается к его плечу и перекидывает через него ногу, точно так же, как он делает, когда они обнимаются. Он ощущает, как живот напрягается с каждой схваткой, и не может сделать ничего, кроме как позволить Джисону сжать его руки и заглушить всхлипы у него на груди.       Тело Джисона, кажется, точно знает, что нужно делать, когда наступает время тужиться. Он опускается на колени и опирается на подушки, рядом с Минхо. Этот этап, на удивление, проходит быстро, и спустя несколько потуг на руках Минхо оказывается щенок — маленький и очень теплый, делающий свой первый вдох, а до слуха Минхо доносится пронзительный крик и навсегда оставляет след в его сердце.       Он подносит ребенка к Джисону, и время останавливается, когда он смотрит, как его пара улыбается сквозь слезы, когда впервые притрагивается к малышу, которого они создали вместе.       Джисон беспокоится о влажной коже щенка, пытаясь вытереть пряди насухо, в то время как малыш спокойно наблюдает. Его брови взволнованно хмурятся, когда он поднимает одну из маленьких ножек и проводит большим пальцем по слегка синеватой коже. Затем его рука находит пуповину, и явное намерение оторвать ее от щенка вырывает Минхо из ступора. Он спешит остановить Джисона:       — Нет, нет. Ты навредишь ей, это останется.       — Прости.       Минхо улыбается, приглаживая волосы своей пары.       — Все в порядке, мамуля, ты не можешь знать всего, и именно поэтому я здесь.       Джисон улыбается в ответ.       — Нужно привести ее в порядок, — Минхо наконец берет несколько полотенец и предлагает одно Джисону, чтобы они могли вытереть ее вместе.       — Он очень тихий.       — Я бы тоже был потрясен, если бы это были мои первые минуты жизни.       Джисон смеется, удобнее устраиваясь на подушках, чтобы Минхо мог положить малыша на его грудь.       — Можно хотя бы вытащить это из меня? — спрашивает он, бросая взгляд на пуповину между ног. — Это отвратительно.       — Оно выйдет из тебя со временем. Я знаю, ты чувствуешь себя странно, но не тяни, хорошо?       Он просто кивает, возвращая внимание к щенку.       — Сейчас он более розовый.       Минхо улыбается, двигаясь ближе, чтобы поцеловать Джисона в висок и аккуратно провести пальцами по их малышу. В хижине очень тепло, поэтому ему не нужно волноваться о том, чтобы в данный момент их накрывать.       — Она. У нас маленькая девочка.       — О? — Джисон переводит взгляд с него на малыша с приподнятыми бровями, а губы слегка приоткрываются в вопросе.       — Она немного отличается от нас, — говорит Минхо.       — Да, но я думал, что у каждого есть некоторые различия. Я думал, что он вырастет позже.       — Член?       Джисон просто пожимает плечами, и Минхо смеется.       — Иногда мне хотелось бы, чтобы твой отец оставил тебе хоть один учебник по биологии вместо всех любовных романов, которые только мог найти.       — Тогда я не нашел бы хорошее имя для нее в учебнике.       Минхо широко улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать голову малыша.       — Добро пожаловать в мир, Шин.              --              Минхо никогда не думал, что у него будет свой собственный щенок или что он найдет пару, которую по-настоящему полюбит. Теперь, читая на террасе, наблюдая за тем, как его дочь пытается засунуть деревянного кролика в рот целиком, он не уверен, почему его прошлому «я» не позволялось мечтать.       — Шин, нет, — он перекатывается по полу ближе к ней и аккуратно вытаскивает игрушку. — Это не еда.       Она издает тихие жалобные звуки от того, что ее остановили.       — Я знаю, что ты голодна, но мама скоро придет и покормит тебя.       Она смеется, когда он проводит носом по пухлой щеке, что она унаследовала от Джисона.       — Давай заходить. Мне нужно приготовить поесть, чтобы мама тоже не умер с голоду.       Минхо думает, что его сердце скоро взорвется, если он продолжит испытывать те же чувства каждый раз, когда видит, как Джисон кормит их дитя. Он никогда не знал, что может быть таким чувствительным, но сам образ их двоих в гнезде, пока полуденное солнце светит из окна, придавая их коже здоровое сияние, иногда вызывает у него желание заплакать.       — Пожалуйста, скажи мне, что еда уже готова. Она высосала меня досуха, и если я не поем прямо сейчас, то погибну.       — Как драматично. Я говорил тебе перекусить перед этим.       — Я перекусил. Но поддерживать ее пухловатость — тяжелая работа.       Джисон щиплет ее толстенькую ножку, передавая ее Минхо.       — Еда готова, малыш. Просто садись есть, пожалуйста.       До конца зимы еще несколько месяцев, и, когда сезон наконец закончится, Шин будет достаточно окрепшей, чтобы они покинули эту территорию и отправились к Чану.       Они начнут новый этап, в месте, где она сможет расти здоровой и в дружелюбной обстановке; там, где Джисону не нужно будет прятаться; там, где Минхо будет позволено любить того, кого он выбрал.       Минхо полон надежд, взволнован, даже если сердце болит от знания того, что это последние моменты, которые они разделяют в этой прекрасной хижине, что принесла ему столько радости. Джисон тоже полон надежд, с нетерпением ждет возможности подарить своей дочери жизнь лучше, чем была у него, и создать новые воспоминания теперь, когда он расстается с тем, что помогало ему выжить все эти одинокие годы.       Они будут счастливы, все трое. Минхо не сомневается.              --              Ветер прохладный и настойчивый, что Минхо решает закрыть дверь немного раньше, чем обычно. Нет смысла тратить дрова, чтобы потом заново нагревать дом. Когда он толкает дверь ногой, маленькое существо врывается внутрь.       — Прошу прощения? — Минхо смотрит вниз, чтобы найти ту же назойливую белку, что сводила его с ума весь год. — Я знаю, что ты не самый умный из всех, но забираться в логово хищника чрезвычайно глупо, даже для тебя.       Он уже готов к тому, что существо убежит прочь и посеет хаос в его доме, но тот удивительно неподвижен, когда Минхо берет его за хвост и поднимает.       — Что, ты теперь умираешь у меня на руках?       Он кладет белку на ладонь, разглядывая его повнимательнее. Тот довольно милый, более коричневый при ближайшем рассмотрении, чем издалека, но что привлекает внимание Минхо, так это то, как сердце животного стучит на его ладони, словно он напуган до полусмерти.       — Тебе не нужно так ужасаться. Мне не хочется тебя убивать, когда ты подносишь себя вот так, мне нравится гонять тебя повсюду.       Он тычет ему в живот.       — Эй? Я разговариваю с тобой.       Белка вскакивает и бежит по руке Минхо, чтобы сесть ему на плечо, немедленно взвизгивая в предупреждении, когда смотрит на дверь.       — Что такого ты увидел снаружи, что страшнее меня?       Минхо выходит на террасу, принюхиваясь, взгляд скользит по лесу перед ним.       Затем он наконец улавливает запах. Он слабый, но легко читаемый.       Это альфа, и он приближается.       — Джисон, — зовет он достаточно громко, чтобы вызвать беспокойство, когда Джисон выходит из комнаты, — бери Шин и иди вниз.              --              Он терпеливо ждет на террасе. Его волк огромный, а запах могучий.       Сейчас он чувствует запах лучше. Их двое, альфа постарше — владелец более сильно запаха, который он учуял раньше — и юнец.       Они идут вместе и достигли территории Минхо несколько часов назад. Это означает, что они видели хижину и однозначно видели Минхо.       Он чует, как возбуждение менее опытного альфы угасает, сменившись слабым оттенком страха, когда оба волка, бродящих по его земле, даже не переступают ее предел.       Они знают, что ему известно о их присутствии, они знают, что он провоцирует их перейти границу, они знают, что если они это сделают, хотя бы один из них умрет.       Они — разведчики. Он знает, что они скоро уйдут.       Если бы он был меньше, слабее, они бы атаковали, взяли бы его в качестве узника. Но сейчас они будут наблюдать, увидят, что он одинокий волк, и вернутся через несколько дней в большом количестве.       Если бы его семья не полагалась на него, Минхо атаковал бы, рискнул бы умереть от этих двоих, лишь бы предотвратить погоню стаи. Но сейчас он не может получить травму или быть убитым, зная, что это будет лишь вопрос времени, когда они доберутся до его пары и щенка.       Их противостояние продолжается до тех пор, пока не опускается ночь, но прежде, чем полностью стемнеет, незваные гости разворачиваются и убегают.              --              Джисон тихонько плачет, когда они заканчивают свои торопливые приготовления к отбытию. Они будут путешествовать в форме волков и не смогут взять ничего с собой. Минхо обещает, что как только они окажутся у Чана, то смогут вернуться с тележкой и забрать его вещи, но его сердце разбивается в понимании, что стая, охотящаяся за ними, вероятно к тому времени все уничтожит.       Минхо плотно заворачивает Шин в сверток с самодельной ручкой, что позволит им нести ее в пасти без риска навредить ее маленькому тельцу клыками, поскольку она все еще мала для перевоплощения.       Они оставляют хижину позади с первыми рассветными лучами: Джисон с Шин в зубах и Минхо рядом с ним, с белкой, которая отказалась расставаться с ними, крепко цепляющейся за его мех.       Они знают карту, путь идет строго прямо. Если они правильно воспользуются временем и силами, то доберутся до Чана за три дня.       Больше всего времени занимает кормление ребенка, потому что Джисону приходится несколько раз в день останавливаться, чтобы обернуться и убедиться, что она не плачет и не пытается вылезти из свертка от голода.       Минхо пытается воспользоваться этими остановками для охоты на мелкую дичь для Джисона и себя, но ему не всегда это удается, потому что Джисону нужна защита от холода, пока он кормит грудью, поскольку в человеческой форме он мерзнет без одежды.       К концу третьей ночи они не видят никаких признаков какой-либо деревни или территории. Они устали, и, хотя было бы идеально караулить, Минхо и Джисон крепко засыпают, устроив ребенка в безопасности между своими телами.       И снова тревожный писк белки предупреждает его об опасности, быстро движущейся с севера. И, учитывая обстоятельства, им остается только бежать на юг как можно быстрее и надеяться, что они достаточно близки к территории Чана и достигнут ее быстрее, чем опасность настигнет их.       Но нет.       Джисон быстрее, Минхо его только задерживает. Если стая идет за альфой, которого они учуяли, они могут даже не знать, что есть омега. Но если ждать, пока их заметят, станет слишком поздно. Им нужно немедленно разделиться.       Страх наполняет глаза Джисона, когда запах альф позади них становится сильнее, и Минхо останавливается. Джисон останавливается тоже, отчаянными звуками умоляя Минхо бежать дальше с ним.       Минхо рычит на него. Щелкает зубами прямо перед его мордой в четком приказе.       Он отступает, поскуливая с прижатыми к голове ушами. Малышка в сверке, который он держит, плачет громче, чем когда-либо прежде, напуганная своим отцом.       Джисон оборачивается, чтобы взглянуть на него в последний раз, и убегает.              --              Минхо бежит на восток, пока запах Джисона не исчезает, и его нюх улавливает только группу альф, идущих по его следу. К своему ужасу, он чует запахи пятерых. Ему не выжить, каким бы большим ни был его волк. Он лишь надеется, что его семья доберется до безопасного места.       Он узнает двух разведчиков по запаху, наконец видя их, когда волки окружают его. Младший дрожит от волнения, гордясь проделанной работой.       Сначала двое прыгают на Минхо, целясь в его передние лапы и морду, но Минхо достаточно тяжелый, чтобы встретить их на полпути и использовать свой вес против них, тут же переломав лапы меньшему из них, заставляя его кричать от боли.       Он слышит своего маленького компаньона-грызуна — Минхо о нем и думать забыл — который все еще прячется в мехе на шее, предупреждая о волке, прыгающем на него со спины. Он поворачивается и кусает нападавшего в грудь, тогда как кто-то кусает его за плечо.       Он намного крупнее, у него есть шанс достаточно им навредить, чтобы сбежать. Если они не ранят его настолько, что он немедленно истечет кровью, он может продержаться ночь, давая Джисону больше времени сбежать.       Он сражается изо всех сил, причиняя больше урона, чем получая, ощущая, как маленькие косточки ломаются под его весом, и игнорируя болезненные укусы, что приходятся на его спину один за другим.       Успешно обезвредив одного из них, Минхо смотрит на растущую дистанцию между ним и стаей, когда они, прихрамывая, возвращаются туда, откуда пришли. Это не имеет смысла. Если они продолжат атаковать его, он вскоре умрет, с чего бы им отступать?       Он пытается прочесть их запах, услышать любой зов, но его нос заполнен сильнейшим запахом крови. Больше его собственной, чем чьей-либо еще.       Белка снова оповещает о чем-то за его спиной, и на долю секунды он уверен, что это конец. Размытая фигура в поле его зрения — огромная, размером с него самого, и ее удар станет для Минхо последним.       Но бурый волк проносится мимо него и наносит смертельный укус в шею одного из нападавших. Еще пара умирает от двух серых волков. И затем огромный бурый волк стремительно догоняет и добивает оставшегося волка одним чистым укусом.       Будь Минхо в лучшем физическом и психическом состоянии, альфе напротив него не нужно было бы перевоплощаться, чтобы раскрыть себя. Но, как бы то ни было, человеку-Чану приходится встать на колени и кричать, чтобы привлечь его внимание.       — Минхо, посмотри на меня. Сильно ранен? Боже, они, блять, покалечили тебя. Минхо? Давай, я покажу дорогу к деревне, и мы позаботимся о тебе. Минхо!       Его тело горит, но он потерял не так много крови. А если и потерял, он может думать лишь об одном — найти свою пару. Он бросается в том направлении, куда бежал Джисон, и воет ему.       Он вспоминает о том, как они познакомились, чуть больше года назад. Погода была такой же, как сегодня, и Минхо тоже бежал, тоже умирал. Тогда он был одинок и тогда было не так важно, выживет ли он, но сейчас важно.       Он хочет прожить с Джисоном всю оставшуюся жизнь, а не один лишь год. Он хочет увидеть, как растет его дочь.              --              Он не слышит и не чует ничего на многие мили вокруг, но его метка пары горит на плече, и он знает Джисон где-то в этом лесу ждет его. Он так отчетливо помнит ночь, когда они стали парой, что, кажется, будто переживает ее сейчас, помнит, как Джисон пах тогда, так сладко, так доверчиво, так счастливо.       — Минхо!       Он почти думает, что этот зов — тоже воспоминание, практически не верит, что запах, который он чувствует, — не плод воображения. Пока Джисон не появляется из гнилой коры, в которой он прятался, голый и с их щенком, прижатым к груди, и не бежит к нему.       Минхо успевает только почувствовать его и Шин запах, чтобы понять, что они не пострадали, прежде чем теряет сознание.                                   --              После того, как Чан, Хенджин и Чанбин спасли его жизнь в тот день в лесу, потребовались недели под присмотром Сынмина, чтобы Минхо восстановился и смог вернуться в человеческую форму. Джисону пришлось в одиночестве познакомиться с обществом, и он отважно это сделал, больше обеспокоенный благополучием своей пары, нежели своими трудностями.       Но этот переход не был таким уж трудным. Как только они прибыли, Джисон попал в руки Феликса, тоже омеги мужского пола, который был частью стаи Чана, а еще — матерью, и был рад поделиться знаниями с Джисоном и научить его всему, что нужно.       После этого он познакомился с Чонином, мальчиком, который был фактически усыновлен Чаном и Хенджином, когда его выгнали из церкви бет, где он вырос, после того, как он представился альфой. Вдвоем они ходили в деревенскую школу, чтобы восполнить пробелы в своем образовании, и поддерживали друг друга, находясь в новом обществе.        Воссоединение с кузеном, когда Минхо перестал чувствовать сонливость от лекарств и боль, было сродни обретению настоящей семьи. Он также снова встретил Чанбина спустя много лет и обнаружил, что со старым другом у них даже больше общего, чем когда они расстались. Чанбин был парой с Феликсом и стал отцом маленького мальчика меньше чем за полгода до рождения Шин.       Альфы вернулись в хижину группой и обнаружили, что она разграблена, но самые важные воспоминания Джисона были в целости и сохранности в подвале, благодаря усилиям, которые его родители приложили для его защиты. Джисон плакал, когда Минхо принес ему все обратно: книги, дневник, музыкальную шкатулку, плюшевые игрушки и много чего еще.       Их новый дом был обставлен сочетанием вещей, сделанных мамой Джисона, и новых, что он никогда не видел прежде и влюбился в них на рынке в деревне. Как только Чан услышал о любви Джисона к музыке, ему так же удалось достать новое пианино, чтобы украсить их гостиную. Шин получила свою собственную комнату, а другую они оставили пустой, планируя ее для второго ребенка, которого они точно захотят когда-то.       Территория Чана огромная, она простирается на всю деревню, что стоит на виду у домов основной стаи. Жители деревни не волки и рассчитывают на защиту Чана, которую он охотно обеспечивает, поскольку это в точности соответствует его благородной отцовской натуре. Взамен, они с радостью принимают стаю на своих праздниках и в повседневной жизни, предоставляя их детям безопасное пространство, где они могут расти и развиваться.       Такое положение дел радует Джисона и Минхо. Они достаточно далеко от деревни, и большая часть их жизни все еще похожа на ту, что была в хижине: они вдвоем и их малыш, и Крысеныш, конечно, который становится круглее с каждым днем, находясь с восьмью людьми, что перекармливают его. Но у них все еще есть доступ в деревню, и они могут наслаждаться всем тем, чего Джисон был лишен в детстве и о чем мечтал каждый раз, когда читал свои книги.              --              Три года спустя, волк Минхо лежит на траве, греясь под солнечными лучами с их второй дочерью, Сан, приютившейся в мехе его передних лап. Рядом Чанбин болтает без умолку, сполна пользуясь тем, что Минхо не может прервать его, не перевоплощаясь.       — Эй, Юджин! Если ты не прекратишь так ее кусать, я заберу тебя домой, — кричит Чанбин щенкам перед ними, которые недавно научились контролировать своего волка и теперь наотрез отказываются возвращаться в человеческую форму.       Они создали для себя достаточно необычную стаю: альфы, спаренные с альфами, а двое из восьми членов стаи — омеги мужского пола. И теперь они узнают, что Юджин, мальчик Чанбина, тоже омега, и что Шин — девочка-альфа, что наполняет Минхо надеждой на будущее, потому что эти двое не могли родиться в более поддерживающей семье.       — Ладно, большой мальчик, твой омега готов, — произносит Джисон ободряюще хлопая Чанбина по плечу.       Чанбин вскакивает на ноги, более чем готовый побежать к своей паре.       — Спасибо, что помог ему! — кричит он, уже убегая прочь. — И спасибо, что присмотрите за моим сыном!       — Ощенячь его, альфа! — кричит Джисон в ответ.       Минхо смотрит на него и, несмотря на отсутствие настоящих бровей, надеется, что его лицо передает абсолютное отвращение, что он чувствует, услышав эту фразу. Джисон умирает от хохота, прежде чем снять футболку и лечь на живот Минхо, прижимая Сан к своей груди, чтобы покормить.       — Я очень надеюсь, что в этот раз они забеременеют. Я хочу, чтобы их дети были того же возраста, что и мои двое. Это вполне логично.       Минхо смотрит на щенков, все еще играющих и все еще неутомимых. Он выдыхает немного воздуха в висок своей пары.       — Я знаю, эти двое будут неразлучны, когда вырастут. Я хочу такого и для Санни тоже, — он проводит пальцем по округлой щеке ребенка, заставляя ее рассмеяться. — Кстати говоря, Сынмин и Чонин сегодня в деревне, взвешивают всех малышей. Минни сказал нам тоже прийти и взвесить ее. Было бы хорошо, потому что с тех пор, как они стали парой, у Инни буквально нет на меня времени, а я хочу увидеть его. Теперь они просто стремятся вылечить жителей деревни от всех болезней, вплоть до последнего гриппа.       Минхо посмеялся бы, если бы мог. Вместо этого он широко лижет лицо Джисона, что заставляет его ныть и хихикать, пока они оба не слышат свист, раздающийся рядом с ними.       — Привет, голубки, — это Чан с его отцовскими шуточками, с Хенджином под руку. — Как дела?       Щенки немедленно бегут к ним, их любимой паре на земле, которая встречает их с улыбкой и распростертыми объятиями.       — Привет, Чанни. Привет, Джинни. Чанбин ушел, чтобы побыть с Феликсом в его течку, если вы его ищете, — говорит им Джисон.       — А, я знаю. Вообще-то, я искал тебя, — отвечает Чан.       — Меня?       — Мхм. Хенджин и я только вернулись с деревенского собрания, они планируют празднование солнцестояния и хотят, чтобы мы выступили для них. Ты знаешь, что обычно в этом участвуем лишь Бин и я, но ты создавал всякое с нами уже много лет, поэтому я написал твое имя. Ты ведь сделаешь это, правда?       — Что, выступать с вами? — Джисон садится, тычет пальцем в себя. — Я?       — Ага. Ты пишешь, сочиняешь, будет справедливо, если ты тоже выступишь.       — Я… я…       Минхо перевоплощается, ложится голым позади Джисона.       — Он сделает это, Чанни. Точно сделает.