1. el olor de los lirios.
16 июля 2025 г., 23:00
Второй раз за сегодняшний день пересчитывая постельные принадлежности в детских комнатах, Бомгю выдохся. Сел на ближайшую кровать, успокаивая пульсацию в висках. В руках у него была планшетка с несколькими накладными, в которых он отмечал наличие всех подушек, одеял и матрасов в крыле корпуса, за который нес ответственность.
В воздухе поднялся запах чистого белья и старых матрасов, навевавших воспоминания о детстве. Он тоже когда-то был в этом лагере ребенком. Он тоже оставил в этих стенах частичку маленького мальчугана с большими глазами — себя. Где до сих пор эхом раздавался его заливистый смех и топот ножек о каменную кладку, о которую ни раз спотыкался и царапал коленки, после выслушивая поучения от вожатого.
Вот только сейчас Бомгю не девять лет, он больше не разбивал колени, не носился на детской площадке с новыми друзьями, с которыми был знаком от силы несколько дней. Теперь он вожатый. Ему девятнадцать, он больше не играл в салочки. Теперь он тот, кто будет бинтовать ссадины неуклюжих детей, отчитывать за беспечность, утирать горькие слезы. Тот, кто будет стараться предотвращать ребяческие падения. Тот, кто будет родителем. Временным и, быть может, недостаточно опытным, но таким же чутким и внимательным.
Бомгю мысленно дал себе оплеуху, стоило подумать о том, что всуе пошел вожатым в этот лагерь. Смена еще не началась, а от усталости уже хотелось свалиться с ног и визжать совсем, как в детстве. Он обитал здесь с прошлой недели, а дети должны были приехать только сегодня, ближе к восьми утра. Причиной раннего прибытия Бомгю стали обучение и подготовка к работе, к чему он подошел серьёзно, с особой ответственностью и трепещущей в груди нервозностью.
Работа с детьми нелегкая априори. Преимущественно, когда нужно нести ответ за два десятка ребят своего отряда. Главе администрации лагеря — старой знакомой матери Бомгю, которая и запихнула его на эту должность, понадобилась всего пара дней, чтобы с уверенностью сказать о том, что парень соответствовал всем важным критериям и требованиям к трудоемкой и скрупулёзной работе с детьми.
Лагерь имел простое название: «무지개». Здесь все было в точности, как десять лет назад, и навевало воспоминания о беззаботных летних каникулах. Бомгю тогда еще успел застать все те же три спальных корпуса, что почти не поменялись в расцветке деревянных старых фасадов, а лишь освежались новым слоем из года в год. Административный корпус, который раньше обходил стороной, потому как боялся встретить раздутое от вечного недовольства лицо директора. Медицинский, охранный пункты — непременно, а также столовую, откуда всегда веяло свежей выпечкой и ароматным фруктовым компотом. Самыми любимыми местами в лагере у бойкого мальчугана с патлатой стрижкой были бассейн и спортивное поле для игр, где, насколько ему помнилось, проводил больше времени с такими же энергичными ребятами, гоняя с ними футбольный мяч. Что не осталось неизменным, так это центр территории лагеря, где все так же находилась главная площадь, но теперь была оснащена новой эстрадой для проведения мероприятия и торжественной линейки. Помимо этого, менялись здесь только декоративные лампы и цветная флажковая лента, растянутые от дерева к дереву по всему периметру.
Что также оставалось неизменым, так это суетливая обстановка на площади, даже незначительно беспокойная — это представляло собой своего рода микроклимат местной администрации, которая настраивала рабочую аппаратуру, приводила в порядок декорации перед приездом гостей. По большому счету: делала все для комфортного приема детей и сопровождающих родителей.
Бомгю, закончивший с пересчетом постельных принадлежностей, внезапно, но ожидаемо, услышал звук подъезжающего автобуса. Сердце беспокойно забилось чаще от предвкушения и неизвестности происходящего. Он как таковой практики с детьми и не проходил, лишь имел запас знаний того, как вести себя с ними. А тут должен был столкнуться с трудностями лицом к лицу, не смея отводить взгляда от нарастающего страха.
Взвинченный парень торопливым шагом поспешил на крыльцо корпуса, чтобы лично лицезреть то, чего так долго ждал и опасался единовременно. Но не успел выйти за дверь, как лицо обдало потоком прохладного сквозняка с непонятно откуда взявшимся шлейфом медово-маслянистого запаха… лилий? Таких цветов не могло быть на клубме у крыльца корпуса, да и вообще нигде по близости такого рода растений Бомгю не встречал. Парень, не успев одуматься, нелепо споткнулся о порог и врезался в того, кто одновременно с этим пытался войти.
— Черт-!.. — выругался высокий темноволосый парень с кипой бумаг в руках, которые полетели вслед разлетевшемуся по корпусу сквозняку.
— П-простите, Ёнджун! — с легким страхом в голосе произнёс Бомгю, заметно взволнованный и растерянный, поспешно собирая разбросанные листы. — Я все подберу, п-простите меня…
— Ты все перемешал… — раздраженно ответил вожатый, помогая подобрать документы. Его голос едва заметно дрожал от усталости.
— Простите… — мягко, но с явной неуверенностью, повторял Бомгю, украдкой поглядывая на недовольного парня.
Его брови были строго нахмурены, а губы сжаты в тонкую полоску, словно сдерживали скопившийся яд и нецензурные выражения.
— Теперь бери и сортируй все. У тебя есть около двух часов перед тем, как принять свой отряд, — строго произнёс приказ темноволосый, едва глядя в его сторону. Казалось, будто Бомгю был не удостоен чести, чтобы на него смотрели.
— Но я не-…
— Без «но». Нужно смотреть, куда идёшь, — последнее, что сказал парень, после чего ушел на второй этаж корпуса, оставляя Бомгю в слепой растерянности посреди пустого коридора. Сладостный запах, застрявший в носу, медленно развеялся, оставаясь лишь фантомным видением в памяти его обоняния, тенью Хиросимы.
Заносчивость этого высокомерного парня вызывала неподдельное раздражение, однако, учитывая, что тот являлся старшим вожатым лагеря, такое поведение было оправдано.
Держа потрепанную стопку бумаг в руках, Бомгю тяжело выдохнул, стараясь не размякнуть от досады на пол. Еще в самый первый день пребывания в лагере его до глубины души ранило осознание того, что старший вожатый невзлюбил «новенького лоботряса», коим являлся Бомгю для него. Тот категорически отказался его стажировать и постоянно повторял: «Как его вообще сюда приняли? Он же еще в старшие отряды годится с таким-то возрастом!»
К слову: Бомгю было всего-то девятнадцать, когда всем остальным опытным вожатым было уже за двадцать пять. Быть может, из-за нелепой разницы в возрасте и опыта Ёнджун смотрел на него с явным презрением. В его глазах Бомгю казался глупым и недостойным уважения, навязчивой помехой, а не коллегой, которому, напротив, нужна была помощь, поддержка и какая-никакая забота. Такое холодное и жестокое отношение порождало у юного вожатого чувство неуверенности и внутренней борьбы — он жаждал доказать свою ценность, но каждый раз сталкивался с равнодушием и насмешкой со стороны Ёнджуна. Несмотря на это, Бомгю старался работать еще усерднее, хотя порой его одолевали мысли о том, что все старания были напрасны и бессмысленны.
Ему не добиться чужого снисхождения.
Вожатый опустился на крашеную зеленую скамейку у выхода, пытаясь хоть как-то собраться и подобрать растерянную уверенность, которая упала в ноги старшего вожатого ровно так же, как и листы бумаги минутами ранее. Только вот вместо того, чтобы помочь Бомгю поднять утерянное свойство человека, парень безразлично растоптал ненужную ему безделушку и вытер об нее ноги, безучастно проходя мимо.
Его руки лихорадочно перебирали страницы по нумерации и дрожали так, что казалось — вот-вот выронит их снова. Обида сжигала его изнутри, разрывая грудь на части, а лицо покрылось ярко-красными, почти болезненными пятнами — отчаянная злость и горькое разочарование в самом себе выходили наружу разводами алой краски на щеках. Каждое содрогание конечностей мешало сосредоточиться на внеплановом задании, и мысль о том, что он не успеет к назначенному Ёнджуном времени, только усугубляла панику. Тремор пальцев усиливался, словно в ответ на внутренний хаос и тайфун из тревожностей, а его лицо становилось все более похоже на спелый наливной помидор высшего сорта — красный и напряжённый.
В этот момент Бомгю остро почувствовал свою слабость и уязвимость, но вместе с этим внутри разгоралось тихое пламя решимости — он не мог позволить себе сломаться, даже если весь мир вокруг казался против него. Такое обширное понятие, как «мир», сужалось в меньшее — к персоне старшего вожатого. Едва горящий огонек надежды среди сухих веток вдруг задымился и стал разгораться от порывов холодного ветра, исходящего от хладнокровного Ёнджуна. Тот хоть и относился к нему плохо, но Бомгю не мог понять, почему вдруг почувствовал желание с ним подружиться. Словно сам бросил себе вызов.
Вопреки самобичеванию и сжимающей сердце судорожной тревоге, убивающей его оставшиеся нервные клетки — их можно было сосчитать на пальцах, — спустя тридцать мучительных минут Бомгю уже осторожно перепроверял нумерацию страниц на правильное расположение, пытаясь найти хоть малейшую ошибку.
Документы были готовы, но старший вожатый так и не вернулся со второго этажа. Решив не терять время, Бомгю отправился в его комнату, терзаясь сомнениями: «Может, он там?».
Как только Бомгю одолела решимость, он поднял руку, чтобы постучать, но дверь внезапно распахнулась, отчего сердце ёкнуло, а тело вздрогнуло от неожиданности, словно весь напряжённый момент разорвался в один миг.
— Уже сделал? — едва смотря в его сторону, спросил вожатый, аккуратно забирая стопку документов из дрожащих рук.
— Да, можете проверить, — неуверенно топчась на одном месте, говорил Бомгю, стараясь скрыть свое волнение.
Ёнджун медленно перелистывал страницы, придирчиво проверяя нумерацию на каждой, словно за любую ошибку готов был вскинуть на него свой тяжелый взгляд-наковальню и придавить к старому потрёпанному временем линолеуму. Но на удивление, которое тот едва скрыл за маской равнодушия, — его выдали на секунду приподнятые, ранее хмурые брови, — смог лишь убедился в правильности порядка страниц. Вожатый все же стрельнул в него глазами-стрелами, попадая куда-то в часто вздымающуюся от нервов грудь стоящего в коридоре Бомгю.
— Угу, хорошо, можешь идти, — не отличаясь равнодушием, более незаинтересованно проговорил он.
Дверь захлопнулась прямо перед носом Бомгю, отчего челюсти непроизвольно сжались от волнения и злости. Гнев на вожатого вспыхнул с новой силой — как так можно было обращаться с новичками?! Можно подумать, этот выскочка Ёнджун никогда не был таким же, как он! Хотелось как следует вмазать этому вожатому, лишь бы больше не видеть его скривившееся лицо от одного вида Бомгю. Однако субординация между коллегами стояла на пути и не позволяла сказать даже слова в его адрес — для Бомгю это было почти как приговор и угроза потерять место в лагере. По крайней мере, он сам так ощущал и расценивал.
Но, несмотря на это, в глубине души продолжал пробиваться огонек, что подружиться с этой вредной занозой в заднице все же было возможно.
***
На главной площади уже во всю кипела жизнь: под летними солнечными лучами жаркого дня разворачивалось приветствие приезжих детей и их сопровождающих родителей, бабушек и дедушек. Небольшая эстрада стояла в эпицентре внимания, украшенная гирляндами и разноцветными шарами, словно приглашая каждого мимопроходящего присоединиться к мероприятию. Между высокими деревьями тянулись флажковые ленты, что колыхались от порывов легкого ветра, добавляя яркости и живности атмосферы. Администрация усердно занималась регистрацией ребят, которые, улыбаясь и нервничая, подходили с родственникам к специально организованным зонам приёма документов. Теплый воздух наполнялся радостными голосами детей, строгими и взыскательными просьбами родителей быть осторожнее и слушаться старших, фразы вожатых, что изредка переговаривались между собой, взволнованно, с ожиданием наблюдая за происходящим. Все вокруг ощущалось началом чего-то нового и важного. Бомгю чувствовал это от кончиков пальцев рук до пят. Трепет и волнение раскатами молнии трещали в нервных окончаниях, отчего он ощущал себя так, словно по его венам пустили электрический ток. Неожиданный разряд пришелся в солнечное сплетение, стоило знакомому цветочно-медовому запаху коснуться слизистой носа. Бомгю стал озираться по сторонам в попытках найти источник аромата, но так ничего и не обнаружил — лишь свинцовую пулю у себя в голове от стреляющего презрением взгляда мимо проходящего старшего вожатого. Как только утомительная регистрация, длиною в полтора часа, наконец завершилась, вожатые начали сходиться у сцены, аккуратно разбирая таблички с номерами отрядов. Бомгю уже знал, что будет отвечать за четверый отряд — с детьми возрастной категории от 9 до 12 лет. Это считалось самым оптимальным вариантом для новичков: подопечные не были слишком малы и не были слишком взрослыми, что позволяло легче найти с ними общий язык. Взяв табличку с надписью «Отряд №4», Бомгю занял свое место на выделенной площади — именно там, где в процессе распределения в ряд будут строиться ребята, которые станут частью его команды. Один за другим к Бомгю подходили дети и радостно здоровались со своим молодым вожатым, их лица озаряли лучезарные улыбки. Время шло, они все также постепенно собирались, пока их количество не остановилось на двадцати одном ребенке. Глядя на эту живую, шумную компанию, Бомгю не мог сдерживать искренней улыбки и тепло приветствовал каждого, чувствуя в груди необычайное спокойствие, от которого совсем отвык. Его распирало чувство умиротворения и поселившейся в нем надежды — все оказалось гораздо проще, чем он ожидал. Никто из детей при виде него не разбегался по сторонам, никто не плакал, упрашивая родителей отвезти их обратно домой. Все было иначе — Бомгю осознавал, что тревоги были напрасными. Осталось доказать самому себе, что он достойный вожатый. Осталось доказать Ёнджуну, что он может. После торжественной речи директора лагеря первая смена была официально открыта. Громкие аплодисменты и овации заполнили площадь, а родители с теплотой стали прощаться с детьми, обнимая и успокаивая их. Вожатые один за другим стали аккуратно уводить ребят к корпусам, внимательно следя, чтобы никто не запутался и не потерялся в общей толпе. Каждый ребячий шажок сопровождался заботой и вниманием. Отряд Бомгю осторожно следовал за отрядом Ёнджуна. Наверняка для новичка было удачей оказаться в одном корпусе с главным вожатым лагеря, который мог бы помочь освоиться. Но между ними висела неприязнь, словно невидимая преграда, непонятно откуда появившаяся и мешающая сближению. Однако при детях они, как ответственные вожатые, должны сдерживать эмоции — это оставляло хоть небольшой проблеск на возможное перемирие. Тем не менее, Бомгю не питал особых ожиданий от выскочки Ёнджуна. И снова маслянистый запах врезался в нос, стоило отрядам приблизиться к старому крыльцу корпуса. Бомгю внимательно осмотрел клумбы у крашенного белого фундамента. Где-то точно должны цвести лилии, он был уверен. Но ничего, кроме пестрых петуний и пышных помпезных астр, он не обнаружил. Встретившись взглядом со старшим вожатым, стоявшим у открытой двери снаружи и пропускавшим внутрь каждого ребенка с тщательным подсчетом макушек разного цвета волос и роста, Бомгю резко отвернулся. Чужие глаза буравили его фарфоровое лицо, словно металлический грейферный ковш — больно и нещадно. Эта борьба между злостью и надеждой разрывала его изнутри. Бомгю подошел к заселению детей с особой ответственностью и вниманием. В его крыле находилось всего три комнаты — одна для девочек, вторая для мальчиков, другая — вожатская. Он внимательно выслушивал каждого ребенка, отмечая, на какой кровати они хотят спать, стараясь учесть все пожелания, чтобы дети чувствовали себя увереннее и комфортнее. Бомгю не просто распределял места — он помогал застелить постельное белье, делал это с заботой, особенно для тех, кто не мог справиться с этим самостоятельно. Он чувствовал себя мамой-кошкой, воспитывающей своих пушистых котят. Детские комнаты — домик из картонной коробки с махровым пледом внутри. Молодой вожатый чувствовал теплоту от ребячьих веселых разговоров, робких знакомств между собой, и будучи сентиментало-непосильным, чтобы сдерживать эмоции, Бомгю расплывался в ласковой улыбке. Бомгю наблюдал за происходящим с тихим восторгом. Две незнакомые девочки, словно магнитом притянувшиеся друг к другу, уже образовали свой маленький мир в этой комнате. Сначала робкие взгляды, случайные столкновения взглядами, а потом… то самое! Едва слышимый обмен фразами, склоненные головы, шепот, переходящий в приглушенный смех, словно они делились каким-то важным секретом, понятным только им двоим. Бомгю казалось, он стал свидетелем некого волшебства. Он всегда представлял дружбу чем-то сложным, требующим усилий, времени, совместных переживаний. А тут — все так легко и естественно. Разве не так должна начинаться настоящая крепкая дружба? Не с запланированных встреч и вымученных разговоров, а с простой искры, с той самой спонтанности, которая рождает доверие и близость. Наверное, именно так и зарождаются самые крепкие связи — без особых намерений, без поиска выгоды, просто от взаимной симпатии и желания быть рядом. Сердце Бомгю трепетало от очаровательности этой картины. Он видел перед собой два только что зародившихся ростка дружбы, которые, как ему казалось, были обречены расцвести в нечто прекрасное. Проверка детских вещей на запрещённые предметы прошла без замечаний и нарушений. Бомгю приложил все свои усилия и сделал все возможное, чтобы быть спокойным насчет этого вопроса — проверил все шкафчики, тумбы, подозрительные пакеты и сумки. Он чувствовал себя вором-карманником, когда лазил в чужих вещах, мысленно молясь о том, чтобы не наткнуться на что-нибудь лишнее. Устав — есть устав, это главное законодательство маленькой страны — лагеря, которое не позволяло своевольничать и пренебрегать правилам. Но Бомгю все никак не мог избавиться от неловкости в этом необходимом процессе, даже если это и являлось важной частью его вожатской работы. Для собственного успокоения он неоднократно убедился в отсутствии нарушений, а также в том, что каждый ребенок из отряда получил его помощь и не нуждался в ней, прежде чем облегченно выдохнул, смахнув невидимый пот со лба. Его тело все еще слегка подрагивало от волнения, от первого опыта и огромной ответственности за детей. Но он понимал, что если хорошо справился с таким нелёгким заданием сейчас, то справится и завтра. — Так, ребята! — Бомгю хлопнул в ладоши, привлекая внимание неугомонных детей, на что те мигом замолкли и обратили свои заинтересованные взгляды на вожатого. — Если вопросов по поводу комнат нет, то можем спускаться в кабинет на первый этаж. Блондинистый мальчишка из кучки ребят поднял свою маленькую ручку, намереваясь задать вопрос. Бомгю кивнул ему, нежно улыбаясь и позволяя озвучить свою мысль. — Дяденька вожатый, я забыл ваше имя… Ребята хором посмеялись, вгоняя смущенного мальчика в краску. — Меня зовут Бомгю, — радушно произнес он. — Мы пойдём в кабинет как раз таки для того, чтобы познакомиться и хорошо узнать друг о друге. Идем? — Да! — голоса детей смешались в один единый — громкий и заливистый, отдаваясь в барабанных перепонках легким дискомфортом с непривычки. Но несмотря на это, Бомгю был несказанно счастлив впервые за все мучительно-монотонные дни вне смены. Под бдительным руководством вожатого, отряд дружно спустился на первый этаж корпуса. В кабинете для учебного процесса было светло и уютно. На подоконниках стояли глиняные горшки с комнатными растениями, по стене от окна до двери неравномерно расползался декоративный плющ, на доске были расположены цветные магнитики в форме различных животных, на окнах бахромой свисала гирлянда для тёплой атмосферы вечерних занятий — Бомгю с особым энтузиазмом поработал с озеленением кабинета и его украшением. На краю его рабочего стола в общей доступности стояла круглая прозрачная пиала доверху наполненная категорически шоколадными конфетами с различными начинками на любой вкус. Ему было важно, чтобы дети чувствовали себя комфортно в условиях обучения в его кабинете, который не будет напоминать им строгих школьных учителей, исписанную белым мелом доску, напряжённую атмосферу из-за плохих отметок. Здесь они могли по-настоящему учиться и творить, и Бомгю от всего своего чистого, любящего детей сердца поможет им в этом. С любопытством озирающиеся по сторонам ребята, стали по двое усаживаться за парты, иногда договариваясь между собой поменяться местами. Тут все было как в настоящей школе: парты, стулья и доска с мелом. Бомгю специально приобрел цветные мелки, чтобы стандартные не вызывали лишних триггеров у детей и без того уставших от вечных бело-зелёных пугающих картинок перед глазами. Здесь они не будут решать сложные задачки по математике, со страхом выходить к доске, чтобы сделать пунктуационный разбор предложения. Мел нужен был лишь для того, чтобы они могли дать волю фантазии и своему богатому воображению, разрисовать и исписать доску так, как захотят этого сами. Когда многоголосый шум от суматохи в кабинете несколько стих, Бомгю повторно представился по имени, напоминая тем, кто мог вновь затерять его в своей памяти: — Еще раз повторюсь: меня зовут Чхве Бомгю, я вожатый вашего отряда. По всем вопросам обращайтесь непосредственно ко мне. Можно сказать, на смене я заменяю вам ваших родителей и учителей… Дети внимательно слушали его спокойную монотонную речь. Они лишь изредка переглядывались с соседом по парте, словно пытались привыкнуть к этой обстановке и новым людям, безостановочно разглядывая все, что бросалось в глаза. По их неосознанным лицам можно было с лёгкостью увидеть, что те ещё мало, что схватывали, а по слипающимся, медленно моргавшим глазам понятно — не выспались, ведь приехали сюда к восьми утра. — Давайте для начала сыграем в игру, она называется «Имя и слово, похожее на него», — оживленно объявил вожатый. В его голосе звучал заразительный энтузиазм, словно он делился самым сокровенным секретом. Он суетливо принялся объяснять правила, то и дело перебивая сам себя. В кабинете, переполненном дружелюбием и креативом, где казалось, что даже воздух искрится от позитивной энергии, время словно решило немного притормозить, давая всем возможность в полной мере насладиться моментом. Спустя несколько десятков минут, наполненных смехом, неожиданными открытиями и забавными ассоциациями, все присутствующие наконец-то узнали имена друг друга. Настало время неизбежного. Время, когда весёлая атмосфера, казалось, немного померкла, как солнце за тучами. Время самого муторного и скучного, как пыльный учебник по алгебре — объяснения правил лагеря. — Сейчас я немного расскажу вам о правилах лагеря и плане этой смены. О том, чем мы вообще будем заниматься все эти двадцать дней. Бомгю взял голубой мел и подошел к доске. — Первое: мы, конечно же, занимаемся спортом, — объявил Бомгю, тщательно выводя разборчивым почерком первый пункт на доске. — Каждое утро в нашем лагере проводится зарядка на главной площади, присутствуют… все, — он обвел взглядом собравшихся, делая ударение на последнем слове, чтобы никто не питал иллюзий об утреннем сне. — Помимо этого, в процессе будет подготовка к дню спорта, который будет проходить седьмого июня, то есть через… пять дней, — он задумчиво постучал пальцем по доске, прикидывая что-то в уме. — Нам нужно будет выделить достаточно времени на тренировки…***
Насыщенный день в компании шумных детей подходил к концу. Усталость была невыносимой, даже сногсшибательной в прямом смысле этого слова — Бомгю скорее хотелось обессиленно свалиться в свою уютную постель, пригреться и уснуть блаженным сном до самого утра. Со своим отрядом вожатый прошерстил всю округу, провел экскурсию и показал самые интересные места этого лагеря. Он никогда за всю свою жизнь не ходил настолько много, как сегодня, что ватные ноги мучительно гудели, как серый шум в старом бабушкином телевизоре. Его неистово пугала мысль о том, что это всего лишь первый день смены. Настолько он не боялся даже дальнейших испытаний в воспитании детей, трудностей в тягостном руководстве отрядом, невыполнимых заданий от заносчивого Ёнджуна и его вечных выговоров, необоснованных замечаний. Время, что решило сыграть с вожатым злую шутку, злонамеренно замедлило свой ход — каждая минута для парня ощущалась, как полноценные пять. Стрелки часов подходили к отбою неспешно. Быть может, Бомгю не стоило ежеминутно контролировать их положение, чтобы не томиться в гнетущем ожидании? Вожатый строго приказал отряду поторопиться провести все необходимые водные процедуры, а после проконтролировал, чтобы каждый умытый и сытый ребенок лежал в своей кровати. — Всем спокойной ночи, — выключив свет, шепотом произнёс Бомгю и осторожно прикрыл дверь в комнату девочек. Только сейчас он смог спокойно выдохнуть полной грудью, опираясь спиной о стену и прикрывая уставшие глаза. Тяжелые веки слипались, словно подрагивающие ресницы были смазаны густым медом. Не поддающееся никакому сравнению желание поскорее оказаться в кровати заставило молодого вожатого распахнуть налитые свинцом глаза. Только прежде, чем с головой погрузиться в долгожданный и такой желанный сон, он спустился на первый этаж и проверил входную дверь. Закрытие и открытие главного входа было ответственностью не только Ёнджуна, но и самого Бомгю — каждый вожатый в своем корпусе должен был обеспечить безопасность отрядов в ночное время. Это делалось, во-первых, для того, чтобы нежеланные гости, невообразимым образом пробравшиеся на территорию лагеря, не проникли в корпус. Во-вторых, чтобы особо неугомонные дети-бунтари не имели возможности сбежать. Бомгю толкнул металлическую дверь от себя — та не поддалась. Видимо, старший вожатый уже уложил свой отряд и успел опередить его в этом непростом деле. Бомгю снова устало вздохнул, так шумно, что звук выпускаемого воздуха из легких был слышен во всем пустующем коридоре. Без видимой на то причины парня одолело желание провалиться в забвенные мысли и отпустить из забитого мозга прошедший день. Он встал напротив большого окна, занавешенного старым кружевным тюлем, стараясь навести порядок на забитых пыльных полках в своей голове. Иногда хотелось каждую из мыслей, покрытых пылью, бережно оттряхнуть, как следует проработать и отложить в дальний ящик с потёртой надписью: «Больше не тревожит». Но, судя по тому, что в головном складе настал дефицит свободного места еще несколько лет назад, отчет уже не давался ни на одну из них. Бомгю считал, что справился сегодня довольно неплохо. Дети без проблем его понимали и слушались, а самое главное — не скучали. Ему было интересно, что думал о его успехе Ёнджун. Будет ли он также негативно отзываться о его работе, презирать за неопытность? Он ведь прилагал все свои силы, лез из кожи вон. Признаться честно, делал это отчасти для того, чтобы старший вожатый, наконец, смог признать его всевозможные старания и его самого. Ёнджун безусловно был опытней, может, поэтому Бомгю старался привлечь его неприступное внимание и всячески угодить? Молодого вожатого удивлял чужой талант к работе, чуткое отношение к подопечным, словно тот хорошо разбирался в детской психологии. И он хотел равняться на него, брать пример, подражать. Но больше всего Бомгю интересовал вопрос: как парень смог так быстро уложить своих детей? При любых других обстоятельствах он бы спросил у него прямо, попросил совета и даже похвалил его отменное мастерство. Но мог лишь довольствоваться тем, что имел, а именно — мысленно поглощать информацию, которую высматривал в чужих уверенных действиях. «Я бы хотел найти с ним общий язык…» — как только Бомгю подумал о сокровенном, за спиной раздался вкрадчивый низкий голос: — Почему ты еще не в комнате? — строго отчеканил уставший Ёнджун, выходя из своего кабинета. Бомгю обернулся на источник гнусавой речи и тяжёлого взгляда-лавины, что едва не снес его с ног источаемым презрением и недовольством. — Проверял входную дверь, — равнодушно ответил Бомгю и вновь отвернулся в окну, вглядываясь в мрачную атмосферу вне корпуса. Он почему-то оправдывался, хотя совсем не хотел выглядеть в его глазах испуганным щеночком, поджавшим хвост. Но от этого сурового взгляда, вжимающего в пол, просыпалось желание поскорее сознаться и стряхнуть с себя эту физически ощущающуюся тяжесть чужой темной радужки. — А вы почему не в комнате? — Делал обход корпуса. Ты, кстати, не закрыл окно в своем кабинете. Щеки расцвели разводами алой акварели от осознания своей глупой ошибки. Стало стыдно за собственную невнимательность, отчего Бомгю не мог подобрать нужных слов и просто молча кивнул, приняв поражение. — В следующий раз, чтобы такого не было, — устало произнес Ёнджун, словно сам не был в восторге говорить подобные слова. Казалось, что он хотел добавить простое: «пожалуйста…», но продолжал хмурить густые брови и смотреть в его напряжённую спину. — Вожатый должен быть рядом с детьми, иди в свою комнату. — Сейчас пойду, — не скрывая раздражения, четко проговорил Бомгю. Он был вымотан не меньше его, тоже набегался, тоже намаялся, и от этого весь его вид выдавал едва сдерживаемое возмущение. — Чего вы ко мне пристали? Старший вожатый поднял брови от удивления, но буквально сразу же надел все ту же каменную маску безразличия. — Что за разговоры? Я к тебе не пристаю — это во-первых… — он говорил это почти не размыкая зубов. Казалось, что парень был готов наброситься на молодого вожатого и со всем своим остервенением перегрызть его тонкую шею. —… во-вторых, тебе нужно выспаться к завтрашнему дню, а в-третьих — ты что, не учил обязанности вожатых? Челюсти сами собой сжались, отчего желваки на скулах Бомгю стали более выразительней. В груди раскалённой лавой бурлили гнев и негодование от чужих слов. Хотелось закрыть уши и не слушать этих вечных нотаций об одном и том же, закричать во все горло, лишь бы не слышать этот надоедливый, читающий нравоучения, голос. — Нет, вы пристаете ко мне. Хватит меня учить, я и без ваших замечаний справлюсь… — Слушай, ты-… — резко начал Ёнджун, срываясь с места, но остановился в полуметре от вожатого, попятившегося назад. Его словно током прошибло здравомыслие, нормализуя потемневшие от гнева глаза и затуманенную от возмущения голову. «Вожатый не должен себя так вести. Вожатый должен быть сдержаннее!» — мыслил он, успокаивая внутри себя тайфун из негативных эмоций. Он взял себя в руки и приложил максимальные усилия, чтобы спокойно проговорить: — Я еще не начал к тебе приставать. Поверь мне, я делаю это немного иначе. А теперь… — его голос перешел на строгий шепот. — …бегом в комнату, я сказал. Захлебнувшись воздухом, Бомгю прикусил язык. На щеках вновь разыгралось здоровое пунцовое художество с розовыми мазками, стекающее на переносицу, которое хотелось скрыть ладонями от чужих любопытных глаз, хмуро рассматривающих метаморфозы в его выражении лица. И вдруг, совсем близко, он почувствовал знакомый масляно-медовый запах — запах лилий. Тот самый запах, который преследовал его с самого утра, неуловимой тенью скользил в воздухе, мучая вопросом: откуда он? Теперь же, когда этот аромат обволакивал его, проникал в каждую клеточку, ответ стал очевиден — это был Ёнджун. Нежные, пьянящие ноты, словно первые весенние цветы, пробивающиеся сквозь тающий снег, или как шепот летнего ветра, доносящий до него благоухание цветущего сада. Этот запах, такой тонкий и одновременно такой сильный, проникал в самое сердце, заставляя его трепетать. И тут до Бомгю дошло — ему нравился этот запах, все это время неосознанно он наслаждался им. Осознание, что источником этого пленительного аромата был именно Ёнджун, повергло его в состояние полнейшей растерянности. Это было… неправильно. Невозможно. И вместе с тем, отчего-то, невероятно притягательно. Молча развернувшись на пятках, Бомгю торопливым шагом поспешил на второй этаж, попутно растирая раскаленные щеки прохладными от волнения руками. Он почти бегом ворвался в свою комнату, будто спасался от чего-то невидимого, что преследовало его по пятам — в частности от Ёнджуна. Дверь за ним захлопнулась с тихим щелчком, отрезая от остального мира, и он, прислонившись к ней спиной, судорожно выдохнул. Внутри все дрожало, как тонкая струна расстроенной гитары. Да, он наконец-то ответил Ёнджуну, поставил его на место, пусть даже колкие слова вожатого и задели его самолюбие. Но именно другие слова, те, что сейчас эхом отдавались в его голове, заставляли кровь приливать к лицу с удвоенной силой. «…Я еще не начал к тебе приставать… Поверь мне, я делаю это немного иначе…» От одной мысли об этих словах по телу пробегала странная дрожь. В воображении невольно возникали какие-то… неясные, смутные образы, от которых хотелось спрятаться в самый дальний угол, зарыться под одеяло и ни о чем не думать. Почему эти слова так взволновали его? Почему они заставили его сердце бешено колотиться, а на щеках расцвел предательский румянец, который он так отчаянно пытался растереть ладонями? Он не понимал. И это непонимание пугало его больше всего. Несмотря на зарождающийся в груди страх перед завтрашним днем, Бомгю ощутил укол гордости. Он знал Ёнджуна, знал, что завтра тот оторвется на нем по полной программе, придираясь к каждой мелочи, выискивая любой повод, чтобы вновь придавить к полу словом или взглядом. Но эта перспектива уже не пугала его так сильно. Впервые за долгое время он почувствовал в себе силу, ту самую, что позволила ему сегодня ответить. И он был готов встретить все трудности, которые Ёнджун уготовил ему, потому что знал — он больше не позволит себе молчать, не позволит никому заставить чувствовать себя таким маленьким и беспомощным. В этой новой решимости, в этом слабом, но ощутимом чувстве собственной силы, было что-то волнующее, почти опьяняющее. В эту ночь сон навалился на него с неожиданной щедростью. Бомгю не успел ощутить прохладу наволочки, как его сознание уже погрузилось в мягкую, обволакивающую темноту. Лишь на самой границе сна мимолетным видением пронеслись те самые злосчастные слова старшего вожатого, его строгое хмурое лицо, темные, как ночное небо, глаза, цветочный запах, что фантомно запечатлелся в слизистой носа. И в последний момент, уже проваливаясь в забытье, он успел судорожно загадать желание, чтобы из-за этого проклятого эха в голове Ёнджун ни в коем случае не вторгся в его сны. Эта мысль, как последняя капля сомнения, растаяла в глубоком сне.
