лилии твоего беспокойства

      Утро в лагере всегда начиналось с хаоса и суматохи. Едва пробило семь, Бомгю уже был на ногах, словно запрограммированный робот. Он вытаскивал из кроватей сонных детей, которые с упорством, достойным лучшего применения, отказывались открывать глаза. Уговорами он гнал их к умывальникам, заставляя приводить себя в порядок и хоть немного походить на воспитанных людей.       И только спустя час, когда каждый ребенок, хоть и с недовольным лицом, выполнил водные процедуры и причесался, Бомгю, с чувством выполненного долга и легкой головной болью, вывел их на главную площадь лагеря, где вот-вот должна была начаться утренняя зарядка.       На улице было свежо, как и всегда ранним утром. Солнце светило ярко, нежно согревая лицо своими тёплыми лучами, но при этом дул легкий прохладный ветерок, помогая окончательно проснуться после крепкого сна. Все дети, как и вожатые, были одеты по-летнему: шорты, футболки и обязательно головные уборы. Бомгю лично прошелся вдоль строя своего отряда, внимательно проверяя, чтобы у каждого была кепка или панама.       — Чтобы голову не напекло, — заботливо говорил он. — Без головного убора на солнце долго находиться вредно, — и хоть это звучало как обычная формальность, в его голосе действительно чувствовалась легкая тревога за их самочувствие.       Сам же Бомгю старался не выделяться, надев белое стандартное поло с эмблемой лагеря на груди, чёрные шорты и кепку в тон. Последнее, конечно, было не самым удачным решением — черный цвет притягивал солнце, нагревая голову. Но выбора у него особо не было, оставалось довольствоваться тем, что есть.       Вскоре, когда все отряды выстроились на площади, в центр вышел старший вожатый. Бомгю ни секунды не сомневался в том, что утреннюю зарядку проведет именно Ёнджун.       Тот бодро объявил первое упражнение, а Бомгю изо всех сил старался не смотреть в его сторону, лишь бы не встретиться взглядом. Но это оказалось сложнее, чем он предполагал. Ориентироваться только на голос было непросто, а брать пример с детей, которые делали все кто во что горазд, было и вовсе бесполезно. Наблюдая за этой хаотичной картиной, Бомгю невольно улыбнулся и, собравшись с силами, решил сосредоточиться на движениях Ёнджуна.       Тот продолжал командовать, дойдя до упражнений на тазобедренные суставы. Бомгю упорно сверлил его взглядом, ловя каждое движение, но Ёнджун смотрел куда угодно, только не на него. И Бомгю вроде бы должен был радоваться этому, облегченно вздохнуть и забыть о недавнем инциденте, но почему-то внутри поселилось странное, щемящее чувство… Что-то подсказывало ему, что он хотел совсем другого.       Но когда зарядка уже подходила к концу, Бомгю неожиданно почувствовал на себе взгляд. Ёнджун, казалось, без ведомой причины стал внимательно контролировать каждое его движение, концентрируясь конкретно на нем. От этого пристального взгляда Бомгю слегка замешкался, растерялся и на мгновение сбился с ритма, едва не споткнувшись о собственные ноги. Никто этого не заметил, кроме Ёнджуна, который строго нахмурился и тут же отвернулся, словно больше не видел ничего интересного в молодом неуклюжем вожатом.       Щеки мгновенно вспыхнули от стыда за свою неловкость, за то, что Ёнджун снова был им недоволен. Хотелось сквозь землю провалиться, лишь бы не видеть этого презрительного взгляда, лишь бы не чувствовать себя полным идиотом в его глазах.       Почему он всегда был так строг к нему? Почему он не мог быть таким же внимательным к нему, но только чтобы это внимание было не с привычным ему осуждением, презрением и ненавистью, а с чем-то… особенным?       Зарядка была окончена. Собрав волю в кулак и отогнав назойливые мысли о старшем вожатом, Бомгю скомандовал своему отряду построиться и повел их на завтрак в столовую, расположенную неподалеку от главной площади.       За детьми, к счастью, не нужно было следить у окна выдачи питания — столы уже были накрыты заботливыми руками работников лагеря. А вот вожатым приходилось самим подходить и брать свою порцию. Для них был выделен отдельный стол, подальше от шумных отрядов, где можно было спокойно поесть и немного отдохнуть от детской суеты.       Это стало для Бомгю настоящей катастрофой. Едва он поставил поднос с завтраком на стол и собирался, наконец, перевести дух, как заметил, что рядом с ним осталось единственное свободное место, а Ёнджун как раз стоял у окна выдачи, ожидая свою порцию.       Недолго думая, Бомгю подскочил со своего места, схватил поднос и поспешил покинуть стол.       — Простите, — торопливо бросил он в ответ на недоумение других вожатых. — Я сегодня позавтракаю с детьми.       Под удивленные взгляды он сел за свободное место к своему отряду, стараясь не смотреть в сторону вожатского стола. Ёнджун уже присел на свое место и стал оживленно о чем-то беседовать с остальными. Изо всех сил игнорируя обрывки фраз, долетавших до его ушей, Бомгю, без особого аппетита, принялся за еду. Каждый кусок казался безвкусным, а внутри нарастало какое-то смутное тревожное чувство.       — Бомгю такой ответственный, прямо душа болит за свой отряд, — заметила одна из вожатых.       — Кстати, а где он? — рассеянно спросил Ёнджун, оглядывая стол в поисках младшего вожатого.       — Да вон, к своему отряду пересел, — она кивнула в сторону Бомгю.       Ёнджун проследил за ее взглядом и задумчиво свел брови к переносице.       Видимо, новенький обиделся на его строгость и решил держаться от него подальше, думал он. Ёнджун, как старший вожатый, считал своим долгом направлять и воспитывать не только детей, но и других руководителей отрядов. В конце концов, старше его тут никого не было. Ну, разве что ответственная за пятый отряд Мира, которой недавно исполнилось двадцать пять — она была младше его на девять месяцев.       У Ёнджуна и в мыслях не было травить Бомгю, но тот действительно не вызвал у него симпатии с самого первого дня. Ему казалось, что парень слишком молод, мягок и неопытен для такой ответственной работы, что сам еще ребенок, чтобы брать на себя заботу о детях. Что он вообще здесь забыл?       Но, наблюдая за Бомгю в первый день, Ёнджун не мог не признать, что тот вполне справлялся и даже, кажется, нашел общий язык с детьми. Эта мысль заставила его немного смутиться. Может, он слишком строг к нему? Может, слишком предвзят? И что теперь делать с этим пониманием? Ведь, несмотря на это, что-то в Бомгю его раздражало, а что-то… цепляло. Он не понимал, что именно, но это чувство было неприятным и навязчивым. И в то же время… вызывало какое-то странное, почти болезненное любопытство.       Что он вообще хотел от этого вожатого? И почему его это так волновало?

***

      После занятий в кабинете, где Бомгю с увлечением делился своим мастерством рисования, приобретенным еще в школе, все отряды вышли на прогулку. Время неумолимо приближалось к обеду, и вместе с ним росла и температура на улице, заставляя искать спасение в тени.       Бомгю присел на скамейку под старым раскидистым деревом, чья густая листва заслоняла его от палящего солнца, и с улыбкой стал наблюдать за своими подопечными. Ребята уже успели сдружиться, разбившись на небольшие компании и пары. Старшие, устроившись в тени под другим деревом, что-то оживленно обсуждали, изредка взрываясь тихим смехом. А младшие, словно выпущенные на волю птенцы, с радостными криками оккупировали детскую площадку, превратив карусель в эпицентр веселья.       — Ребята, сильно не раскручивайте! — крикнул Бомгю, чувствуя, как тепло разливалось по сердцу от их беззаботного смеха.       — Хорошо! — дружно ответили дети, и Бомгю, облегченно выдохнув, откинулся на спинку скамейки.       Он запрокинул голову, любуясь небом, проглядывающим сквозь ажурные ветви дерева, усыпанные нежными цветами. Легкий ветерок доносил сладкий аромат цветущей липы, смешиваясь с запахом нагретой солнцем травы, создавая умиротворяющую атмосферу. В этот момент Бомгю ощутил какое-то особенное тихое счастье.       Бомгю, наконец, удалось расслышать пение птиц, почувствовать, как их крошечные лапки скребли по сухой коре дерева, как их крылья шелестели в густой листве. Он даже поймал взгляд воробья, который смешно наклонял голову в разные стороны, переминаясь с ноги на ногу.       Но внезапно это идиллическое умиротворение было нарушено странным ощущением на голове, словно порыв ветра сорвал его головной убор. Бомгю обернулся и вместо кепки, валяющейся на земле, увидел Ёнджуна, который держал ее в руках.       — Нельзя носить черные кепки в такую жару, — спокойно констатировал старший вожатый.       — Верните, — растерянно пробормотал Бомгю, бесполезно протягивая руку. Он знал, что тот ни за что не отдаст ее.       Вместо этого Ёнджун снял с себя свою серую кепку с эмблемой лагеря и… надел ее на голову Бомгю. Парень от неожиданности вздрогнул и замер, глядя на Ёнджуна снизу вверх, не находя в себе сил произнести ни слова. В голове царил полный хаос.       — Это пока у меня побудет, — сказал Ёнджун и, развернувшись, ушел.       Бомгю беспомощно хлопал глазами, провожая взглядом удаляющегося Ёнджуна. Что это было? Очередная придирка? Насмешка? Или… забота? Нет, не может быть. Ёнджун не выглядел злым или раздраженным, но и на доброту это тоже не было похоже. Скорее всего, он просто выполнял свои обязанности, следил за порядком.       И все же… этот поступок вызвал в Бомгю странное недоверие. Ёнджун был таким непредсказуемым, таким… чужим. Хотелось держаться от него подальше, избегать любого контакта. Он не понимал, что у того на уме, и от этого становилось не по себе. Поэтому Бомгю решил отбросить все непрошеные мысли, которые могли бы дать Ёнджуну хоть какой-то шанс, и просто… игнорировать его. Да, это будет лучшим решением. Нейтралитет — вот что ему нужно. Тогда он сможет перестать нервничать и переживать из-за каждой мелочи, касающейся Ёнджуна. В конце концов, тот уже порядком ему надоел.

***

      Ночь окутала лагерь тишиной, лишь ледяное дыхание открытой форточки пробирало до костей. По коже Бомгю пробегали табуны мурашек, заставляя его невольно съеживаться. Но эта внезапная свежесть, обжигающая холодом, казалась живительнее самого крепкого кофе. Он поклялся себе, что на этот раз точно закроет окно, лишь бы избежать придирок вожатого, чья тень, казалось, нависала над ним даже сейчас.       Час сна давно пробил, дети, наконец, угомонились в своих кроватях, а Бомгю, исполнив свой долг, проверил замки на дверях. Он знал, что должен быть сейчас в своей постели, проваливаясь в глубокий сон, но не мог себя заставить. Ему отчаянно хотелось украсть у уходящего дня еще хотя бы полчаса, насладиться драгоценным одиночеством, сбросить с плеч бремя чужих взглядов, голосов и хоть ненадолго заглушить собственные назойливые мысли.       Бомгю машинально промакивал вымытые кисти сухим полотенцем, избавляя их от затвердевшей краски — наследия детского творчества. День давно закончился, но времени на это раньше не нашлось. Завтра кабинет должен сиять чистотой — такова вожатская доля.       В глазах плескалась усталость, приправленная тихим смирением. Он устало окинул взглядом разноцветные разводы на партах, подсохшие рисунки, ждущие своего места на стене, в уголке детского творчества.       Тяжелый вздох сорвался с губ, и Бомгю продолжил неспешно возиться с влажным ворсом, раскладывая кисти на подоконнике. Совершенно позабыв о времени, он словно парил в невесомости. Вопреки изнуряющей усталости и ноющей спине, этот монотонный ритуал дарил странное успокоение, словно вливал свежие силы.       Меланхолия мягко обволакивала его, словно кокон. За окнами — лишь черная бездна ночи, тишина, оглушающая своей полнотой, нарушаемая лишь шелестом кустов, гонимых ветром. Пустой кабинет был пропитан терпким запахом влажных кистей, медовой акварели, едким духом гуаши, сладковатым, маслянистым…       — Всё работаешь?       …опьяняющим ароматом лилий...       Бомгю вздрогнул, едва не подпрыгнув от неожиданности. Тонкая кисточка выскользнула из пальцев и покатилась под парту, словно насмехаясь над его неловкостью. Вся эта обволакивающая элегия, что так уютно окутывала его, вмиг испарилась, словно напуганная ночным ветром, ворвавшимся в распахнутое окно.       В проходе, небрежно облокотившись на косяк двери и скрестив руки на груди, стоял Ёнджун. Уставший, с привычной складкой меж бровей, он появился так тихо, что Бомгю и не заметил. Наверняка тот выдал свое присутствие не сразу.       — Тебе что, спать не хочется? — Ёнджун оттолкнулся от косяка, лениво проплывая в кабинет. В голосе звучала насмешка, от которой хотелось съежиться. — Или так сильно горишь желанием выслужиться передо мной?       Бомгю едва сдержал гнев, вскипев внутри от этой наглости. Он с трудом подавил в себе желание огрызнуться. Самодовольный Ёнджун смотрел на него сверху вниз с этаким высокомерным прищуром, будто Бомгю был жалким насекомым, достойным лишь презрения. Он чувствовал себя, как на минном поле — шаг вправо, шаг влево, и тут же взрыв едкого сарказма.       Он изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица, но предательская дрожь в руках, продолжавших протирать кисти, продала его за бесценок. Хотелось провалиться сквозь землю, забиться под стол, закрыть уши и вытряхнуть из себя это жгучее чувство, будто его сканировали насквозь этим пронзительным, чутким взглядом, от которого не спрятаться.       — Причем здесь вы…? — слова вырвались сдавленно, словно воздух насильно вытолкнули из легких. Бомгю упрямо избегал зрительного контакта, чувствуя, как краска заливала щеки. — Просто хочу, чтобы все было в порядке к завтрашнему дню. Это моя работа.       Краем глаза Бомгю увидел, как Ёнджун склонился, на секунду исчезнув из поля зрения, и тут же выпрямился, протягивая упавшую кисточку. Бомгю, словно марионетка, дернулся, не понимая, чего от него ожидать.       — Ну, или ты решил премию за переработку выбить, да? — в голосе сквозила такая откровенная издевка, что у Бомгю свело скулы. — Хотя, зная твою зарплату, даже все твои сверхурочные вместе взятые не покроют старания. Скорее себе язву заработаешь, чем денег.       — Вас так сильно беспокоит мое здоровье? Я просто выполняю свою работу. Что вам от меня нужно? — процедил Бомгю сквозь зубы, стискивая хрупкую кисточку в кулаке до побелевших костяшек. Сердце бешено колотилось, вскипая от ярости. — А если вы пришли сюда исключительно потешить свое эго и поиздеваться надо мной, то, пожалуйста, — словно выплевывая слова, он указал пальцем на распахнутую дверь. — …покиньте мой кабинет.       — Мне нужно… — проигнорировав чужую просьбу, Ёнджун на мгновение задумался, отводя взгляд в сторону, будто взвешивая слова. Что он опять задумал? — Да, знаешь, нужно. Хотел посмотреть, чем ты тут таким жизненно важным занимаешься. Может, в следующий раз лучше бы пришел ко мне и помог с отчетами, хоть какая-то польза была бы. А то, смотрю, у тебя тут кисточки сами себя не помоют, да?       Бомгю замер, словно его окатили ледяной водой. Заторможенно переваривал сказанное, пытаясь понять, где здесь подвох. Скомкав тряпку в руке, он швырнул её на стол и развернулся к Ёнджуну всем корпусом, сжимая кулак и упираясь им в столешницу. В глазах плескалось раздражение, смешанное с недоумением.       — Мне моя работа нравится, — отчеканил Бомгю, едва шевеля губами. Голос звучал холодно и отстраненно. — А отчеты — это уже ваша забота. Так что простите, ничем помочь не могу. И не собираюсь.       — Очень жаль, — равнодушно пожал плечами Ёнджун, присаживаясь на переднюю парту напротив доски. Он выглядел так, будто ему совершенно все равно, но Бомгю чувствовал — за этой маской скрывалось что-то ещё.       — Вы так и будете наблюдать за мной? Пора спать, вам тоже завтра рано вставать… — Бомгю старался говорить ровно, но в голосе просквозило раздражение. Он устал. Устал от постоянных придирок, от этого странного напряжения, витающего в воздухе.       — Спроваживаешь? — уголок губ Ёнджуна дрогнул в лёгкой, почти незаметной ухмылке. Он даже не подумал уходить, словно получал удовольствие от того, что выводил Бомгю из себя.       — Если я скажу «да», вы уйдете?       — Нет, — Ёнджун пожал плечами с нарочитой небрежностью, нагло ухмыляясь. Казалось, он специально не замечал напряженные желваки, играющие на скулах Бомгю, его стиснутые зубы. — Ты так сильно боишься меня? Или, может, боишься, что я снова скажу что-то такое… что заставит тебя краснеть?       Бомгю взорвался внутри тихим, но отчаянным криком. Каждая клетка тела протестовала против нахлынувших воспоминаний. Сердце, словно испуганный зверь, металось в грудной клетке, готовое выпрыгнуть наружу. Но самое ужасное — в нижней части живота зарождалось странное, щекочущее ощущение, словно там проснулся рой крошечных крыльев, трепет которых заставлял внутренности непроизвольно сжиматься. Этот новый, совершенно неуместный физический отклик, пугающий своей новизной и непредсказуемостью, испугал его гораздо больше, чем сам Ёнджун.       «Нет! Стоп! Хватит!» — мысленно вопил он, отчаянно пытаясь заглушить голос Ёнджуна, навязчиво звучавший в голове. Он с яростью гнал прочь воспоминания о вчерашних словах, что теперь, казалось, наэлектризовывали каждый сантиметр кожи. Он не хотел думать о том, что подразумевал Ёнджун, не хотел даже допускать мысли, что его слова могли вызвать такую реакцию. Это было неправильно. Невозможно.       «Черт, почему я так реагирую? Что он, мать вашу, творит?!» — пронеслось в голове.       Ёнджун, тем временем, смотрел на него с каким-то самодовольным интересом, словно рассматривал редкий экспонат в музее. В его взгляде было что-то изучающее, проникающее под кожу, заставляющее чувствовать себя разоблаченным, выставленным на всеобщее обозрение.       «Что он делает? Зачем так говорит? Зачем смотрит так…? Он издевается…?»       Он отчаянно пытался выстроить стену между собой и этими непрошеными мыслями, соорудить нерушимую крепость из отрицания и злости, но тщетно. Воспоминания, словно назойливые мошки, кружили вокруг, жужжали под самым ухом, не давая ни минуты покоя. Они навязчиво возвращали его к тому самому моменту, заставляя вновь и вновь испытывать это жгучее чувство унижения, как будто его выставили на посмешище перед всем миром. Но страшнее всего было другое — с каждым новым воспоминанием все сильнее ощущалось что-то еще, едва уловимое, смутное, но такое притягательное, что признать это было равносильно признанию собственной слабости.       «Хватит! Прекрати! Я не хочу об этом думать! Я боюсь об этом думать! Просто исчезни из моей головы, Ёнджун!» — отчаянно кричал он про себя, словно молитву повторяя эти слова, надеясь, что они, как заклинание, помогут ему избавиться от этого наваждения. Но чем больше он пытался убежать, тем сильнее его тянуло обратно.       Тишину, до этого момента окутывавшую кабинет, словно плотный кокон, вдруг прорвало звонким, неконтролируемым:       — Заткнись! — вдруг вырвалось вслух, адресованное невыносимому внутреннему голосу.       — Я молчал вообще-то… — недоуменно вскинул брови Ёнджун, отрываясь от своих мыслей.       — Я… я это не вам… — пробормотал Бомгю, чувствуя, как кровь с новой силой прилила к щекам. Ну вот, теперь еще и выставил себя дебилом…       «Позор… идиотский, невыносимый позор… позорнее просто некуда…» — вновь пронеслось в голове.       Ёнджун, словно завороженный, смотрел на него, не отрываясь. В его взгляде читался какой-то хищный интерес, будто он с упоением ждал, когда Бомгю в очередной раз сболтнет какую-нибудь глупость.       — Хватит на меня так смотреть… — заявил Бомгю, отворачиваясь. — Вы бы лучше так за своими детьми следили, чтобы они не шарахались ночью по коридорам… — переводя тему, недовольно пробормотал Бомгю, смиренно выдохнув. Вновь взял тряпку, смочил её в тазу, стоящем на подоконнике, и тихо добавил себе под нос: — …как некоторые…       — Ты это про себя? — всё же услышав чужой бубнёж, поинтересовался Ёнджун, в голосе которого всё также прослеживалась ехидная усмешка. Словно происходящее забавляло его. Словно чужая злость подпитывала его заносчивое эго. — А ты в курсе, что я имею право находиться тут в такое время, а ты — нет? Или для тебя правила не писаны?       Бомгю, к своему удивлению, вдруг почувствовал некоторое облегчение. Ему удалось перевести тему, ускользнуть от этих опасных воспоминаний и колких намеков. Он словно вынырнул из мутной воды на свежий воздух, позволяя разуму немного проясниться.       — Слушайте, может, тогда вы за меня сделаете всю работу? — вновь замерев с тряпкой в руке, проскрежетал Бомгю, сжимая её едва ли не до скрипа. В голове еще пульсировали остатки былой тревоги, но сейчас ему удалось взять себя в руки.       — А может, ты перестанешь действовать мне на нервы и игнорировать правила? Не я их придумал, так что будь добр меня слушаться, — спрыгнув с парты, сказал Ёнджун, хмуря брови. Его тон стал более строгим, от былой насмешки не осталось и следа.       Бомгю едва заметно вздрогнул, продолжая протирать запачканные парты. Внезапная смена настроения Ёнджуна сбила с толку, но, по крайней мере, сейчас он чувствовал себя немного увереннее.       — Пока не закончу — никуда не уйду, — пробурчал Бомгю, стараясь игнорировать присутствие Ёнджуна. Чем быстрее он закончит, тем быстрее тот оставит его в покое.       — Не боишься, что трудоголизм тебе весь шарм растеряет? Запал убьет. К кому мне потом… как ты там сказал… «приставать»…? — хитро ухмыляясь, протянул Ёнджун, словно дразня. — Хотя, знаешь, упорство — тоже привлекательно.       Бомгю опешил от таких слов. На розовом холсте его скул образовались свежие мазки румянца, словно дети рисовали картины заката не на бумаге, а прямо на его лице. Оно выглядело так, словно кто-то плеснул в него кипятком. Он инстинктивно отвернулся, пряча лицо, делая вид, что яростно оттирал присохшую краску с парты. Ёнджун и так достаточно насмотрелся…       — Думаю, вам, как старшему вожатому, сейчас нужно заботиться о порядке в корпусе, а не флиртовать с подчиненными, разве нет? — выпалил Бомгю, стараясь говорить как можно более спокойно, несмотря на бешено колотящееся сердце.       — «Флиртовать?» — Ёнджун картинно приподнял брови, словно искренне удивился. — Я просто проявляю интерес. Под моим контролем должны быть не только дети, но и такие наглые руководители отрядов, как ты. Чтобы, значит, не нарушали правила, и вообще… вели себя прилично. Кстати, за все годы, что я тут работаю, ни разу не сталкивался с такими упертыми вожатыми, как ты. Решил отличиться любой ценой, или это у тебя такой извращенный способ завоевать мое внимание?       — Да кому вы нуж-… — слова сорвались с губ, но тут же Бомгю прикусил язык, словно одернулся от пропасти. Перед ним был не приятель, не друг и даже не простой коллега, а чертов Ёнджун, который сожрет его живьем и не подавится. Бомгю откашлялся, пытаясь восстановить самообладание. — …Ёнджун… Давайте каждый из нас будет заниматься своим делом? Пожалуйста, оставьте меня. Мне надо закончить уборку.       — А что, если я скажу, что мои дела касаются именно тебя? — вкрадчиво произнес Ёнджун, прожигая его взглядом. В голосе не было ни капли шутки.       — Ч-что вы имеете в виду? Я… я не понимаю ваших шуток… — растерянно выпрямился Бомгю, хлопая ресницами и глядя на вожатого огромными испуганными глазами.       Ёнджун самодовольно усмехнулся, снова заметив легкий румянец на щеках Бомгю. И эта реакция почему-то заинтересовала Ёнджуна, заставила его на мгновение забыть о своих обычных насмешках, даже о раздражении, которое обычно вызывал у него этот упрямый парень. Впервые за долгое время он увидел в Бомгю что-то большее, чем просто досадную помеху.       «Что он себе там думает?» — промелькнуло в голове старшего вожатого. — «Черт, и почему меня это вообще волнует?»       — Я не шучу. Возьмусь за тебя.       — В смысле..? — пролепетал Бомгю, чувствуя, как земля стремительно уходила из-под ног.       — Да что «в смысле»? — нахмурился Ёнджун. — Тебе нужен опыт, нужно учить тебя большему, а то так и будешь ночами парты и кисточки намывать, да от меня шарахаться, как от чумного.       Разве не он изначально отказался стажировать его? С чего вдруг такое рвение?       — М-меня и так все устраивает, не стоит… — пробормотал Бомгю.       — Я у тебя не спрашивал, — отрезал Ёнджун, пресекая его попытки возразить.       — Нет, Ёндж-…       — Я. Тебя. Не. Спрашивал. — проговорив чётко, с расстановкой каждое слово, проговорил Ёнджун, направляясь к выходу из кабинета. В его тоне сквозила неприкрытая угроза, от которой по коже побежали мурашки. — Это всё, что я хотел сказать. Кстати, завтра после полдника собираем свои отряды в спортзале корпуса и вдвоем готовим детей к соревнованиям. И не опаздывай.       Ёнджун вышел, оставив после себя лишь тягучий, словно пропитанный электричеством воздух и ощущение какой-то зловещей недосказанности. Бомгю застыл посреди кабинета, словно громом пораженный, не в силах пошевелиться. Тишина, навалившаяся после ухода Ёнджуна, казалась оглушающей, давящей. И почему-то… одинокой. Даже природный шум кустов за окном, которые гнал неугомонный ветер, не мог заполнить эту образовавшуюся пустоту.       «Возьмусь за тебя… Зачем? Какое ему дело до меня?» — эти вопросы, словно рой назойливых комаров, кружились в голове, не давая покоя. Вспоминая его слова, Бомгю вновь чувствовал, как щеки предательски краснели, а в животе зарождалось то самое неприятное, пугающее ощущение.       Бомгю знал, что заснуть сегодня ему не удастся. Этот разговор, такой странный, такой напряженный, такой… смущающий, будет крутиться в голове всю ночь, заставляя его вновь и вновь анализировать каждое слово, каждую интонацию, каждый взгляд. Ведь это был первый раз, когда он искренне пообщался с Ёнджуном. Не просто обменялся формальными фразами, а вступил в настоящий, хоть и агрессивный диалог. И что-то в этом диалоге его одновременно пугало и невероятно притягивало.       Что-то изменилось… Что-то, что теперь не даст ему спокойно уснуть.