лилии твоего беспокойства

      Раскалённые дорожки слёз обжигали нежную кожу, словно клеймо разлуки. Пальцы Ёнджуна, старшего вожатого, отчаянно пытались унять этот поток горя, стирая его с покрасневшего, дрожащего лица Бомгю. Подбородок младшего судорожно дёргался, словно пытался вырваться из плена печали. Слова застревали в горле, превращаясь в рваные вздохи, единственным утешением в которых был тихий, родной голос, обволакивающий успокоением:       — Бомгю-я, ты плачешь так, будто мы расстаёмся навсегда… — Ёнджун грустно улыбнулся. В глазах плескалась нежность, смешанная с нарастающей тоской. Конец смены неумолимо приближался. — Всего лишь неделя, душа моя, всего одна неделя…       — Я боюсь… — вдруг прохрипел Бомгю, тонущий в собственных всхлипах.       Он сидел на кровати Ёнджуна, нервно подёргивая ногой, выдавая бурю эмоций, бушевавших внутри. Знакомое движение Ёнджун тут же пресёк, мягко накрывая колено ладонью. Лёгкие успокаивающие поглаживания, словно заклинание, должны были унять этот предательский тремор.       — Чего ты боишься? — жалостливо прошептал Ёнджун, всем сердцем желая, чтобы этот нескончаемый поток слёз, эти громкие, полные отчаяния всхлипы, наконец, стихли. Он так долго ждал момента, когда сможет поговорить с Бомгю спокойно, без этого шторма, который заглушал все слова, превращая их в неразборчивое бормотание.       Бомгю нервно схватил его ладонь, ту самую, что дарила покой его дрожащей ноге, и принялся зацеловывать костяшки, выдыхая каждое слово, как последнюю надежду:       — Боюсь, что ты найдёшь себе кого-то нормального… Кто не будет выносить тебе мозг своими истериками… — в его голосе звучала такая жалобная, такая искренняя, пронзительная боль, что сердце Ёнджуна болезненно сжалось, покрываясь сетью мелких трещин. Он чувствовал, как эта боль, отражённая в заплаканных глазах Бомгю, проникала в самую душу.       — Что…? — безжизненно прошептал Ёнджун, чувствуя, как собственные глаза заколола предательская влага.       — Хён, н-ну я же… — Бомгю запнулся, словно споткнулся о собственные страхи, и с новой силой захлебнулся в слезах. — …постоянно плачу… Я такой…       Ёнджун не мог больше этого выносить. Он схватил его за плечи и придвинул ближе к себе, заглядывая в блестящие влагой глаза. Он чувствовал под ладонями, как лихорадочно содрогалось все его тело.       — Глупый… — прошептал Ёнджун, мягко улыбнувшись, словно этим жестом пытался утешить. — Ты думаешь, мои чувства настолько поверхностны? Ты думаешь, твои слезы могут оттолкнуть меня? Бомгю-я, послушай меня… — он выдержал паузу, после чего тихо, почти беззвучно зашептал: — Я люблю тебя. Со всеми твоими истериками, со всеми твоими страхами, со всеми твоими слезами, тревожностью и ревностью. Потому что это ты. И я не хочу никого другого, ни этого Сухо, ни эту Миру. Понимаешь? Никого.       Повисла тишина. Она ощущалась, как шелковая вуаль — так же обволакивала своей нежностью, развиваясь на ветру, щекотала кожу, заставляя ее покрываться приятными мурашками.       — И, знаешь что? Мне тоже будет очень плохо без тебя. Я буду скучать по твоим глупым шуткам, по твоим объятиям, даже по твоим слезам. Потому что ты — мой Бомгю. И я люблю тебя таким, какой ты есть.       Ёнджун нежно вытер остатки слез с лица Бомгю и притянул его для долгого, глубокого поцелуя, словно это было закрепление искренности его слов. В этом поцелуе было все: любовь, тоска, страх, но самое главное — уверенность в том, что они обязательно встретятся снова. И эта неделя разлуки лишь сделает их чувства сильнее.       Внутри Бомгю все потухло. Успокоилось, словно секундами назад больное от тоски сердце не разрывалось от истошных рыданий. Он вдруг почувствовал умиротворение, тишину в собственной голове после тихого, по-детски невинного «Я люблю тебя». Тревожность сорвалась с высокой скалы и… пропала, оставляя за собой лишь дуновение ветра и эхо от глухого удара о землю.       «Люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, Ёнджун-хён, люблю» — единственное, что осталось в мыслях и доставляло дискомфорт тем, что было нематериализованным. Бомгю решил это исправить вкрадчивым, тихим голосом:       — И я люблю тебя, хён… Очень-очень…       После тихого признания, пропитанного такой искренностью, что казалось, воздух вокруг задрожал, в тишине, нарушаемой лишь биением сердец, повисло что-то хрупкое, нежное и до боли уязвимое. Ёнджун осторожно, словно боясь разрушить этот момент, погладил ладонью его щеку. В его глазах плескалось море чувств: все та же любовь, нежность, сострадание и… страх. Страх потерять, страх сделать больно, страх не оправдать.       — Бомгю-я… — прошептал Ёнджун, его голос охрип от переполнявших эмоций. — Ты… Ты сводишь меня с ума…       Он нежно коснулся губами его лба, словно пытаясь передать всю свою сердечную склонность через этот мимолетный жест. Он хотел сказать так много, но слова застревали в горле, превращаясь в болезненные стоны.       Бомгю, словно почувствовав его смятение, робко поднял взгляд, в котором прокрадывалась такая бездна нежного беспокойства, что Ёнджун едва смог устоять.       — Хён… Что такое? — прошептал он, замечая фантом сметения на чужом лице. Его голос все так же продолжал дрожать.       Ёнджун тяжело вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Он не мог больше молчать, не мог больше скрывать то, что терзало его сердце.       — Я… Я тоже боюсь. Много чего боюсь… — выдохнул он, вновь сорвавшись на хрип. — Боюсь завтрашнего дня, этого момента… Боюсь, что всё это закончится… А ещё… — он поджал губы и тяжело вздохнул. — …боюсь, что я не смогу сделать тебя счастливым.       Он отстранился, смотря в глаза Бомгю, пытаясь найти там хоть каплю утешения. Но видел лишь отражение своих собственных страхов. Бомгю коснулся его руки, сжимая её так крепко, словно боясь отпустить.       — Хён… — прошептал парень, голос которого был полон понимания и сочувствия. — Всё будет хорошо… — он наклонился ближе. Его губы невесомо коснулись уха Ёнджуна. — Я знаю, что ты сделаешь всё, чтобы сделать меня счастливым. Ты уже делаешь меня счастливым. Просто… знай, что я люблю тебя. Я не боюсь ничего, пока ты рядом.       В его взгляде засияла уверенность, которая передалась и Ёнджуну.       — Ты… даришь мне силы, — прошептал Ёнджун, тяжело сглатывая ком, застрявший в горле. — Ты… моя надежда. Моя жизнь. Моя душа… я ведь не спроста тебя так зову.       Он снова притянул Бомгю к себе, с некой судорожностью находя его губы своими. Они вновь слились в долгожданном поцелуе, полном нежности, страсти и обещания быть вместе, несмотря ни на что. В этом поцелуе они утонули, забыв обо всём, кроме друг друга. Для них в этом мире существовали только они. Вдвоем.

***

      Вечер окутал площадь мягким, тёплым бархатом, пропитанным дымом костра и ностальгией. Этот день настал. День, когда сердце Бомгю болезненно сжалось и не отпускало. Огромный пляшущий костёр, словно живое сердце лагеря, освещал лица собравшихся, выхватывая из темноты смех, улыбки, и блеск слёз. Это был последний день смены, день прощания. Гитарные аккорды лились легко и свободно, переплетаясь с голосами, поющими песни, знакомые до последней ноты.       Круг людей вокруг костра постоянно менялся, кто-то уходил, кто-то подходил, но атмосфера единения сохранялась, скреплённая общей грустью и радостью. По щекам текли слёзы, от воспоминаний, от расставания, от той щемящей тоски, которая также неизменно обычно приходит с закатом лета.       Бомгю и Ёнджун сидели рядом, их колени почти соприкасались. Они были здесь, в самом центре всеобщего веселья и печали, но в то же время — в своём собственном невидимом мире. В поле зрения, недалеко, сидели ребята из их отрядов, но Ёнджун и Бомгю почти не замечали их. Их взгляды были прикованы друг к другу, словно два магнита, притянутые невидимой, но невероятно могущественной силой.

james srthur — car's outside

      — Car's outside… — вдруг раздались знакомые аккорды и вкрадчивый темб гитариста — вожатого первого отряда.       Тело Бомгю покрылось нежной изморозью, заставляя внутренне задрожать. Он знал эту песню. Знал наизусть, как и тот взгляд, что устремился на него, стоило прозвучавшим строкам донестись до ушей.       Ёнджун знал тоже.       Мелодия разливалась над площадью, проникая в самые глубины сердец. Ёнджун, не отрывая взгляда от Бомгю, беззвучно повторял слова, будто посвящая эти строки только ему. Взгляд был таким пронизывающим, таким искренним, что Бомгю не мог оторваться. Грудь истошно сжималась, до боли, до рвущихся наружу слез. Он чувствовал, как эти слова, казалось, обращены лично к нему, как будто пели только для него.       Сердца бились в унисон, разделяя общее желание. Им хотелось сейчас же вырваться из этой суеты, из этих прощальных объятий и песен. Хотелось сбежать в укромное место, где никто не смог бы помешать им, где они могли отдаться чувствам сполна. Хотелось утонуть в поцелуях, плакать от тоски, сжимая друг друга в объятиях, шептать признания в любви, от которых захватывало бы дух.       Но сейчас это было невозможно. Они были связаны невидимыми нитями долга, приличия, обязательств. Они должны были оставаться здесь, разделяя со всеми эту последнюю, прощальную ночь. Поэтому они сидели рядом, молчаливо переплетая взгляды, молча посвящая друг другу строчки, чувствуя боль расставания, надеясь на скорую встречу и мечтая о времени, когда смогут, наконец, быть вместе, не боясь осуждения и ограничений. В дыму костра, под аккомпанемент гитары, они строили планы на будущее, храня в сердцах обещание, что их чувства выдержат любое расстояние и время.       — Oh, darling, all of the city lights. Never shine as bright as your eyes, — губы Ёнджуна повторяли каждое слово, заставляя Бомгю сглатывать горький ком в горле и изо всех сил сдерживать непрошенные слезы. Но следующие строки, что повторил вожатый вполголоса, так, чтобы его слышал лишь он, глаза Бомгю предательски заслезились: — I would trade them all for a minute more. But the car's outside…       Последние слова даже Ёнджуну дались с трудом. Он тяжело сглотнул и замолчал, смотря на то, как одинокая слеза стекала по любимому лицу. И его невероятно злило то, что он не мог обыденно ее смахнуть, сцеловать каждую солёную каплю, тепло обнять, чтобы забрать себе всю боль, что заставила его любимого вожатого снова плакать. Снова дрожать и смотреть так жалобно, так болезненно, что хотелось застрелиться, лишь бы не чувствовать себя безучастным в его тихой истерике. Безумно хотелось приласкать, пригреть под своим крылом, но… он мог лишь смотреть. Смотреть и молча, взглядом, успокаивать его содрогающееся сердце.       Дрожащая рука Бомгю судорожно хваталась за край скамейки, словно пыталась найти то самое чувство, полюбившееся ощущение безопасности. Словно пыталась найти спокойствие в любимом прикосновении. Найти чужую руку, которая успокоит нервный тремор, утешит внутреннюю дрожь и убаюкает восставшую душу тревоги.       — Don't wanna leave you anymore… — прозвучал последний аккорд, оставивший на дне сердца саднящий след, отпечаток от болезненного ожога.       Ёнджун накрыл его ладонь своей, крепко сжимая. Да, просто так. Наплевав на всех, наплевав на окружение, что даже не заметило это маленькое вторжение в пространство. Это чувственное касание значило для них не просто физическим явлением, а целым ритуалом успокоения, соитием двух невинных душ.       Рука Бомгю едва заметно вздрогнула от ощущения тепла, его глаза испуганно забегали по площади, словно пытались убедиться в том, что за ними никто не следил. Но всем было далеко не до них. Вожатые оживленно разговаривали между собой, подпевали сменившейся струнной, ласкающей уши, мелодии. Дети делились своими чувствами между собой, обнимались на прощание и старались запомнить этот момент, как что-то очень теплое и уютное, запомнить эту атмосферу единства между едва знакомыми людьми. На лицах некоторых блестели слезы, что отражали в себе яркое пламя костра. Бомгю также старался свободной рукой стереть с себя эти зеркальные дорожки, но чужая рука, сжимающая его содрогающуюся ладонь, сжимала не только её, но и ноющее от печали сердце, что жалобно стучало под грудью, словно пыталось привлечь внимание.       Нервный тремор в мгновение стих, стоило родным пальцам начать нежно, почти невесомо поглаживать выпирающие костяшки на его руках. Бомгю отчего-то рвано выдохнул. Волнение покинуло его вместе с горячим воздухом из лёгких, а на замену этому в тело вселился тягучий сладостный трепет, щекочущий солнечное сплетение. Парень едва заметно улыбнулся, бросая на старшего вожатого взгляд полный недосказанностей. Ему столько всего хотелось сказать, столько всего хотелось сделать с ним прямо сейчас.       Но… он не мог произнести ни слова. Только в ответ сильнее сжимать его руку, безмолвно признаваясь в глубоких, искренних чувствах, переполнявших его душу. Он обязательно материализует их. Снова. Будет повторять, словно молитву. Обязательно вновь и вновь признается во всех тревожащих догадках, во всех обнаруженных чувствах, которые давно перестали казаться чем-то чуждым, неправильным и непонятным. Обещал себе, что наберётся смелости и откроет своё сердце, в котором и так гулял сквозняк из-за распахнутой настежь двери.

***

      Утро после прощального костра, после слёз и обещаний, принесло в опустевший лагерь гнетущую тишину, нарушаемую лишь отдалённым эхом детского смеха, ещё недавно наполнявшего каждый уголок. Автобусы с детьми один за другим увозили последние воспоминания о прошедшей смене, оставляя за собой лишь призраки веселья и грусти. Вожатые, с трудом скрывая усталость и меланхолию, помогали с уборкой, упаковывали личные вещи и готовились к отъезду. К вечеру лагерь должен был опустеть, превратившись в безмолвное напоминание о прошедшей смене. Новая начнётся только через неделю.       Ёнджун, как старший вожатый, должен был остаться до утра следующего дня для окончательного отчёта о работе. Но его сердце, сжавшееся от предстоящей разлуки, искало способ продлить моменты, проведённые с Бомгю. С трудом, но ему удалось договориться с руководством, убедив их в необходимости присутствия Бомгю для помощи в подготовке отчёта, хоть и все прошлые годы Ёнджун справлялся самостоятельно. Это дало им чуть больше времени побыть вместе. Эти часы, пусть хоть и скоротечные, они проведут лишь вдвоём.       Днём, когда в лагере оставались лишь работники, Ёнджун, пользуясь моментом, навестил Бомгю, которого застал в его кабинете.       — Ну что, душа моя? — прошептал Ёнджун, лукаво улыбаясь и подпирая дверной косяк, словно вернувшись в те совсем юные дни их знакомства. По телу Бомгю пробежал сладкий ток воспоминаний, контрастирующий с нахлынувшим беспокойством. — Может, бросишь тряпку и уделишь мне пару минуток?       В воздухе, пропитанном запахом старого дерева, висела тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием ткани, которой Бомгю усердно натирал парту. Старший вожатый, не в силах удержаться, шагнул ближе, понижая голос до едва слышимого шёпота, словно боясь нарушить этот момент сосредоточенности.       — Ты в этой парте скоро дыру протрёшь, наверное, — усмехнулся он, наблюдая, как Бомгю, не поднимая глаз, продолжал свою работу.       Взгляд Бомгю метался, цепляясь то за тёмное пятно на дереве, то за руки, сжимающие тряпку, то за собственные мысли, казалось, роящиеся в его голове, словно испуганные пчёлы.       — Ты чего? — внезапно переменившись в лице, Ёнджун стремительно преодолел оставшееся расстояние, обеспокоенно заглядывая в глаза Бомгю. Те, в свою очередь, выдавали лишь растерянность и немой вопрос. Он приобнял его за плечи, пытаясь уловить хоть какую-то подсказку, но прежде, чем успел что-либо сказать, его взгляд наткнулся…       Ёнджун резко отпрянул, словно обожжённый. В его глазах, ещё секунду назад полных нежности, мгновенно застыл морозный испуг, сковывающий душу.       — Опять?! — воскликнул он, нервозно повышая голос, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Смесь тревоги, злости и, что самое страшное, безграничной беспомощности захлестнула его.       Он осторожно взял парня за подбородок, заставляя поднять лицо, и принялся внимательно рассматривать его. В ноздре торчал кусок ваты, пропитанный кровью, которая полупрозрачными разводами размазывалась по верхней губе, придавая ему болезненный, уязвимый вид.       — Почему ты ничего не сказал? Почему я узнаю только сейчас?! — сквозь хрипотцу в его голосе явственно пробивалось неподдельное волнение.       Избегая смотреть в глаза, Бомгю тихо пробормотал, и каждое слово в его голосе выдавало замешательство:       — Да это… сейчас было, я не успел тебе сказать.       — Какая причина на этот раз, ну? — Ёнджун провёл подушечками пальцев по его щекам, пытаясь стереть невидимые следы боли. Его сердце разрывалось от осознания, что он не смог уберечь Бомгю, не смог защитить его от этого.       Взгляд Бомгю снова устремился к тёмному пятну краски на парте, словно пытаясь найти в нём ответы. Он тяжело вздохнул, и слова, вырвавшиеся из его уст, были пропитаны страхом и отчаянием:       — Я боюсь не вернуться сюда… Боюсь, что меня определят в другой корпус. Боюсь, что меня определят не с тобой, а с кем-то другим… Боюсь-… — последнее слово утонуло в клубящихся эмоциях, не давая ему высказаться до конца. Страх поселился в его глазах, отражаясь в каждой дрожащей черте лица.       В Ёнджуне закипела ярость, грозящая вырваться наружу. Он ощущал себя беспомощным, словно наблюдатель за чужой трагедией. Но, стиснув зубы, сдерживая гнев, он попытался найти правильные слова.       — Бомгю-я… — он говорил требовательно, его брови сошлись на переносице, выражая всю глубину его переживаний. — Я уже обо всём договорился. Через неделю ты приезжаешь в этот корпус, в свою комнату, в свой кабинет. Все это я закрепил за тобой, — усталость сквозила в каждом слове, сорвавшемся с его губ после измученного выдоха; голос его был приглушен неким тяжким грузом. — Господи… Тебе стоило только поговорить со мной…       Лицо Бомгю осветил восторг, в котором угадывались отголоски пережитого облегчения и едва теплящаяся искра надежды.       — П-правда…? Я правда буду с тобой…? — он смотрел на Ёнджуна сквозь подступающие слезы, и взгляд его, казалось, говорил о привязанности, не знающей границ.       — Да, душа моя, ты будешь рядом со мной. Теперь всегда, — Ёнджун попытался улыбнуться, желая развеять этот туман страха, но в его словах проскальзывала тревога. Почему он тоже всё ещё так боялся? — Только, если ты сам не захочешь сбежать…       — Не говори ерунды… И… прости за это… я дурак...       Ёнджун нежно коснулся его лба, пытаясь успокоить, и провел пальцем по верхней губе, стирая остатки крови.       — Ты не дурак, Бомгю-я. Ты просто… слишком мнительный. Но я рядом, слышишь? Я всегда буду рядом. И теперь, когда всё улажено, я позабочусь о тебе. Обещаю.       Он притянул Бомгю в объятия, сжимая его так крепко, словно боялся потерять. Он чувствовал дрожь, его страх, его… обнаженные чувства. И в этот момент он поклялся себе: он будет рядом, что бы ни случилось. Он защитит его, во что бы то ни стало. Его любимый, его Бомгю, будет в безопасности.       — За административным корпусом… знаешь, где склад? — подогревая любопытство, тихо начал Ёнджун, внезапно нарушив тишину. — Там есть дыра в заборе. Хочешь прогуляться? Кое-что покажу…       Вмиг в глазах Бомгю вспыхнул огонь, заставляя их сиять, словно драгоценные камни, только что вынутые из земли. Ещё мгновение назад он был готов утонуть в пучине отчаяния, разрыдаться от нахлынувших страхов, но теперь, словно сбросив оковы, он подпрыгнул на месте, переполненный внезапно обрушившимся энтузиазмом. Будто и не было этих минут, проведенных в мучительных сомнениях, будто и не было того, что его нос вновь подвергся этой жестокой пытке от слабой реакции организма на нервное состояние.       — Конечно! — воскликнул он, его губы растянулись в широкой, обезоруживающей улыбке, способной растопить даже самые суровые сердца. — А когда?       Ёнджун тихо посмеялся, глядя на это внезапное преображение, чувствуя, как его собственное настроение взмылось вверх, заражаясь беззаботной радостью Бомгю.       — Сейчас, — ответил он, подмигнув, словно открывая им секрет мироздания. — Только никому ни слова, ладно? Об этом месте, по-моему, вообще никто не знает.       Бомгю, с сияющими глазами, хлопнул себя по губам, изображая замок.       — Ты же знаешь меня…

***

      Ёнджун, с едва заметной опаской, повёл Бомгю к намеченному месту, чутко прислушиваясь к окружающим звукам. Проходя мимо административного корпуса, он снова и снова оглядывался, стараясь убедиться, что их никто не видит, что их побег в тайну останется незамеченным. Дыра в заборе, небольшая и неприметная, была искусно спрятана в густых зарослях колючего кустарника. Ёнджун аккуратно раздвинул ветви, бережно освобождая путь, и, пропустив Бомгю вперёд, пролез в узкий проход сам, вдыхая пьянящий аромат зелени и земли.       С другой стороны их встретила густая, древняя сосновая роща, окутанная полумраком, в глубине которой, словно надежда, пробивался солнечный просвет. Они двинулись туда, словно завороженные, зачарованные, опьянённые лесным духом. Каждый шаг отдавал эхом, тихим шепотом, звучащим лишь в их сердцах.       Бомгю, не привыкший к такой пересеченной местности, несколько раз запнулся о корявые сухие сучья, скрывающиеся под густым слоем хвои. Ёнджун беспокойно держал его за руку, крепко сжимая пальцы, а сам неотрывно смотрел под ноги, готовый в любой момент подхватить Бомгю, чтобы он не навернулся, не упал, не поранился о колючие ветви, бережно оберегая от любых невзгод.       Стоило преодолеть короткий путь через заросли, как глаза парней ослепил яркий, ослепительный солнечный свет. Или это было его отражение в бесчисленном множестве белоснежных лепестков, покрывающих поле, что предстало перед их восхищенным взором? Невероятное зрелище. Белый клевер, густым мягким ковром укрывавший землю, колыхался на лёгком ветру, издавая тихое, успокаивающее шуршание. Парни невольно вдохнули полной грудью, наслаждаясь пьянящим ароматом травы, сладким благоуханием цветов и предвкушением чего-то особенного.       — Смотри, как красиво, да? — прошептал он, а голос его был полон восхищения, обращаясь к Бомгю. Но взгляд, подобно магниту, был прикован не к безбрежному полю, усыпанному белоснежными точками, а к тому, кто стоял рядом. Он искал отражение этой красоты в его глазах, в его улыбке.       Бомгю, не отрывая взгляда от этого великолепия, кивнул, его глаза блестели, словно бриллианты, пойманные солнечными лучами. Он был очарован этой тихой, безмятежной красотой, поглотившей его разум.       — Просто волшебно… — прошептал он в ответ.       Они ступили на пружинистый ковёр из клевера, осторожно обходя почти усохший ручей, который, казалось, уже несколько лет не видел живительной влаги. Солнце ласково грело их лица, а ветер нежно трепал волосы, создавая ощущение абсолютного покоя и умиротворения. В этот момент, окружённые первозданным божеством, они оказались в своём собственном волшебном мире.       Ёнджун вдруг остановился на середине поляны, словно наткнувшись на невидимую преграду, и неуклюже, по-детски, уселся прямо в густой клевер, вытягивая ноги, устраиваясь поудобнее. Солнце, словно игривый ребёнок, заглядывало в его глаза, заставляя жмуриться.       — Надеюсь, ты не боишься кузнечиков, — Ёнджун усмехнулся и непринужденно спросил, словно речь шла о чем-то серьезном, хотя в глубине души и сам не мог поверить во все происходящее. Он смотрел снизу вверх, вглядываясь в небо и пытаясь разглядеть хотя бы одно облачко.       Бомгю, завороженный его непосредственностью, мягко улыбнулся и, повторяя его жест, сел рядом, плечо к плечу, ощущая тепло его тела, его присутствие, наполняющее душу.       — Если только ты будешь меня от них защищать, то нет… — ответил он, нежно касаясь его плеча. Он не боялся кузнечиков. — …не боюсь.       — Слушай… — поймав взгляд Бомгю, Ёнджун покраснел и отвернулся, но в мимолетном контакте читалась целая история: от робкой неуверенности до жгучего любопытства. — Помнишь, ты тогда, ну… после нашего первого раза… сказал, что я у тебя первый… — в его голосе сквозила неприкрытая, захватывающая дух нервозность. Ёнджун странно заикался, пытаясь найти правильные слова. — Ты имел в виду это в плане отношений, или в плане… ну… в плане того, что между нами произошло…       Бомгю, зная, что так боялся произносить вожатый, вдруг ответил, отбросив все сомнения:       — В целом, хён, — несмотря на тихий тембр, в его голосе звучала стальная уверенность. — Я ни с кем не встречался до тебя. И не спал… тоже ни с кем…       В воздухе повисла тишина, наполненная лишь лёгким шелестом травы. Ёнджун замолчал, переваривая сказанное, словно пытаясь осознать всю глубину этого признания, этого доверия. В его душе, казалось, разлилось тепло. Ему было безумно приятно знать это, что Бомгю был таким невинным, таким чистым, таким… его.       — А ты? Ну, помимо твоей интрижки с Мирой… — игривая нотка проскользнула в голосе Бомгю, когда он нарушил молчание, но за ней скрывалось нечто большее — ревностное любопытство, не дававшее ему ни минуты покоя.       Ёнджун, словно удивлённый вопросом, вздохнул, срывая белоснежный цветок клевера, и вдруг признался:       — Я… Я вёл, скажем так, развратную жизнь до лагеря… — он бросил взгляд в сторону, не в силах смотреть Бомгю в глаза. — Каждую ночь новая пассия, а то и не одна и... не один… Я же, ну... с парнями тоже-... В общем неважно. Вообще я осуждаю себя за все это…       Он говорил это, продолжая нервно теребить в руке сорванный цветок, словно пытаясь унять неловкость, заполняющую каждый уголок его души.       — Не знаю, о чём я тогда думал. Ну, знаешь, романтизация клубов, наркотиков, беспорядочного секса… Ни к чему хорошему это не приведёт же.       Глаза Бомгю расширились от удивления. Он недоуменно переспросил:       — В смысле?       Ёнджун глубоко вдохнул, словно готовясь к долгому рассказу, который он хранил в себе уже долгое время.       — Мне надоело. Я просто в один момент всё бросил. Всех. Забрал с собой маму и уехал в другой город, заблокировал все плохие связи и… — он шумно выдохнул, словно от облегчения. — …оказался здесь. Буквально случайно. Просто откликнулся на вакансию ради интереса, прошёл собеседование по приколу, и меня взяли. Это изменило мою жизнь… — он взглянул на парня так пронизывающе, что Бомгю почувствовал, как кончики его пальцем наэлектризовались. — …Бомгю, ты хоть раз задумывался над тем, как работа с детьми нас меняет?       Бомгю, потрясённый открытостью Ёнджуна, покачал головой.       — Нет…       Ёнджун, мягко улыбнувшись, продолжил:       — Даже в тебе есть изменения, не так ли?       Бомгю, задумавшись, посмотрел на себя. На свои руки, которые ещё совсем недавно старательно оттирали парту. Посмотрел внутрь себя, на свою душу, которая натерпелась кардинальных изменений за этот месяц, проведённый в лагере. Он стал сильнее, смелее, увереннее в себе. Он больше не боялся своих чувств, больше не боялся открываться миру. И всё это благодаря этой территории, пропитанной детским смехом и заботами вожатых. И благодаря Ёнджуну. Он сделал его таким, он стал тем, кто научил его этому, кто стал его жизненным наставником.       — Возможно… — тихо ответил он, пытаясь осознать перемены, произошедшие в нём за последнее время.       Воцарилось молчание, тягучее, как мед, наполненное размышлениями. Оба парня погрузились в собственные миры, переваривая сказанное, пытаясь осознать глубину открытий, которыми они только что поделились. Ёнджун устало лёг на спину, подложив руки под голову, и устремил взгляд в бескрайнее лазурное небо, надеясь найти там ответы на мучающие вопросы. Бомгю, вновь повторяя его жест, послушно лег рядом.       — А ты бы хотел… попробовать? — внезапно, тишину прорезал голос Ёнджуна. Его слова прозвучали тихо, с долей беспокойства. Ошеломленный, Бомгю машинально повернулся, и в его глазах промелькнул целый калейдоскоп эмоций: от изумления до проблеска надежды, слабого, но все же различимого       — О чём ты? — вопрос сорвался с его губ вкрадчиво, но дрожь выдала его истинное волнение.       Ёнджун, собравшись с духом, сделал глубокий вдох, и, не отрывая взгляда от неба, произнёс:       — Попробовать встречаться с кем-нибудь… — его губы шевелились, словно произнося что-то запретное, сердце сделало кульбит от страха быть отвергнутым, голос дрожал от нервозности, а в словах слышалась неуверенность: — С… со мной…?       Но сердце Бомгю, словно птица, стало метаться в груди, готовое вырваться на свободу. Он с трудом подавил нахлынувшие эмоции, стараясь унять бушующий ураган чувств. В ответ на этот робкий вопрос, он лишь кивнул, стараясь скрыть трепет, охвативший его душу. Но его охватила ещё большая, пронизывающая боль, когда Ёнджун неуверенно протянул ему колечко, сплетённое из нежных белоснежных цветков клевера, словно хрупкий знак его бесконечной чистой любви.       — Ты будешь моим парнем…? — вместо голоса — лишь тихий, хриплый шепот, сорвавшийся с его губ и выдавший всю глубину его чувств.       — Ёнджун-хён… — Бомгю прозвучал слишком жалостливо, слишком плаксиво, словно маленький ребёнок, услышавший признание в любви от своей мамы. Сердце его переполнялось нежностью и благодарностью. Он привстал с белоснежного ковра и навис над Ёнджуном, который перестал жмуриться от яркого солнца. Он стал слепнуть от представившейся ему совсем иной красоты, той, что заставляла его душу трепетать. Бомгю заслонил собой палящее солнце, и его голова словно вспыхнула, окружённая сиянием, напоминающим ангельский нимб. — Я уже твой… Бесконечно твой…       Бомгю нежно коснулся его щеки, большим пальцем погладил пылающую от смущения скулу и мягко улыбнулся этому такому уязвимому парню, который ластился к его ладони, прикрыв глаза от удовольствия и тепла. Он наклонился чуть ближе и коснулся его губ своими, запечатывая этот момент, эти признания, словно печатью уверенности.       — Я уже давно твой, с самого начала… — признался Бомгю, чувствуя, как его собственные скулы стали медленно покрываться малиновыми разводами медовой акварели.       — Прости меня… — вдруг сдавленно отозвался Ёнджун, нахмурившись своим мыслям, словно борясь с воспоминаниями, которые терзали его душу. — Я поступал как конченный придурок, когда… блять…       Ёнджун поморщился, но, взяв себя в руки, продолжил:       — Я знаю, что с самого начала был тебе интересен, я видел каждый твой взгляд, каждое покраснение на лице при виде меня или когда я говорил тебе что-то смущающее… Но меня осенило только тогда, когда ты так горько плакал после того нервного срыва из-за той девчонки на тренировке, когда бился в моих руках и говорил… — тембр его голоса болезненно дрогнул, словно эхо той боли, которую он причинил Бомгю, вновь отзываясь в настоящем. — Что ты просто… хотел дружить со мной…       В словах звучало горькое сожаление о том, что он не сразу понял, что причинял боль Бомгю, о том, что он так долго был слеп к его чувствам. Ёнджун отвернулся, словно протестуя против собственного поведения, словно пытаясь убежать от своего прошлого. Но, пересилив это, вновь посмотрел на любимого парня. В его глазах отражалась искренняя надежда на прощение.       — Тогда, кажется, я чуть не умер… — тихо прошептал Ёнджун. — Тогда я стал замечать это и за собой… Стал замечать, как начал переживать за тебя, стал интересоваться тобой чаще и… думать о тебе в странном ключе… Я перестал сомневаться в своем интересе к тебе, когда… ты приснился мне в очень беспокойном сне… Ты плакал и… кричал, что наврал мне, что не хочешь дружить со мной, что х-хочешь большего и… поцеловал меня, а я… ответил тебе…       Обжигающий поцелуй прервал поток самобичевания, заставив Ёнджуна замолчать. Бомгю вкладывал в это действо всю свою любовь, всю свою нежность, всю свою убежденность в том, что прошлое должно остаться в прошлом. Он хотел, чтобы Ёнджун перестал винить себя, чтобы он увидел, как сильно его любят и ценят сейчас.       Наконец, отстранившись друг от друга, Ёнджун смотрел на Бомгю так, словно видел его впервые, с нескрываемым восхищением и глубокой благодарностью.       — Больше никаких «прости», — преисполненный решимостью, Бомгю едва слышно прошептал. — Всё это в прошлом. Сейчас есть только мы. И наше будущее.       Он нежно коснулся щеки Ёнджуна и мягко улыбнулся.       — Я люблю тебя, хён. И мне всё равно, что было раньше. Важно только то, что есть сейчас.       Ёнджун, словно околдованный, смотрел на Бомгю, не в силах оторвать взгляд. Он чувствовал, как все его страхи и сомнения постепенно отступали, растворяясь в океане любви, которую дарил ему этот невероятный парень.       — Я тоже тебя люблю, — прошептал он в ответ. — Я постараюсь… не винить себя… постараюсь… Я буду ценить каждый момент, проведённый с тобой… Но… это чувство…       Он притянул Бомгю к себе и крепко обнял, утопая в его руках, чувствуя, как его любовь исцеляла все раны, как его присутствие делало его сильнее. В этот момент они были едины, связанные невидимыми нитями, которые уже никто и никогда не сможет разорвать. В его голосе сквозила искренняя раскаянность, а в глазах плескалась боль от осознания того, как долго он сопротивлялся своим чувствам, как много времени он потерял, будучи дураком.       — Хён… Пожалуйста, не вини себя, ну… — тихо произнес Бомгю, пытаясь достучаться до его сердца, успокоить его терзания.       — Нет, Бомгю-я, ни за что…-       — Я сказал, прекрати, — Бомгю прервал его слишком строго, слишком серьёзно, нахмурив брови, отчего Ёнджун, словно испуганный щенок, прикусил язык. Боль в его глазах заставила Бомгю действовать решительно. Парень вновь впился в его губы, чтобы заткнуть поток бесконечных слов, обвинений в свой адрес.       Объятия длились долго. Наконец, Ёнджун, с трудом оторвавшись от Бомгю, лукаво улыбнулся, и в его глазах загорелся огонь, который не мог не заметить Бомгю.       — Знаешь… — прошептал он, по-хозяйски приобнимая Бомгю за талию. — Я тут подумал… теперь, когда всё это между нами… когда сегодня вечером в лагере никого не будет кроме нас и охранника, то… может, повторим…?       Бомгю непонимающе нахмурился, но уже чувствовал, как в низу живота разливался приятный трепет.       — «Повторим»?       Ёнджун придвинулся ближе, его дыхание опалило щеку Бомгю, заставляя того невольно вздрогнуть. Его взгляд стал темнее, а в голосе появились хриплые нотки, выдающие его желание:       — Хочу, чтобы эта ночь была только нашей. Хочу… прикасаться к тебе, зацеловать тебя напоследок… Хочу, чтобы ты был только моим этой ночью…       Он не произносил слова «секс», но смысл был очевиден. Ёнджун смотрел на Бомгю так, словно хотел поглотить его целиком, и в этом взгляде читалось всё то страстное желание, которое он так долго пытался подавить. Ведь после их первого раза мысли Ёнджуна то и делали, что возвращали его в этот сладостный момент и распаляли вожделение, чтобы неоднократно повторить это.       Бомгю, словно зачарованный, не мог отвести взгляд. Его сердце бешено колотилось, а в голове вспыхивали картины той самой ночи, всплывали воображения о предстоящей, отчего внизу живота теперь нещадно тянуло. Он чувствовал, как его щёки залились краской, но в этот раз он не пытался это скрыть.       Ёнджун слегка наклонился и прошептал ему на ухо, так, словно кто-то мог их услышать:       — Что скажешь, душа моя? — повторил Ёнджун. Его голос был тихим и хриплым, а взгляд — настолько пронзительным, что Бомгю почувствовал, как по телу пробежала волна мурашек.       — Я… — он смущённо улыбнулся, пряча улыбку в собственной ладони, словно стесняясь своих мыслей. — …очень хочу…       Он не стал говорить больше ни слова. Слова были излишни. Его взгляд, его улыбка, его смущение говорили сами за себя. Ёнджун понял всё без слов. И этого было достаточно.

***

      Бомгю захлебывался от волнения, предвкушения их последнего вечера. Каждое мгновение отсчитывалось внутри, словно в преддверии бури. Его грудь спирало беспокойство и болезненный трепет, что ощущался даже физически: словно тонкие нити натягивались внутри, грозя лопнуть от напряжения. Ему уже нестерпимо хотелось оказаться в чужих объятиях, чтобы это щемящее чувство, этот невыносимый диссонанс поскорее растворился между теплом их тел, в знакомом уюте Ёнджуновых рук.       Он собирался в душ, словно на казнь, или, скорее, на высшую награду. В руках дрожали самые необходимые вещи. Там ждал Ёнджун, который до этой поры робко постучался к нему с полотенцем в руках, крадучись, словно совершая преступление. В полумраке его лицо казалось еще более прекрасным и виноватым. Он предложил присоединиться с такой нежностью, с таким скрытым смущением, что Бомгю едва не потерял дар речи. Бомгю знал, куда шел, знал, что такое они будут делать в приватной обстановке душевой. Эта мысль одновременно пугала и пьянила, как глоток крепкого вина.       Бомгю на ватных ногах спустился на первый этаж, борясь с дрожью в коленях. Он ощущал себя канатоходцем, балансирующим над бездной. Каждый шаг отдавался гулким эхом в его голове. Он остановился в конце темного коридора, сердце бешено билось, словно запертая птица в клетке. До его ушей стал доноситься приглушенный звук капель, что звонко разбивались о холодный кафель, оставляя за собой глухое, почти болезненное эхо. Этот ритм подчеркивал его собственное замешательство. Он слышал всплеск воды, и невольно зажмурился, стараясь не рисовать в своем воображении картину обнаженного вожатого, что нежился под горячими струями, стекающими по его распаренному телу… Образ был слишком ярким, слишком манящим, и от этого у Бомгю перехватывало дыхание.       Набравшись храбрости, или, скорее, отчаяния, Бомгю постучал. Кулак коснулся двери, и этот звук показался ему оглушительным. Послышался скрип винтеля, а после — шаги босых ног по мокрому полу, шлепающие нерешительно. Дверь медленно отворилась, словно неохотно открывая секрет, выпуская в лицо Бомгю густые клубы горячего пара. Воздух был влажным и тяжелым, насыщенным ароматом мыла и его собственной тревогой. Он чувствовал, как пар обволакивал его кожу, вызывая легкий озноб. В этом мареве силуэт Ёнджуна казался размытым, нереальным, словно сон. И в этот момент Бомгю готов был ко всему.       — Я думал, ты испугаешься и не придёшь, — хитро, но не без облегчения, произнес Ёнджун. Уголки его губ приподнялись в усмешке, делая его лицо еще более соблазнительным. Он прикрывал обнаженное тело полотенцем, выглядывая из-за двери, словно из-за кулис запретного спектакля. Затем, словно поддавшись внезапному порыву, приоткрыл ее шире, впуская растерянного Бомгю в помещение, заполненное душным, обжигающим кожу воздухом. Пар липкой пеленой окутывал их, стирая границы между реальностью и фантазией.       Бомгю молча вошел, словно зачарованный, борясь с искушением оглядеться. Он отчаянно пытался не смотреть на чужие оголенные бедра, на плавные линии широких плеч, на острые ключицы, впадины которых удерживали крошечные капли, словно драгоценные жемчужины. Внизу живота начало приятно тянуть, растекаясь теплом по всему телу. От одной лишь мысли, что Ёнджун рядом с ним совершенно голый, прикрытый лишь тонкой тканью махрового полотенца, в голове вспыхивали картинки, заставляющие сердце биться ещё быстрее. Не выдержав, он украдкой метнул взгляд на Ёнджуна, когда тот небрежно отбросил полотенце в сторону, обнажая свое тело в тусклом свете душевой. В этот момент время словно замерло. Ёнджун снова включил воду, подставляя под нежные струи лицо, запрокинув голову назад.       Бомгю шумно сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту. Он едва отрывал свой взгляд от чужой крепкой спины, которая сейчас казалась особенно уязвимой. Медленно скользил взглядом по острым позвонкам, по очертаниям выраженных ребер, по гладкой коже, влажной от пара. Спускаясь ниже, он резко отвел взгляд, словно обжегшись, когда наткнулся на округлые линии ягодиц. Тело обдало жаром, словно его окатили кипятком, отчего в голове помутилось и Бомгю почувствовал легкое головокружение. «Только не кровь, только не кровь, не сейчас!» — мысленно взмолился он, с лихорадочной тревогой проверяя свой нос.       Но тот был чист, что казалось почти невозможным. Неужели и вправду голову кружило не из-за вновь поднявшегося давления, а от раздетого, мокрого, слишком разгоряченного мужчины? Эта мысль показалась ему еще более пугающей и соблазнительной, чем кровь из носа. Ведь от давления он знал, как спастись, а что делать с этим внезапно вспыхнувшим желанием, с этим бушующим огнем внутри, он совершенно не представлял. Хотя...       Бомгю, медленно, словно во сне, снял с себя одежду, ощущая, как в мгновение полностью покрылся гусиной кожей. Он неуверенно, почти робко, пошел к Ёнджуну, смущенно прикрывая ладонями пах, словно пытаясь скрыть от чужих глаз свою уязвимость. Каждый шаг казался преодолением огромного расстояния, шагом в бездну. Он остановился вплотную за спиной парня, ощущая тепло, исходящее от его тела, привлекая внимание своим нерешительным приближением. Ёнджун обернулся, и в его взгляде Бомгю прочел смесь нетерпения и нежности.       — Какой же ты долгий… — проговорил Ёнджун, шумно выдыхая спертый воздух. Без лишних слов он притянул Бомгю к себе за запястье, увлекая его под горячие струи. Волосы парня тут же намокли и небрежно прилипли ко лбу, обрамляя лицо и делая его особенно юным и беззащитным. Ёнджуну неимоверно захотелось собственноручно убрать эти влажные пряди, ощутить шелковистость его волос между пальцами. Он медленно провел рукой по его лицу, отводя непослушные пряди в сторону. — Я уже успел соскучиться… до безумия.       Почувствовав лёгкое сопротивление в близости, Ёнджун опустил взгляд на чужие напряженные руки, что всё еще скрещивались на паху, словно возводя баррикаду.       — Бомгю-я… тебе нет смысла прятаться, я видел тебя всего…       От этих слов щеки Бомгю вспыхнули вдвойне, кровь предательски прилила к лицу. Ведь Ёнджун не то что видел его член, он… он касался его, ласкал, сводил с ума своими пальцами. Бомгю хоть и знал, что Ёнджун видел его всего, знал каждый шрам, каждую родинку, каждую неровность на его коже, но… он все равно чувствовал себя неловко, словно совсем недавно не стонал его имя, гибко прогибаясь под ним в порыве страсти, словно не отдавался ему целиком и полностью. Память об этом обожгла его не хуже горячей воды.       — Ты везде красивый… до невозможности. Даже когда смущаешься, — прошептал Ёнджун, приближаясь вплотную. Он провел кончиком пальца по линии челюсти Бомгю, добавляя: — Особенно, когда смущаешься.       Горячая вода стекала по их телам, смывая остатки стеснения и обнажая первобытное желание. Ёнджун наклонился к самому его уху и прошептал, обжигая кожу своим дыханием:       — Покажи мне, какой ты красивый… без рук.       Ёнджун мягко, но слишком требовательно коснулся его локтя, едва ощутимо оттягивая руку, призывая к открытости. Бомгю послушно откликнулся на его прикосновение, позволяя убрать руки, прильнув ближе и окольцовывая его талию руками. Он нежно ластился щекой к его плечу, чувствуя, как чужие горячие ладони гладили его спину, скользили по позвонкам, словно пытаясь утешить не только беспокойство, но и необъятное, всепоглощающее смущение. От этих прикосновений по телу пробегала волна дрожи, смешанная с удовольствием и тревогой.       — Хён… — прошептал Бомгю, поднимая свой жалобный, полный мольбы взгляд на Ёнджуна. — Ты меня очень смущаешь… не делай так, пожалуйста.       Вместо слов Ёнджун наградил его загадочной улыбкой, а в его глазах вспыхнул дьявольский огонек. Он крепче прижал Бомгю к себе, ощущая, как его тело дрожало в ответ на его прикосновения.       — Но тебя ведь совсем не смущало то, что в прошлый раз ты… — он снова наклонился к его уху, обжигая мочку горячим дыханием, и перешел на вкрадчивый, соблазнительный шепот, от которого по телу Бомгю вновь побежали мурашки: — …плакал и умолял меня быть быстрее… быть жестче… просил не останавливаться…       — Господи, Ёнджун… — выдохнул Бомгю, и этот звук был похож на стон, сорвавшийся с губ против его воли. Он отчаянно вцепился в его плечи, хватаясь за тело, как за спасательный круг, пытаясь удержаться на плаву в этом океане захлестывающих его чувств. Он почувствовал, как собственный член начинал наливаться кровью от произнесённых слов, от в мгновение всплывших в голове воспоминаний их первого секса. Каждая деталь этого момента воскресла в памяти с невероятной ясностью: жар тел, влажность кожи, тихие стоны, смешанные с мольбами…       — Тебя не смущало то, что ты просил входить в тебя грубее… глубже…       — Хён, п-пожалуйста, хватит… Я не могу… Иначе я умру… прямо здесь, в твоих руках, — простонал Бомгю, чувствуя, как контроль над собственным телом ускользал от него с каждой секундой.       Ёнджун довольно улыбнулся, видя, как его слова и прикосновения заставляли Бомгю терять контроль. Он крепче обхватил его за талию, притягивая парня до предела близко, так, что между ними почти не оставалось пространства. Бомгю вздрогнул всем телом, почувствовав соприкосновение своего члена с чужим, такого же окрепшего, набухшего от желания и обжигающе горячего, как и его собственный. Он крепко зажмурил глаза, стараясь не рисовать в своем воображении картины их близости, но художник внутри него словно взбунтовался, не слушаясь его воли, продолжая выводить в его голове пошлые, развязные контуры их сплетенных тел, потных от страсти, и громких стонов, эхом разлетающихся по душевой.       Не давая себе времени на раздумья, парни слились в требовательном поцелуе, жадно сплетая наэлектризованные языки между собой. Поцелуй был голодным, отчаянным, словно они пытались утолить нестерпимую жажду, накопившуюся за время разлуки и тайных встреч.       Губы Ёнджуна переместились на его шею, выпивая каждый сантиметр нежной кожи. Его поцелуи выжигали на теле клеймо, заявляя о своей власти. А от этих прикосновений невольно сорвался шумный вздох с губ Бомгю, и он тут же боязливо, словно совершая запрещенное, прикрыл рот ладонью, пытаясь заглушить звук.       — Ты можешь не затыкать себя… — он говорил так, словно давал незыблемое обещание и одновременно с этим отдавал обязательный к исполнению приказ. — Никто не услышит, кроме меня… Здесь только мы. А я… я очень хочу слышать. Все твои звуки, все твои стоны, каждое твое слово. Я хочу слышать, как ты зовешь меня по имени…       Ёнджун отстранился, но не разорвал объятия. Он смотрел Бомгю прямо в глаза, и в его взгляде бушевал огонь желания, от которого становилось жарко. Этот взгляд проникал под кожу, обжигал изнутри, лишая воли и заставляя подчиниться его власти. Затем, медленно, словно дразня, он опустил взгляд на его губы, облизал свои собственные, и прошептал:       — Покажи мне… Как ты хочешь, чтобы я тебя целовал.       Он сделал шаг назад, освобождая место для Бомгю, словно предоставляя ему выбор. И Бомгю, не выдержав этого взгляда, не раздумывая, сделал шаг вперед, навстречу своему желанию. Он жадно впился в губы Ёнджуна, давая волю чувствам, которые так долго сдерживал в себе. В этом поцелуе было все: страсть, голод, нежность, отчаяние, и безудержное желание быть вместе, слиться в одно целое, раствориться друг в друге.       Бомгю целовал его так, словно это было заклинание против разлуки, вкладывая в каждый миг всю свою любовь, всю свою тоску и всю невыносимую боль от надвигающегося расставания. Он кусал его губы, облизывал так, словно просил языком войти глубже, исследовать каждый уголок его рта. Он чувствовал, как дрожало все его тело, как его сердце бешено колотилось в груди, готовое вырваться наружу.       Ёнджун ответил на его действия с такой же жадностью, с такой же страстью, прижимая к себе так крепко, что казалось, будто их тела действительно слились воедино. Он запустил руки в его мокрые волосы, нежно массируя кожу головы, вызывая у Бомгю новую волну мурашек. Он чувствовал, как тот содрогался в его руках, как его дыхание становилось невыносимо прерывистым и учащенным.       Поцелуй становился все более требовательным, все более настойчивым, и Бомгю чувствовал, как стремительно терял контроль над собой. Парень уже не знал, где кончался он и начинался Ёнджун. Он просто хотел, чтобы это никогда не заканчивалось. А Ёнджун, в свою очередь, углубил поцелуй, чувствуя, как Бомгю отдавался ему без остатка.       Только вот в глазах Бомгю, когда они наконец отстранились друг от друга, больше не было робости. Только похоть, неприкрытая и животная, заставила сердце Ёнджуна пропустить удар. Этот взгляд был настолько новым и неожиданным, что он на мгновение потерял дар речи.       Бомгю игриво вздохнул, запрокинув голову назад, и закрыл глаза от удовольствия, чувствуя тепло чужого тела и запах Ёнджуна, который опьянял сильнее любого вина. Он скользнул руками по его плечам, чувствуя, как были напряжены его мышцы, и медленно, провокационно, опустился ниже, к прессу, который напрягся под его прикосновениями.       Не отрывая взгляда от лица Ёнджуна, он опустился на колени. Неуверенность улетучилась, оставив лишь решительность в собственных желаниях. Перед его лицом оказался вставший член Ёнджуна, пульсирующий и желанный. Бомгю почувствовал, как нетерпение охватило его, но он сдержался, продлевая момент предвкушения.       — Теперь ты не заставишь меня подняться? — его тихий шепот был словно обещание греха, в котором похоть переплеталась с озорством и искушающей провокацией.       Бомгю знал, что тот случай в его комнате, когда он по-дурацки встал перед ним на колени, оставил значительный след в их отношениях, и сейчас он использовал его, чтобы перевернуть игру, чтобы показать Ёнджуну, что теперь он тоже умел играть, и что он больше не тот робкий мальчик, которым был раньше. Он хотел посмотреть, как Ёнджун отреагирует на его напористость, на его открытое желание.       Вопрос Бомгю, прошептанный с такой откровенной похотью и дерзостью, обрушился на Ёнджуна, как ледяной душ. Не столько сам вопрос, сколько подтекст, намек на ту ситуацию, выбил его из колеи. Он помнил этот момент так отчетливо, словно это произошло вчера. Как Бомгю, пытаясь вернуть энергетик, смотрел на него снизу вверх, с нескрываемой мольбой в глазах… и с чем-то еще, что Ёнджун тогда не смог, а может, и не хотел разглядеть.       Он прекрасно помнил, как в тот момент его собственное тело предательски отреагировало, как кровь прилила к паху, а в голове помутилось от внезапного желания. И вот, Бомгю вернул этот момент, словно кинул ему в лицо вызов, а Ёнджун не знал, как реагировать. В его животе все скрутилось в тугой узел. Желание, которое он так долго подавлял, взбушевалось с новой силой. Он смотрел на Бомгю, опустившегося перед ним на колени, на его горящие глаза, на приоткрытые влажные губы, и чувствовал, как тормоза неизбежно засвистели.       Он должен был поругать его. Он должен был сказать ему встать. Он должен был прервать этот фарс.       Но он не мог.       Словно загипнотизированный, Ёнджун молча смотрел на Бомгю, чувствуя, как желание обжигало его изнутри. Страх и смущение смешались с возбуждением и тревогой. Он никогда не видел Бомгю таким. Он всегда был робким, застенчивым, немного неуклюжим. А сейчас перед ним стоял уверенный в себе, дерзкий искуситель, и Ёнджун понятия не имел, что делать с ним дальше. Он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. Слова застряли где-то в глотке. Все, что он смог выдавить из себя, было еле слышное:       — Нет… Не поднимайся…       Слабый стон, вырвавшийся из горла Ёнджуна, был словно сигнал к действию. Бомгю медленно прикрыл глаза и провел кончиком языка по своим губам, дразня его еще больше. Он чувствовал, как напряжение в теле Ёнджуна достигало предела.       Не торопясь, он обхватил чужой член рукой, осторожно сжимая. Судорожный выдох сорвался с губ Ёнджуна. Бомгю начал медленно двигаться вверх и вниз, наслаждаясь звуками, которые продолжали вырываться из уст вожатого. Тихие стоны, прерывистые вздохи — все это было музыкой для его ушей.       Он услышал, как Ёнджун произнёс его имя хриплым шепотом, полным обожания и отчаяния, словно мольба, исторгнутая из самой глубины души. Каждый слог имени звучал как признание, как хрупкая надежда, и в этой хрипоте слышалась борьба с нарастающим желанием, с потерей контроля, которая неумолимо надвигалась. Он знал — еще одно будоражащее прикосновение, еще один взгляд, и плотина будет сломлена. Эта близость к безумию пьянила, как редкий и запретный нектар.       Темп нарастал, и прикосновения Бомгю к головке стали невыносимо сладостными, заставляя Ёнджуна извиваться в агонии наслаждения. Он чувствовал, как тело его дрожало в предвкушении разрядки, как самоконтроль ускользал с каждым новым движением.       Во взгляде Ёнджуна, устремленном на него, переплелись похоть и смущение, словно два танцующих пламени, но сквозь этот танец пробился робкий луч испуга, словно трещина в маске. В этот миг время замерло. Бомгю ощутил, как весь мир сжался до этой секунды, когда Ёнджун был уязвим, как никогда прежде, всецело завися от его воли.       — Ты хочешь, чтобы я остановился?       Вместо ответа Ёнджун схватил Бомгю за волосы, слегка оттягивая назад, и прошептал слова, полные истомы и отчаяния:       — Не смей…       «Ещё… только ещё немного… прошу тебя, не останавливайся…» — в мыслях Ёнджуна звучала лишь одна отчаянная мольба, утопающая в волнах наслаждения, когда он закатил глаза, отдаваясь во власть ощущений.       Шепот Ёнджуна пронесся по коже Бомгю, как разряд тока. И мир вокруг словно схлопнулся, оставив только двоих — его и Ёнджуна, связанных неудержимым желанием.       Бомгю вдруг захлебнулся в чувствах, в воспоминаниях. В знакомом медово-сладостном запахе породнившихся лилий, к которому успел привыкнуть. Масляный аромат ударил в голову, погружая в прострацию.       Тогда, в юные дни пребывания в лагере, с первым дуновением лилий, он понял, что Ёнджун — не просто его враг, а что-то гораздо большее. И что эта необъяснимая связь, которая возникла между ними, сильнее любой ненависти.       Сейчас, когда их тела были так близко, когда он чувствовал жар кожи Ёнджуна, этот запах стал еще интенсивнее, опьяняющим и всепоглощающим. Он окутывал его, словно теплый кокон, унося в мир, где существовали только они двое, где не было места ничему, кроме любви и страсти...

***

      — Да почему я, чёрт возьми, снова узнаю обо всём в самый последний момент?! — взревел Бомгю, голос которого эхом отскочил от вековых сосен, выстроившихся вдоль узкой, петляющей трассы. Солнце уже давно взошло, окрашивая кроны деревьев в белоснежно-небесный оттенок, но Бомгю их не видел. Он лишь чувствовал, как лямки неподъёмного рюкзака впивались в плечи, а тяжесть давила на поясницу, словно пытаясь сломить его. Каждый шаг отдавался тупой болью, но он продолжал идти, почти бежать, вслушиваясь в торопливое, сбившееся дыхание позади. Предательское чувство обиды и злости клубилось в груди, обжигая изнутри.       — Ну, погоди… — задыхаясь, прохрипел Ёнджун, звучавший слишком хрипло и прерывисто. Он в одно мгновение нагнал Бомгю, хватая ртом холодный, пахнущий хвоей воздух, словно утопающий, цепляющийся за соломинку. В его глазах плескалась тревога, смешанная с отчаянием.       Бомгю, казалось, не слышал. Он шёл, словно одержимый, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Игнорировал настойчивое присутствие Ёнджуна, будто тот был призраком, а не живым человеком. Взгляд его был устремлен в никуда, впереди лишь размытая серая лента дороги, уходящая в густеющий лес.       Внезапно рывок. Яростный, грубый. Ёнджун, не выдержав, схватил Бомгю за лямку рюкзака, резко дёрнув на себя. Ткань взвизгнула под натяжением, едва не порвавшись.       — Ёндж-…! — выдохнул Бомгю, не успев договорить. Его попытка вырваться, убежать, была нагло и жестоко пресечена. Он почувствовал, как мир вокруг него покачнулся.       — Прекрати, — прошипел Ёнджун, прозвучав ледяным ветром, заставив Бомгю замереть. Никакой теплоты, никакой нежности, только сталь. Властная, безжалостная сталь, от которой по коже побежали мурашки.       Бомгю попытался вырвать свою руку из мёртвой хватки Ёнджуна, но его пальцы вцепились в запястье, словно клещи. Боль пронзила кость, заставив поморщиться. Обида и злость вскипели новой волной, грозясь вырваться наружу вместе с криком. Вокруг стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием и треском камней под ногами. И в этой тишине напряжение ощущалось почти физически, словно вот-вот разразится буря.       — Зачем ты это делаешь сейчас? — отчаянно прошептал Ёнджун, сорвавшись на полутоне. Он перехватил Бомгю за плечи, его пальцы ощутимо сжали ткань футболки, но тряхнул он его слишком нежно, словно боялся сломать. Этот контраст рванул внутри Бомгю с удвоенной силой, взорвался болезненным эхом от пульсирующей боли в запястье и жгучих красных следов от пальцев на его коже. — Так ты хотел со мной попрощаться?       — Я еще и виноват?! Да ты… — Бомгю запнулся, слова застряли комом в горле. До него только сейчас дошел смысл сказанного Ёнджуном. Он вгляделся в его встревоженное лицо, в темные глаза, в которых плескалось непонимание. И правда, зачем? Разве так он хотел попрощаться с ним? Этот сумбур, этот бег, эта болезненная ревность… Нет. Никак нет. Он хотел совсем другого.       Бомгю судорожно вздохнул, дрожа всем телом. В одно мгновение, подчиняясь внезапному порыву, он рванулся вперед и крепко прижался к груди Ёнджуна, обвив его талию руками. От этой резкой перемены настроения Ёнджун замер, словно пораженный молнией. Он стоял неподвижно, ощущая, как горячее дыхание Бомгю обжигало его шею. Лишь спустя несколько мучительных секунд он осторожно, словно боясь спугнуть, обнял его в ответ.       — Просто… можно было сразу сказать мне о том, что вы с ней из одного города… — жалостливо пробормотал Бомгю, приглушенный тканью одежды. В этих словах сквозила такая детская обида, такая неприкрытая уязвимость, что у Ёнджуна сжалось сердце.       — Я… не знал, что ты так отреагируешь на… такой банальный факт… — в голосе Ёнджуна звучало потерянность, когда он тихо произнес эти слова. Его пальцы тем временем, словно обладающие собственной волей, нежно поглаживали спину Бомгю, словно боясь спугнуть хрупкий момент. — Ты действительно думаешь, что если Мира живет со мной в одном городе, то я буду тебе изменять с ней?       — Н-нет… — прошептал Бомгю, сильнее прижимаясь к нему. — Она будет ближе к тебе, чем я… Мне от этого обидно. Почему ей все, а мне ничего?       Ёнджун несдержанно хохотнул. Он уткнулся носом в его макушку, вдыхая сладкий знакомый аромат шампуня, смешанный с запахом леса и его неповторимым родным запахом. В этот момент ему захотелось остановить время, запечатлеть этот момент навсегда, чтобы больше никогда не видеть в этих прекрасных глазах ни капли грусти или сомнения. Только доверие и любовь.       — Какой же ты дурачок у меня, Бомгю-я, — голос его, словно летний ветер, прошептал ласковые слова, коснувшись души Бомгю. Он отстранился, чтобы увидеть в его влажных глазах отражение собственной любви и нежности. — Все наоборот… Я весь твой, не её, пойми уже это. Каждый мой вздох, каждая моя мысль — только о тебе.       — Я не смогу без тебя эту неделю… Я буду очень скучать, хён, — пробормотал Бомгю. Его подбородок судорожно задрожал, а по щекам потекли горячие слезы, обжигая кожу. Он чувствовал себя таким глупым, таким уязвимым, но в то же время таким любимым, что сердце болезненно стонало от переполняющих его чувств.       — Знаешь… — Ёнджун задумался, слегка нахмурив брови. Он барабанил пальцами по спине Бомгю, обдумывая что-то. — Хочешь, я приеду к тебе на днях?       Взгляд Бомгю оживился, когда он вскинул голову, и в глубине его глаз замерцали огоньки надежды, словно крохотные звезды в ночном небе.       — Правда? Ты приедешь? Но… а твой дом…?       — Конечно, дома у меня есть дела, которые нужно уладить, но… я же все равно очень соскучусь по одному безумно вредному, но очень любимому вожатому, — Ёнджун улыбнулся, нежно вытирая слезы с щек Бомгю большим пальцем. — Да и потом, разве я смогу спокойно спать, зная, что ты там один скучаешь? Буду думать только о том, как тебя обнять.       — Тогда… тогда да! Приезжай, пожалуйста, хён! — Бомгю крепче обнял его, вкладывая в это объятие всю свою благодарность. Он почувствовал, как напряжение постепенно покидало его тело, а на его место приходило теплое, успокаивающее чувство защищенности.       Ёнджун прижал его к себе еще сильнее, вдыхая аромат его волос. Для них двоих сейчас существовал только этот момент, этот объятие, этот хрупкий мир, сотканный из любви, доверия и обещаний.       — Тогда решено, — прошептал Ёнджун, касаясь губами его виска. — Жди меня. И будь хорошим мальчиком, хорошо?       Бомгю отстранился, ухмыляясь.       — Я всегда хороший мальчик, хён. Просто иногда… мне нужно напоминать, кто здесь главный.       Ёнджун закатил глаза, но его губы тронула улыбка.       — Какой же ты невыносимый… Но именно за это я тебя и люблю…       Он взял Бомгю за руку, и они вместе пошли вдоль дороги. Их шаги звучали в унисон, словно биение одного сердца. Впереди их ждала неделя разлуки, но они знали, что она пролетит быстро, ведь каждый из них будет думать друг о друге, мечтая о скорой встрече.       — Завтра… будет трудно, — прошептал Бомгю, смотря себе под ноги.       — Будет, — согласился Ёнджун, — но мы справимся. Просто помни, что я всегда рядом, даже если меня нет физически. И считай дни до нашей встречи.       Они шли молча, держась за руки, пока не увидели впереди очертания автобусной остановки. Небольшой навес, одиноко стоящий у обочины, казался сейчас символом их предстоящего разрыва.       — Я буду ждать тебя, — сказал Бомгю, когда они подошли к назначенному месту. — С каждой минутой.       Ёнджун обнял его еще раз, крепко-крепко, словно пытаясь впитать в себя его запах, его тепло, его самого.       — А я буду торопиться к тебе. И сделаю все, чтобы эта неделя пролетела незаметно.       Они стояли, обнявшись, пока вдалеке не показался автобус. Вестник тоски приближался. В этот момент каждый из них чувствовал, как сердце сжималось, но в то же время они знали, что эта разлука лишь укрепит их любовь и сделает их встречу еще слаще. А пока… они будут хранить в своем сердце тепло этого объятия, которое согреет их в самые трудные минуты, и считать дни до долгожданной встречи.       Ожидание автобуса давило на Бомгю невидимым грузом. Но даже сквозь рассветный туман, окутавший округу, он чувствовал тепло Ёнджуна, его руку, крепко сжимающую ладонь. Последнее, прощальное объятие. И вот тогда, словно озарение, его накрыло волной знакомого аромата — запаха лилий.       Ёнджун всегда пах так. Не парфюмом, а чем-то своим, неуловимо личным. Свежестью рассвета, влажной землей после дождя, и… лилиями. Этот аромат преследовал Бомгю всю смену, дразнил, манил, не давал покоя. Он ощущался в его волосах, когда Ёнджун наклонялся, помогая с какой-нибудь мелочью; в его одежде, когда он случайно задевал плечом, проходя мимо; в самом воздухе, когда он просто находился рядом.       Эти лилии стали лилиями его беспокойства.       Запах Ёнджуна вызывал в Бомгю странную тревогу. Сердце начинало бешено колотиться, ладони покрывались испариной, а мысли роились в голове, словно потревоженные пчелы. Чувства, которые он так старательно прятал, вырывались на свободу, словно дикие звери из клетки. Любовь, страсть, ревность — все это смешивалось в бушующий коктейль, терзая душу. Ёнджун был его наваждением, его зависимостью, его самым большим страхом.       Но сейчас… сейчас все было иначе. В его объятиях, окутанный запахом лилий, Бомгю чувствовал не тревогу, а какое-то странное, неведомое доселе спокойствие. Любовь Ёнджуна обволакивала его, словно теплый кокон, успокаивая и умиротворяя. Он понял, что нет смысла бороться со своими чувствами, прятаться от них. Нужно просто довериться Ёнджуну, довериться этому запаху, довериться самому себе.       Автобус затормозил у остановки, грубо прервав этот момент единения. Пришло время расставаться. Бомгю посмотрел в глаза Ёнджуна, наполненные нежностью и грустью. Он старался запомнить каждую черточку его лица, запечатлеть его образ в своей памяти.       — Я буду ждать, — прошептал он, голос слегка дрогнул.       — А я приеду, — ответил Ёнджун, сжимая его руку. — Очень скоро.       Беспокойство, мучившее Бомгю всю смену, словно растворилось в предрассветном воздухе. Он больше не боялся своих чувств. Он знал, что Ёнджун любит его, а он любит Ёнджуна. И этого было достаточно. Впереди неделя разлуки, но в душе поселился тихий покой. Он знал, что они обязательно встретятся снова. И тогда запах лилий Ёнджуна снова наполнит его жизнь, но уже не терзающей тревогой, а безграничным счастьем. Потому что это лилии Ёнджуна. Это лилии его любви. Лилии его спокойства.