В наш последний день на земле

Сложный был год: налоги, катастрофы, проституция, бандитизм и недобор в армию. С последним мириться было нельзя, и за дело принялся знающий человек — наш военком. Он собрал всех тунеядцев, дураков и калек в районе, даже глухих определил в погранотряд «Альпийские тетерева». Столько лет уже прошло, а они ещё где-то чудят!

Звук подъема вырывает его из мягкого и тёплого плена грез. Он встретил кого-то важного. Красивого и нежного, рядом с которым все встало на место. Во сне он был ласков, терпелив, полон понимания. По пробуждению оказалось, что это был Ваня. — Выруби нахуй, — мычит он со своей раскладушки и подкрепляет просьбу швырянием в сторону Хэнка блока от зарядки. Очарователен. — Я не могу выключить, это общий подъем, — терпеливо поясняет Боря, потягиваясь. — Общий, блять, — бурчит Киса в подушку и прячется под одеялом, — Сучие коммунисты. Хэнк поднимается и сдергивает с него тощее стеганное одеяло. Киса открывается ему всем своим исписанным партаками тельцем. Лежит, свернувшись в клубочек, приобнимает сбитую в комок простынь и вяло шевелится. Хэнк смотрит на свою скатавшуюся на чужой груди футболку и строго на неё. Киса шевелится, пытаясь сжаться в комок помельче, словно так его не заметят. Хэнк замечает проступающие позвонки на тонкой спине. Красиво, наверное. Он подумает об этом позже. — Вставай. У нас много дел. — Давай покончим с собой, — предсказуемо отвечает Ваня. Хэнку хочется сказать ему «да». Но врать после вчерашнего не получается. На тренировке Ваня был не так плох. Наставил ему синяков и пару раз вышел в ничью на симуляторе. А это значит, после всех этих лет Хэнк впервые просыпается не напрасно. И он хочет скорее вылететь из комнаты на встречу великим делам. Он сделает из них с Ваней если не героев, то образцовых солдат. Кисина раскладушка легкая даже с Кисой на ней. Стряхнуть его на пол легче, чем согнать кошку. Киса даже не царапается. Только мычит и лягается, промахнувшись мимо лодыжки Хэнка на пол метра. Он пытается прикрыться простынёй, Хэнк её отнимает. Он пытается натянуть футболку на лицо, Хэнк снимает её. Подъем проходит удачно. На зарядке Киса сдыхает и начинает ныть, что у него больная поясница. Хэнка бы нисколько это бы не смущало, если бы на них поглядеть не собралась небольшая толпа зевак во главе с отцом. Под его тяжелым взглядом Хэнк ёжится. — Ладно, идём, — тихо шепчет он, сдаваясь, — На массаж. Судороги в икре Вани волшебным образом проходят сами собой, и он легко вскакивает на ноги. — У вас тут есть массажка? Телка или суровый дед? — Я, — закатывает глаза Хэнк, — Просто тебя промну, и продолжим. — Но скоро завтрак! — эту часть распорядка он выучил, уже хорошо. Киса не выглядит так, словно много и часто ест. — Нет, не скоро. Ты прозанимался всего пятнадцать минут. Киса смотрит на него с недоверием. — Нет, — заключает он. — Да, Вань. Не будем сильно тебя нагружать на сегодня, но потом тебе надо вливаться. Ты же хочешь, чтобы тебе дали меч? Киса поджимает губы. Да, хочет. Хэнк умалчивает, что наметил им двуручного егеря с пилой в левой руке. Пускай Ваня не наглеет. Пока к нему нет претензий. Послушно идёт за Хэнком и молчит, обиженный и милый, как котёнок. Боря пытается найти к чему придраться, но не может. Ваня не сбежал ночью, Ваня пошёл на зарядку, Ваня сделал всё, что мог. Он ведёт его в бани. Заподозрить неладное Кислову сложно, он тут первый день. Ночью Киса сонный и выжатый как лимон позволил втолкнуть себя в душевые, едва открывая глаза оттуда вышел и добрался до комнаты Хэнка, держа его за руку. Оказавшись перед массажным столом Киса в замешательстве. — Реально? Я думал, мы на перекур. — Ляг. На живот. — Реально? — он шире распахивает глаза и затаивает дыхание. — Это полезно, — Хэнк закатывает глаза, — Нельзя же вбивать в тебя курс молодого бойца просто так, ты травмируешься. — Курс молодого бойца? — кривится Ваня, — Это мне надо будет в грязи ползать, через шины, и по канатам прыгать? Хуй бы нихуя, ты меня не заставишь! Я даже не потратил свои деньги! — Не переломишься, — отмахивается Хэнк и толкает его к столу, — Тяжело в учении, легко в бою, слышал такое? Общая физподготовка нужна. — Я тебе говорю, я не буду! Мои последние дни перед смертью не пройдут в страданиях. Киса гневно сверкает на него глазами из-за плеча, но укладывается на стол. — Не раздевай меня. — И не собирался. — Но через одежду же не полезно, — въедливо ворчит Киса, — Какой смысл в этом? — Просто заткнись, — вздыхает Хэнк, приподнимая чужую (свою) футболку, — Я пока чисто поясницу. — А потом? — любопытствует Ваня. — Я заметил, что ты молчишь, когда спишь. Не хочешь немного доспать? — И оставить тебе тылы? — он хихикает, снова оборачиваясь. Хэнку немного стыдно смотреть ему в глаза, и он опускает взгляд вдоль чужой шеи и к лопаткам. Так напряжены... Рука сама тянется. Но сперва схватить за загривок и уткнуть носом в стол. Нехуй на него смотреть. — Слышь, это платно, — в голосе Кисы вопреки всему сквозит веселье. Если ему не отвечать, он замолчит. Нужно только сдержаться и не парировать. Раз, два, три, четыре, пять. Можно немного промять его шею. Работает. Кислов затихает, пока Хэнк осторожно обводит проступающие лопатки, не решаясь вложить хоть каплю силы. Кажется, рыбью кость сложнее сломать, чем Ваню. Ладно. У него есть масло. Поясница. Там все выглядит чуть... Безопасней. Киса тоньше, мягче и почему-то теплее. А ещё у него тут следы сведенной тату. — Это гейство, — Хэнк отсчитывает до тридцати, когда Кислов не выдерживает молчания, — Ты не настолько хорошо умеешь, чтоб это был лечебный массаж. — Что тут была за татуха? — спрашивает Хэнк, игнорируя. — Дева Мария. — Чё? — очередь Хэнка распахивать глаза. Он на мгновение останавливается, на что Киса ворчит, подставляясь под руки. Хэнк заторможено продолжает. Ваня, к сожалению, затихает, усмиряя своё кошачье ворчание. Вместо этого он говорит. — Дева Мария. У меня раньше вся спина была в бабских линиях созвездий, понял про что я? Одна девка на мне училась и набила, — бормочет, словно вот-вот заснёт. Тело под руками Хэнка неохотно расслабляется, — Типа у меня родинок много и оно сочетается. И на пояснице она набила эту хуйню. А потом она училась сводить и свела. А потом передознулась и хуй мне а не кракен против дракона на всю спину. Кислов зевает и ерзает, на секунду выгибаясь ему навстречу. Рабочая выучка. — Больно было? — Убирать больно, — у Кисы даже язык заплетается, — И на копчике. — Что самое болезненное за всю жизнь у тебя было? Физически, — он осторожно обходит синяк на чужом боку, оставленный им же вчера. А вот этот, мелкий и старый под ребрами, не от Хэнка. Интересно откуда? Или от кого? — Когда меня толпой отпиздили лет в тринадцать. Сломали два ребра, в копчике трещина, сотряс. В дрифте не видел? — Нет, — отзывается Хэнк с неясным самому себе покаянием, — Это ты не показывал. А за что? — Да типа я у них товар спиздил. А что значит "ты не показывал"? Я ничего не решал там. — Так кажется, но бессознательно каждый сам решает, сколько он готов показать. Меня вообще отец учил конкретные два-три воспоминания вышколить, чтобы они первые всем вылезали. После двух хуевых попыток я понял, что не мой способ. Киса несколько взбодряется. Но тело на столе остаётся таким же покорным и мягким. Хэнк оставляет его поясницу и ползёт выше. — А что ты хотел бы показать? Типа сцены где ты такой крутой и надежный? — Наверное, — он не юлит, а действительно не помнит, каким человеком он был тогда. Он хотел быть героем, это уж точно, — А что ты видел во мне? — Твою сестру. Как батя тебя ремнём по рукам в детстве пиздил. Как ты на выпуске ушёл с пьянки и кинул свою девушку, а вместо этого пошёл на пляж и просидел всю ночь. Как ты первый раз увидел кайдзю. Как вы с Геной и Егором пьете пиво на крыше, как вы ходили в кино смотреть Константина, как вы мелкие снимали авторское кино, как вы собирали комп, как Гена объяснял вам матешу, как вы смотрели документалки про космос. — Так много, — стеснительно замечает Хэнк. — Я не хотел оттуда уходить. Киса просил его не будить. Если бы Хэнк мог, он бы позволил ему остаться. — Моя жизнь всё равно унылая, — слабо парирует он. — Нет. Когда это ты, похоже на старые вайбовые фотографии. Всё как было, но кажется лучше. Киса снова на него смотрит. У него очень... Карие глаза. Как у оленя. Он и вздрагивает, как вспуганная лань, стоит коснуться его лопаток. — Тебе больно? — он не реагировал так чрезмерно, когда ночью Хэнк раз за разом укладывал его на лопатки. — Нет, — бормочет Ваня и отворачивается. Кудряшки не скрывают его заалевшее ухо. Интересно. Хэнк касается его обоими руками, ловя и прижимая очередные мурашки. Кладет обе ладони, широко разведя пальцы, и не шевелится, давая Ване привыкнуть. Его дрожь постепенно стихает, как рябь на воде. — Нормально? — он отчего-то говорит тихо, словно громкого голоса Киса испугается. — Ты тоже давай заткнись, — так же негромко огрызаются в ответ. Хэнк слушается. Ваня мгновенно реагирует на движение. Стоило только слегка вдавить в него пальцы. Может тут у него эрогенная зона? Если Хэнк погладит?.. То он замычит и попытается свести лопатки. А если?.. На щекотку Киса реагирует попыткой свалиться на пол, но хотя бы смеётся. — Это не лечебный массаж! — рявкает Киса. — Это для бодрости, — находится Хэнк, — Хватит, вставай. Надо успеть пройтись и покурить до завтрака. Он вернётся к исследованиям позже. Долг зовёт, распорядок не ждёт. Они курят в пустом закутке возле мусорки. К сигаретному дыму примешивается запах кухонных отходов, в баке шуршат не то крысы, не то голуби, а Ваня сидит на корточках у стены и смотрит в пустоту. — Я не такой человек, чтобы быть солдатом, — заключает он, сплевывая. — А какой ты? — миролюбиво и даже искренне любопытно спрашивает Хэнк. Оба затягиваются. Киса вдумчиво, что-то прикидывая, а Хэнк в нетерпении. Он хочет знать, угадает он или нет. — Если б цивилизация по пизде не шла, я наверное мог бы стать художником. Аниматором типа. Игры б делал или мульты. Не угадал. Не было ни слова про сосания хуёв. — Почему не сейчас? — как можно деликатней роняет Хэнк. — Дохуя щас это надо, — хмыкает Киса, — Большой брат ко мне на этапе вступительных придёт и скажет, что рисульки подождут, а долг родине отдавать надо как можно скорее. За два года или помер бы или вернулся бы в свой бизнес. Только бесплатно. Изящный способ обозначить страх запетушения. — И никакой жажды подвига, — Киса смотрит на него, и под его взглядом в три раза больше горчает сигарета, — Я не ты. Не получится из меня солдата, короче. — Любые могут быть солдатами, — пожимает плечами Хэнк, — И такие как я, и такие как ты. Только первые уже солдаты, а вторые ещё нет. Он докуривает и тушит сигарету о кирпичную стену. Киса делает очередную длинную затяжку и закрывает глаза. Хэнк ждёт так долго, что кажется, видит как на острых скулах бледнеет тень его ресниц. День всё светлеет. — Смогу, значит? — Киса ухмыляется, словно берёт его на спор. — Сможешь. Там ниче сложного, — добродушно говорит Хэнк. Он врёт. Первым делом он тащит Ваню в симулятор. Что ни говори про ОФП, но довести Ваню до идеала времени нет. Главное, чтоб разобрался с управлением. В такой большой машине, как егерь, важно чувствовать габариты, понимать с какой задержкой будет движение. — В окне автобуса поплыл ебаный военкомат, а телки тупо сбились в кучу, машут, что-то кричат, — поёт Киса, устраиваясь, — Ну всё, ты в армии, нахуй. О-о-о, теперь ты в армии, нахуй. Дурак. Он проебывает Топороголовому. Первый уровень опасности, первый кайдзю, первая проба и для монстров, и для человечества. Киса сперва даёт ему разъебать мост Золотые ворота, потом запинается в воде и ломает руку о мостовую опору, торчащую из моря. Убивает кайдзю на последнем издыхании, когда вся симуляция уже мигает умирающим красным. Страшно представить, какой калейдоскоп цветов перед глазами у Вани. У монитора рядом с Хэнком снуют люди, у которых почему-то нет дел. Фыркают, хмыкают, шепчутся. На экране загораются слот нулей. Киса выбил джекпот. Ноль по тактике, ноль по скорости, ноль по избеганию ущерба. Помимо моста Киса разъебал их же вертолёт, используя вертушку чтобы вскрыть кайдзю горло. Эффектно, задорно, но можно было бы и не проебать меч. — Хорошо получилось? — искренне радостный Ваня снимает шлем и смотрит сразу на него, не сверяясь с таблом. У Хэнка нет сил сказать ему «нет». — Продолжай. Киса закатывает глаза и обиженно кривит губы. Хундуна он снова убивает уже полуживой. Кто в здравом уме попытается утопить чудовище, вылезшее из моря? Киса чуть не тонет сам, проебав герметичность кабины, сорвавшись и упав на стекло. Он не вылетает из симуляции божьим чудом, держась за один трос. Хэнк даже не знал, что так можно. Они умирают вместе, когда Хундун выползая из под егеря натыкается на меч. Толпа не редеет, и Хэнку почти за них не стыдно. — Это с этим у вас сто баллов? — медово тянет ему на ухо Рита, — Понятно почему мы с тобой не сошлись. Ну нахуй такому тактику спину доверять. Почти. — Он только начал, — он дергает плечом, смахивая её, — Проверяет границы. На то это и симулятор. — Это не игра. Хэнк чуть не подпрыгивает услышав голос отца. Рита немедленно растворяется в толпе, и вместо неё он натыкается на суровый профиль своего маршала. А тот смотрит на Ваню. Он на автомате отдаёт ему честь и отводит взгляд. Ваня придирчиво выбирает нового соперника. Вчера Хэнк пытался пояснить ему за характеристики, но он знает, Ваня выбирает чисто визуально. — Вам весело, сержант? Хочется сжаться в комок, а лучше сбежать. — Я изучаю его. Пару уровней и продолжим в коопе. — И сколько времени займёт довести его до ума? — Не так много. — А сколько ресурсов надо потратить на эту дурость? — Это... Эксперимент. Свежая кровь, нестандартные решения. Отец вздыхает. Потер бы переносицу, будь они наедине. Хэнк снова опасливо на него косится и замечает, что со вчерашнего дня отец стал ещё мрачнее. Усталость ещё глубже вгрызлась в черты, под глазами пролегли серые тени. — Программу хотят закрыть. Пилоты мрут каждую атаку, егерей мало, денег чинить их ещё меньше. Ты ведь это знаешь? Собираются строить стену. Нам тут осталось немного, и последнее, на что нужно тратить ресурсы — ваш элитный флирт. Смешно. Но неправда. Хэнк искренне хочет помочь. — Вы нас исключаете? Мы ведь не помешаем в запасе. Могу его на ручных куклах обучить, если вам жалко свет жечь, только не надо нас списывать! — он сам не замечает, как оборачивается на отца всем телом и шагает к нему, — Тебя списали. Несправедливо ведь? — Субординация, — отмахивается отец, маршал, не отводя глаза от Вани. Судя по шуму, тот в городе. Не смог удержать кайдзю за периметром. Блеск. — Вы нас исключаете? — надавливает Хэнк. — Не до вас, — ага, поэтому и пришёл, — Мы собираем остальных пилотов. — Зачем? — Затем, что больше они нигде якобы не нужны, — очевидно, это не ответ. Не стоило ждать, что ему всё прямо скажут, — Если хотите быть полезными, спросите у Зуева, что нужно. А с этими экспериментами завязывайте. Хэнк с трудом проглатывает детские жалобы. Про Ванин потенциал, про его опыт и про их сто процентов. Ладно, они подождут. Сориентируются по ситуации. "Все" пилоты — это в данный момент три боеспособных единицы. Ещё два егеря стоят бесхозные, и пилоты для них — очередь таких же зеленых кадетов, как и они. А ещё груда металла, не подлежащая восстановлению и немаленькое личное кладбище. Кандидатов сесть в последних целых егерей не так много, и они с Ваней не хуже. Будут. Совсем скоро. — И одень его нормально к приезду делегации, не позорь нас. — Будет сделано, товарищ генерал. Хэнк добавит это в список дел. Кисе понравятся переодевашки. — Брить голову я не буду, — сразу говорит он, едва они уходят от симулятора. Сейчас короткий перекур, а потом снова зал. Киса продолжал махать мечом как дубиной, а к руке ему явно была удобней заточка. Будь обрубком меча, который им оставлял кайдзю последние три раунда, можно проткнуть его достаточно глубоко — они бы даже выигрывали. — Кто просит? Пилотам не обязательно. Главное титановые пластины себе в череп не пихай, они мешают. — А, ну тогда действительно у вас не сложно. И что ему не нравится? Жизнь без армии — всё равно что любовь в резинке. Движение есть, прогресса нет. Не хочет же Ваня вернуться на лесопилку? А в художку сходит, когда они устранят угрозу. — Выдайте ему, пожалуйста форму, — просит Хэнк скучающего ефрейтора из вещевой службы, — Знаешь свои мерки? — Курииить, — протяжно выдыхает Киса, привалившись к стене. Хэнк закатывает глаза и пытается понять его размер на глазок. Парень из снабжения молча кидает в него мерную ленту. — Отвернись, — бросает Хэнк в ответ, уже надвигаясь на свою жертву. Ничего такого в этом нет. Это его воинский долг. Военный — это не профессия. Это половая ориентация. — Потом мудной распределитель, сто дебилов в трусах, А также форма, бля, учебка, бля, присяга, бля, затрах, — поёт Киса, удивительно хорошо зная текст. Он вертится в руках Хэнка, но снимать свои смешные дрищёвские мерки это особо не мешает. Хэнк старается абстрагироваться: не думать про то как Ваня мурлычет между словами, про осколки белой кожи под одеждой, её мягкость и прохладу под пальцами и про слабый терпковатый запах с чужих волос. Думать только про цифры и обхваты с математической точки зрения. Ефрейтор явно смотрит на них, пока Хэнк смотрит на Ваню, но да и бог с ним. Ваню явно ничего не смущает. Можно вести на рынок, ставить на картонку и подбирать трусы. — Ты, сука, в армии, нахуй, — он расслабленно заходит на припев, — Пиздец, ты, сука, в армии, нахуй. — Закончили? — манерно тянет ефрейтор, — Мне всего четыре мерки надо. Рост, обхват груди, обхват талии, обхват бёдер. — А зачем вообще мне форма? — жалуется Ваня, прибнимая себя в футболке Хэнка. За Хэнка отвечает ефрейтор: — В человеке всё должно быть прекрасно — погоны, кокарда, исподнее, иначе это не человек, а млекопитающее. Киса косится на него вроде бы обиженно. — Мне тут не нравится, — жалуется он Хэнку, — И что вообще такое кокарда? Киса в форме выглядит так же нелепо и смешно, как Хэнк в смокинге. Они как собаки в одежде. Не в собачей, а в человеческой. Зато он хорошо выглядит, когда Хэнк заламывает ему руки за спину и вжимает в маты. Плохо только, что он как та собака с выученной беспомощностью, никак не сопротивляется. Хэнк медленно заламывает его руки всё сильней. Давит коленом в его поясницу. Киса выдыхает чуть резче, но не шевелится. Как далеко с ним вообще можно зайти? — Тебе больно? — Щекотно, блять, — шипит Киса, — Ты чё, еблан? Да, еблан. Хэнк отпускает. И зачем-то мимоходом гладит Кису по волосам. — Давай ещё побегаем лучше. — Я хочу стрелять, — им едва ли светит егерь с ракетницей, а меткости швырять в кайдзю подвернувшиеся предметы Кисе хватает. В симуляторе столько техники разъебал, что Хэнку аж завидно. На такое нужна выдумка. Но Хэнк чувствует себя виноватым. И он тоже устал бегать. — Пошли, ладно, — в последний момент он выправляется, — Только если ты перестанешь петь. Выстрелы звучат гораздо лучше. Стрелять у Кисы получается хорошо. Похвастаться бы кому, но тир последнее, что им нужно. — Какими ты видишь выстрелы? — спрашивает Хэнк, когда тот снимает наушники в перерыве. — Как мыльный пузырь. Как не брутально. Но зато не мешает. — А мой голос? Киса отвлекается от патронника и смотрит на него с неясным сомнением. — Как будто кому-то хуй сжимают как швабру и сцеживают по капельке. Полупрозрачным, желтым таким. Когда сквозь зубы говоришь. Хэнк хмурится. — Иди ты бля. — Вот, опять. Он заряжает винтовку и прицеливается, но Хэнк кладёт руку на предохранитель и опускает дуло в пол. — Пойдём драться. По дороге Киса ухитряется замедлить свои шаги до уровня инфузории. Хэнк привычно хватает его за руку и тащит на буксире. До ужина осталось всего ничего, самое то размяться. А после ужина они, так уж и быть, сходят к Гене, как велел отец. И кто бы что ни говорил, Хэнк искренне наслаждается сегодняшним днём. Особенно хорошо становится, когда Ваня вытягивает у него телефон и требует включить музыку. Хэнк сомневается, пойдёт ли это на пользу его концентрации, но перед Ваней невозможно устоять. Он просит показать, какого цвета Борина любимая песня. Ничего лиричного в Gogol Bordello нет, но потеть в зале под них задорней. Даже Киса просыпается. Хэнк приосанивается, видя такое яркое одобрение. Следующие сорок минут пролетают как те три минуты песни. Как сказал Ваня, глянцевой желто-зеленой. Хэнку чудится, что он видит Ваниными глазами. Так и тянет поднять лезущую на глаза темную чёлку.

Back in the day yo as we learned

A man was not considered to be

Ванины отжимания, подтягивания и планка. Ванина скакалка, шлепающая по полу и очередная пустая бутылка, отброшенная в сторону Хэнка. Он теперь и уборщица, но ему всё равно. Пусть не отвлекается, пока в потоке. И снова отсчёт. Новый подход. Киса встряхивается, как собака, разбрызгивая влагу с волос, и берётся за дело.

Has he not crossed the 7 seas

Yeah, 7 seas at least!

Хэнк пропускает подход, проверяя его стойку. Без лишних слов поправляет его руками. На Кисе в кои-то веки здоровый румянец. А разлитая вода блестит на нём каплями, как роса на ягоде. Хэнк сглатывает слюну. Хочется его укусить. Он просяще заглядывает в чужие темные глаза, а Киса отвечает ему усталым, упрямым блеском. Ярче чем роса. И наверняка вкуснее.

I stay on the run, let me out, let me be gone In the world beat up road sign I saw new history of a time, new history of time

На языке формируется вкус, Хэнк почти угадывает для него название, когда таймер срабатывает. Последний. — Осталось только в душе ополоснуться и ужин. — Фу мыться ради еды, — выдыхает Ваня явно последнее, что у него было. — Ты сможешь. Ты сегодня молодец. Я тобой горжусь. Хэнк придерживает его под руки, подталкивая в сторону бань. Ваня жадно вдыхает, волочась перед ним пару шагов, а потом вдруг вырывается и бежит. Хэнк, ведомый инстинктами, кидается за ним. Глупость и детство. Ваня даже бежит в нужную ему сторону. Они сбиваются с пути уже в банях: Киса круто разворачивается от душевых. Весь мокрый он выскальзывает из рук и делает последний рывок. — Киса, тут везде вода, ты так или иначе помоешься, — Хэнк притормаживает на повороте, Киса влетает в него, как мяч-попрыгунчик, рикошетя каждой доступной стены. — Пососи, — еле хватанув воздуха отзывается Ваня. И тут же натыкается на преграду. Бассейн. Пустой, пока все умные люди ушли на ужин. Киса шатко замирает на краю, нелепо маша руками. Хэнк подбирается к нему. Необязательно делать это медленно, но он устал. Киса круто разворачивается, едва не нырнув ласточкой в воду, и Хэнку удаётся схватить его за руку. А тот вдруг хватает его за другую. О бля, нет. У этой кудрявой спицы не выйдет его столкнуть. Ваня зачерпывает воды ботинком и плещет в него. В них. Скользкий пол, самое то. Вода нехотя пробирается через его плотные спортивки. Холодная, но Ваню это не смущает. Он вытягивает руки, повисая над краем. Если Хэнк его отпустит, он упадёт. И судя по тому, как игриво блестят карие глаза напротив, именно это от Хэнка и надо. — Ваня, — он не старается спрятать улыбку. И Ваня прыгает. Хэнк теряет момент, когда оказывается рядом с ним в воде. Киса цепляется за него руками и лодыжками, карабкаясь вверх и тяня его вниз. Хэнк успевает хлебнуть воды, прежде чем схватить чужую талию и оторвать от себя. Кругом холодно, свежо и хлоркой пахнет. А Киса теплый, тяжелый и острый. Он близко, и на лице у него отсветы переливающейся воды. — Видишь? — говорит так близко к его губам, словно это мог бы сказать Боря. — Что вижу? — Свет и волны, — Ваня тычет его в щеку, где, должно быть, те же отражения. Для закрепления хватает за челюсть и задирает ему голову наверх, где взбаламученную воду отражает потолок, — Когда говоришь не сквозь зубы — ты звучишь так.

And presidents and billionaires and generals They'll never know, they'll never know What I have owned, what I have owned I'm a wonderlust king

— Правильно, что пришли. Надо понимать всю глубину наших глубин. Гена забивает косяк, неловко крутясь в своём заедающем кресле. О таком только с почтительным придыханием: Инженер. Гене про сворачивание программы явно тоже сказали. Антону тоже. У Гены понятно по бланту в руках, у Антона по потерянным ещё больше обычного глазам. Киса зевает. Длинно так, широко. Так и тянет ему пальцем в рот ткнуть. — Будете? — Да. — Нет. Они переглядываются. Гена с Антоном тоже. — У нас же был сложный день, — собака, которую пинали всю жизнь, и та не смогла бы состроить такие печальные и преданные глаза. — Завтра будет такой же. Отходняки сделают хуже. — Ну мам. — Ребят, а вы не хотите войти в пробный дрифт ещё раз? — вклинивается Антон, — Мне нужно кое-что проверить. Они что, сомневаются в их стопроцентной совместимости? — А выходной у нас когда? — Киса обращается ко всем сразу, оглядываясь с таким пламенным и оскорбленным видом, словно ждёт, что они схватятся за вилы и пойдут к маршалу поднимать восстание за права трудящихся, — Я за полтора для уже устал! У кайдзю есть выходные. Хэнк даёт ему щелбана. Сейчас начнётся шарманка, что он перенапряжется и умрёт, так и не потратив свои честно заработанные деньги. — Завтра после обеда отдохнём, — обещает Хэнк. Никаких чётких указаний ему не давали, значит, он организуем им с Ваней индивидуальный план тренировок. И всем должны иметь некоторый гражданский отдых. А то у Кисы батарейка сядет, — И нам сказали вам помогать, так что если надо в дрифт... — Погоди, в дрифт? Конечно мы хотим! — Киса снова вертится, глядя на Антона, а потом оборачивается к Хэнку с укором, — А я думал, теперь только перед боем можно. И в чём Хэнк виноват? Он ему такого не говорил. — Тогда приходите завтра после ужина, — лаконично отвечает Антон. Гена ещё лаконичней молчит и пыхает. Киса дуется. Хэнк отворачивает от себя его кресло. — Так... Вы хотели рассказать Кисе что-то о глубинном лоре. — Про кайдзю-то? — скрипит Гена, выдувая кольцо дыма. Хэнк поверхностно вдыхает дым и задумывается, как много у Гены рабочих мимических мышц. Он морщится в таких необычных местах, как будто кто-то нарисовал портрет и смял листок. — А что про кайдзю, — в печальной задумчивости произносит Антон, — Как я и говорил, ДНК не сохраняются так далеко, но мы склоняемся к тому, что они тут уже бывали. Есть схожие маркеры на Юкатане. — А кто они? — любопытствует Ваня, подаваясь ближе, — Реально пришельцы? — Их клеточные структуры и пробы из разлома слишком отличаются от всего, что мы знаем на земле. Они — захватчики. Даже мертвые отравляют всё вокруг себя. То, как они действуют, не помогает стабильно функционировать нашей биосистеме, правда же? Ваня кивает, словно понял каждое слово. — Мы думаем, в прошлый раз им не подошла атмосфера. Теперь они вернулись. Угадаешь, когда был первый раз? Киса прикусывает губу от усилий. Оборачивается на Хэнка, ища ответ. — Ядерная война тысяча восемьсот двенадцатого, — подсказывает Хэнк. Гена ржёт. Киса это обдумывает. — Борь, — беззлобно укоряет Антон. — Погоди, а когда?.. Ваня начинает что-то подозревать. — Когда это проходят в школе? В десятом, ты не доучился дотуда. — Пошёл нахуй, — хмурится Киса, отмахиваясь. — Он шутит, — примирительно говорит Антон, после очередного тычка принимая из рук Гены косячок, — Первый раз был во времена динозавров. — После них динозавры и кончились? — расстраивается Ваня. — Кончились, — скорбно кивает Антон и опускает голову в знак почтения. Киса подаётся к нему ещё ближе, вдыхая выпущенный дым. — Да затянись ты уже разок, — Гена забирает косяк из рук коллеги и суёт Ване, — За динозавров. Вслед за Кисой разок затягивается и Хэнк. За динозавров обидно, действительно.