В наш последний день на земле

Края ночи размыты, словно во сне. Ветхое крыло самолёта под спиной странно мягкое, а оставшийся на Кисе запах хлорки и шмали странно вкусный. Сегодня звёзды кажутся особенными. Больше, ярче и ближе. Близость звёзд его пугает. — Думаешь, кайдзю пришли к нам с одной из них? — спрашивает он Кису, лежащего рядом. Он тычет пальцем в чужое запястье там, где его руки едва ощутимо касается холодная ладонь Кисы. Киса вздрагивает, выпадая из прострации. — Блин, я не знаю, — тянет он и облизывает губы. Хэнку больше нравится на него смотреть. Не так жутко, как безмолвные, но не безжизненные звёзды, — Это так странно, что пришельцы не спустились к нам с небес. Как-то... Не канонично. А ты как думаешь? Хэнку нравится его вдумчивость. Киса воспринял вопрос серьёзно. — Я всё ещё сомневаюсь, если честно, — делится Хэнк. Пара тяг Генкиной дури сделала его проще, а ночь ласковей, — Знаешь, в Библии, в книге Апокалипсиса говорится, что зверь выйдет из моря. Это про антихриста. — Ого. Ты думаешь они..? — Киса поворачивается к нему. Хэнк заторможено ловит движение. С такой реакцией он не защитит их ни от пришельцев, ни от бесов. — Не знаю. Но когда я был маленький, в убежище был один чел. Я потерялся в толпе, не знал где Оксана и мама, и меня все утешал этот мужик. Он много говорил. Но я запомнил только что кайдзю — это боги. Точнее длань божья. Карающая. На прощание он даже дал мне свою Библию, а я даже её прочитал. Киса слушает его невероятно внимательно. Смотрит, не мигая, своими черными колодцами. И заговаривает не сразу, словно ждёт, когда Хэнк продолжит. — Тогда почему ты хочешь нас всех спасти? — осторожно уточняет он, — Против боженьки получается идешь? — С ним так можно, — уверенно обещает Хэнк. Киса вновь задумывается. — Ты разве еврей? Не то чтобы это ему помогает. — Нет, но всё равно можно, — Хэнк настаивает, — Знаешь, Лот спорил с богом насчёт уничтожения Содома и Гоморры. И если в городе нашлось хоть десять праведников, город заслужил бы жить. Не может быть, что вся земля не заслуживает. Есть какие-то условия, и на них надо договориться. Киса кивает и снова облизывается. — С кем? С кайдзю? — Переговорная способность у них походу нулевая, но кто-то же их посылает. Тупые твари не открывают порталы. Может, они как пчёлы: есть клонированные уебки, что лезут к ним, а где-то с той стороны сидит их королева. — Хуя се ты, — с уважением говорит Киса, — А помнишь какой-нибудь стих из Библии? — И вот, Я наведу на землю потоп водный, чтоб истребить всякую плоть, в которой есть дух жизни, под небесами; все, что есть на земле, лишится жизни, — нараспев зачитывает Хэнк. Киса ежится и отворачивается. Хэнк немедленно замечает потерю тепла — Киса обнял себя руками, больше не соприкасаясь с ним. — Я только у Маяковского про Париж знаю. — Ты про тот, где хуй как сюжет в легенде? — Ага, — довольно тянет Кислов. — А это кстати не Маяковский, — зачем-то говорит Хэнк. Трава отвязывает ему мышцу на языке, которая блокирует лишнее, — Ему приписывают авторство, но доказательств нет. — Да ну, — фыркает Киса. Его глаза странно ярко блестят в темноте. Может, он тоже с другой планеты? — А то ты прям знаешь. — Да да. «Прощай, немытая Россия» тоже не Лермонтов, — сонно говорит Хэнк. Ему нужно заткнуться. В идеале бы вовсе встать и отвести Кису в спальню, — Там делали лингвистический анализ, не он. Киса встаёт первый. — Ты у нас поэт? — он потягивается и тянет к нему руки. Хэнк опасливо, но позволяет ему помочь. Ваня его не роняет. Под ногами влажный щебень находится волнами, но идти можно. Только не хочется. Он отпускает чужие руки, осваиваясь. Ваня смешно крутится на месте, выбирая дорогу. Выбирает неправильно. — Как ты художник, — пожимает плечами Хэнк, подталкивая его в сторону базы. — Я рисую, — Хэнку нужно посмотреть, — А ты сочиняешь? Он смотрит в чужую спину. Ваня вихляет влево и вправо, выписывая странные зигзаги и разводит руки, словно идёт по верёвке. — Нет, уже давно нет. В детстве как все баловался. Родне читал по праздникам. Потом резко не до того стало. — Ты сразу захотел убивать монстров? — А кто в детстве этого не хочет? — Бля ну да. Я представлял, что они ломают наш дом, и я трубу втыкаю в глотку им газовую, шоб взорвать. Хэнк не может не смеяться. Кисин вой изящно дополняет общий сигнал подъема. Хэнк разлепляет глаза и оборачивается на звук. Киса находится в своём уголке, свернутый кольцом, как червяк, и чудом не сваливаясь с узкой раскладушки. Под двумя одеялами. Когда это Хэнк отдал ему своё? На грубое сдергивание одного из слоёв тепла Ваня не реагирует. Он аккомпанирует будильнику нытьём всё то время, пока Хэнк встаёт, потягивается и отключает звук. Довольно неплохая дыхалка. Киса в такой прекрасной для своего образа жизни форме. Хэнку с ним повезло. Он не таит мягкой улыбки при этих мыслях. Киса всё равно на него не смотрит, даже если стянуть с его лица одеяло. — Пора вставать. — Нет, — по-детски дуется Ваня. — Не хочешь завтрак? — снисходительно уточняет Хэнк. Киса молча лезет лапкой под подушку и вытягивает открытую пачку китката. Хэнк слегка закатывает глаза. И зачем он только купил ему сладости? Родители всё это время были правы, Хэнк не сможет заботиться о подобранном животном с улицы. Как таким глазкам отказать? — Это не еда. Тебе нужен белок и клетчатка. А то силенок не будет. — Мне хватает, — еле выдыхает Ваня, явно собираясь заснуть. Хэнк и сам не большой любитель говорить по утрам. Он молча вытряхивает Кислова из одеяла и берёт на руки. Он лёгкий, как настоящая кошка. Перекинуть бы его на кровать, лечь и погреться рядышком ещё часик. Но у них впереди очередной недостаточно долгий день. А в углу комнаты раковина с прекрасной ледяной водой. Ваня даже взвизгивает сонно и слабо. И впрямь слишком очаровательный для солдата. — Я тебя ненавижу, — бормочет Ваня, вихляясь под его рукой, словно намеренно пытается войти в стену. — Я просто хочу, чтоб ты ел. Со стороны Кисы слышно нечто, напоминающее хныканье. — Ты потом заставишь меня тренироваться. — От тренировок ты станешь здоровее, сильнее и красивее. — Куда ж больше, — гундят в ответ, — Мы тренировались вчера. — Надо каждый день. Киса резко останавливается. Хэнк чуть в него не врезается, но успевает не сшибить. Только лишь оглаживает лопатки. — А я думал, как в фильме тренировочный монтаж будет. Чё там учить, если всё робот сделает? — Иди уже. Ты опять на ручки хочешь? — Может и хочу, — буркает Киса, мимолётно ластясь спинкой к его рукам, и шагает дальше. Хэнк совсем пропал. На завтраке Ваня по-хомячьи набивает щеки, пачкается, и Хэнк никогда не видел, чтобы кто-то ел столько хлеба. Ваня чудится ему милым в своём голоде. Его хочется сводить в хорошее место и накормить хорошей едой. Но пока Ваня не вспоминает о вчерашнем обещании отдохнуть, Хэнк никуда его не приглашает. Ему больше всего хочется работать. Чем усерднее они будут тренироваться, тем больше шансов выжить в бою. — Расчеши его, — бросает отец, проходя мимо, — Не позорься перед японцами. Ах да, сегодня прибудет первая делегация. Больше егерей можно посмотреть вживую! Киса ничуть не впечатлен. — Японцы? Я думал, они повымерли. Не так уж он и далёк от правды. Хэнк доедает свою порцию, поглядывая на чужую блестящую от чистоты тарелку. — Ну что, готов? — он не скрывает улыбку, когда отпивает последний глоток чая. Киса напрягается. — К чему? — К тренировочному монтажу. Киса оказывается не готов. Но бледный, в поту и с копной взмокших кудрей, он всё равно делает всё, что требуется. И даже сознание не теряет, когда на кардио дышит, как собака. Хэнк устало опускается на ковёр рядом с ним и вздыхает, смирившись. Выхода нет и не будет. Киса даже так кажется ему милым. На дрифт идти страшновато. Если Кислов прознает, как Хэнк к нему относится, он никогда не узнает покоя. Зарождающаяся искра стыда тонет в общем восторге. Он мечтает вернуть это ощущение. Смотреться в Ваню, как в зеркало, дышать Ваней, быть Ваней. Быть не собой. Он еле сдерживается, чтобы не бежать в лабораторию вприпрыжку. Там снова никого нет, что, вообще говоря, подозрительно. Середина дня, а не видно никого из немногих сотрудников, которых ещё не сократили. Хэнк не удивится, если Генке и Антону тоже не платят, и они тут за идею и за еду. Они вдвоём сидят перед Гениной доской, исписанной формулами, и негромко о чём-то спорят. — ...Ебанутая идея, тебе никто денег не даст, — в своей манере тараторит Гена. — Конечно, не о-одобрят, но других ва-вариантов нет, — перебирает Антон. — Мы не вовремя? — громко говорит Киса, мешая ему подслушать. Хэнк кидает на него обиженный взгляд, который Кислов игнорирует, запрыгивая на единственный в комнате чистый стол. На них обращаются два недовольных взора. — Вы рано. — Ебать, Ген, что у тебя на башке? — не сдерживается Хэнк. Зуев неловко проводит ладонью по зачесанным назад волосам. — Скоро первая делегация, — застенчиво говорит Гена. Ох, его заставили причесаться. Он не позволит сотворить такое с Ваней. — Так че, нам ещё попробоебываться пойти? — спрашивает тот, ерзая на столе. — Нет, мы закончили, — отвечает Антон за двоих. Гена кидает на него раздражённый взгляд, но не возражает. А может и не раздраженный, кто его с этой причёской знает. Она так отвлекает, что Хэнк едва поспевает следить за мимикой. — Так зачем нам делать второй раз? — интересуется Киса, — Думаете, в первую попытку что-то багануло? — Не совсем, — отмахивается Гена, — Хотя ваша совместимость подозрительная, вряд ли это программный сбой. Если вы конечно не видели что-то странное? Хэнк искренне задумывается. Было ли это не похоже на все прошлые попытки? Да. Должно ли оно отличаться? Тоже да. Он отрицательно мотает головой, Ваня пожимает плечами. Ему тем более неоткуда знать, что странно, а что нет. Гена копается с каким-то проводами и диодами, собираясь подключить их прямо здесь, а Антон занимается тем, что пристально разглядывает Ваню, как препарированную лягушку. Хэнк подавляет порыв задвинуть его себе за плечи. Что-то надвигается. Стоило Хэнку после всех этих лет встроится в общий механизм, как он пришёл в движение. Шестеренки крутятся совсем не в те стороны, что всегда, когда Хэнк смотрел на них со стороны. Теперь, изнутри, всё страшнее. Им никто и ничего не говорит, а видно со своего места ещё меньше. Закрытие программы, нелепая неэффективная стена, стягивание всех сил в одну точку. Отец. Гена с Антоном. Хэнк оглядывается на Кису через плечо, ища ответы в чужих кукольно-пустых глазах. Киса тут пару дней, Киса не видит разницы. Не чувствует приближения конца. Почти больно делится с ним своими эмоциями. Как забрать у ребенка веру в чудо. — Не бойся, со мной не утонешь, — голос Оксаны звенит еле скрытым весельем, как весенний ручеёк. Её глаза синее, чем море. Её руки слишком легко его отпускают. И он тонет, потому что Оксаны на самом деле тут нет. — Да тут не глубоко, — мягко упрекает Оксана, вытягивая его на поверхность. Хэнк сплевывает воду и сверлит её недовольным взглядом из под мокрой челки. — Я тонул, — он едва узнаёт себя в детском не ломанном голосе. — Нет, — легкомысленно отвечает она и укачивает его в волнах. По горло, по плечи, по горло. Соленым мажет по нижней губе, когда она прекращает его держать. Роняет и ловит, и снова держит под плечи, — Ты просто не плыл. Ты ж не камень, двигайся. Хэнк обиженно плескает в неё водой. Её золотые кудри темнеют, а сияющие на солнце глаза разгораются ярче. Хэнк смиренно погружается под воду, когда его отпускают и подталкивают вниз. Сквозь толщу воды он смутно ловит её ничуть не испуганный голос. — Плыви, плыви. Киса ждёт его на берегу. Сложил с десяток камней в башню, и расставил кругом сад из треснутых ракушек. Киса выглядит так, как Хэнк его и оставил. Мягкий и меланхоличный, с ласковым ветром в кудрях. Взрослый. Встреть его Хэнк в тот день на пляже, он бы на всю жизнь влюбился. По каменистому пляжу раскиданы вещи Оксаны, но её больше нет. Хэнк уже понял концепцию — либо она, либо Киса. — Хороший был день, — замечает он, когда Хэнк присаживается рядом. На границе частокола Ваниной башни. — Да, — грустно соглашается Хэнк. Хотя здесь и сейчас он, наверное, Боря, — Она тебе понравилась? — Кто, Оксана? — рассеянно спрашивает Ваня, — Конечно, блин. Я вижу её так, как ты помнишь. Я уже люблю её. И бешусь, когда думаю, что она никогда не вернётся. Хэнк набирает пахнущего морем воздуха в грудь, чтобы ответить, но давится запахом кислоты и болезни. В вазе на столе напротив свявшие цветы. Между стекол кладбище мух. Его одеяло липкое, взмокшее, душное и слишком тяжелое, с комьями сбитыми по краям, именно там, где Ване холоднее всего. Комнату давно надо проветрить, а пыль по углам собрать, но встать невозможно. Облегчение такое резкое, что он путает его со смертью. Невесомое, влажное и прохладное касание к сгибу локтя. Мамина ладонь, ватка и иголка. — Скоро легче станет, Вань, потерпи ещё минутку, — просит мама, и её голос осыпается золотыми искрами на одеяло. — А я думал, ты не вернёшься, — еле ворочая языком говорит Ваня, и невпопад усмехается. От жара перед глазами стоит марево, и до ужаса сохнут губы. Мама промакивает их мокрой тряпкой. Вода свежая, Киса слышал как она журчала и как упала и катилась по полу крышка. Время путается и вещи глупо меняются местами, но он не слишком переживает. Главное, чтобы мама опять не ушла. — Прости, Ванюш, очереди жуткие. Свет в комнате меркнет от её тени. Кровать скрипит и прогибается под её весом. — Без скандала ничего не купить. Пришлось соврать, что тебе пять, чтоб им хоть жальче стало. — Они на тебя орали? — Ваня хмурится, и его пересохшая и перетянутая кожа, кажется, трескается на переносице, — Лучше бы меня с собой взяла, они совсем... Его прерывает очередное прикосновение мокрой тряпицы к губам. — Я сама справилась, Вань, — он не может сообразить, куда надо смотреть, но слышит в её голосе улыбку. — Сколько дозировок взяла? В тишине он слышит свой неровный пульс и мелкие судороги в запястье и над коленями. Она вздыхает и запускает пальцы ему в волосы. — Больше одной на руки не дают, — признаётся она. — Завтра схожу за новой. Тебя не тошнит? Покушаешь тогда? — Что это было? — спрашивает Хэнк, сменяя её на посту. Его рука сильнее, пальцы больше, и тянет он чуть больнее. Пытается распутать узлы, которые мама пропускала. — Отравился водой, как и все, — хрипит Ваня, — Подергало пару дней и плавило ещё две недели. Хэнк кивает, выжимая очередную тряпку. — Я тоже недели две провалялся. Восемь кило скинул. Каждая частица кайдзю несёт в себе смерть. Отравленная кровь, льющаяся в океан во время схватки, трупные яды, пропитывающие километры почвы вокруг. Даже привилегированные детишки вроде Бори не застрахованы, если вовремя не купировать разлив. Им с Ваней повезло переболеть и выздороветь. Им повезло родиться в мире, который ещё не был заражен. Нынешним детишкам свезло меньше. Примерно на тридцать процентов рожденных за последние девять лет. — Ты когда-нибудь хотел детей? — всё, о чём он думает, здесь почему-то немедля озвучивается. Быть может, Ваня просто его мысли читает. — Типа в сексуальном плане? — фыркает он, заваливаясь на траву. Хэнк пинает его в бедро и осматривается. Поле, холмы и стягивающиеся к северу тучи. Он никогда тут не был. Это Кисино место. Его ржавый велик в наклейках, кинутый у какой-то канавы, его рюкзак в значках и его полупустая банка спрайта. Тут пахнет дождём и цветами. Хэнк пытается надышаться после спертого воздуха комнаты, и от резкости кружится голова. — Иди сюда, мальчик, мальчик, иди скорее, — зовёт Ваня откуда-то снизу. Хэнк крутится, выискивая к кому он обращается, и не сразу замечает вдалеке движущуюся точку. — Это Пират, — с гордостью представляет Ваня самую страшную собаку, которую Хэнк когда-либо видел. Большая, серо-коричневая, без хвоста и без глаза, с рваным ухом и кривой лапой. Странно чистая и удивительно дружелюбная. Прибежав, она тут же кидается к Ване, с рычанием вылизывая его лицо. Хэнк содрагается. Киса смеется. — Принеси рюкзак, я ему хавчика и таблеток принёс. — Как ты его тут нашёл? — кроме едва заметных столбов на юге, торчащих за холмами, ничто не указывает на близость к цивилизации. Маленького Ваню безлюдье и трава выше пояса не смущает. И волкодав, рыкающий на него и щелкающий зубами, когда он пытается закапать лекарство ему в ухо. — Он иногда выходит к дороге. Я любил в детстве тут кататься. Мама тогда ещё в больнице работала, брала меня с собой когда школы не было. Я все эти ебеня облазил. Приручал этого придурка месяца три. Если б снег не пошёл, хуй бы он меня принял. — А домой не получилось взять? Или ты не хотел? Хэнк пытается ему помочь, но собака словно чувствует постороннее присутствие и только дергается яростней, рычит громче и забрызгивает руку Хэнка слюной. — Хотел, конечно. Даже маму почти уломал, а этого не смог. Он вольный дух. Даже зимой отказался со мной уходить. — Умер? — Хэнк снова думает в слух. — Через пару зим. Пропал куда-то в начале осени. Я до первых заморозков сюда таскался, искал. — Нашёл? Киса блекнет и гладит зверюгу по холке с особой нежностью. — Нашёл. Кабан походу порвал. Киса ёжится от резкого порыва ледяного ветра. Идёт снег. Синеющие зачинающейся грозой тучи теперь графитно-серые, монотонные, заволокли всё небо. Трава пожухла. Глаз быстро цепляется за ближайший курган. Над тонким слоем снега возвышается редкая сухая трава, а над травой высится самодельный крест. Ваня заморочился: сделал большой, ровный и даже православный. Вместо фото в центре красуется портрет собаки. Поблескивает на бледном свету. — Ты заламинировал его портрет? — искренне впечатляется Хэнк. — Он мой друг. Хэнк уважительно кивает. Для него было бы честью быть Ваниным другом. Неудивительно, что Ваня не хочет сражаться, если все его любимые мертвы. И Боря вдруг понимает — иначе его не спасти. Ваня должен любить его. — Вы опять странные, — едва Хэнк разлепляет глаза, сообщает им Гена. — Че ты так резко выпрыгнул? — ворчит Киса. Его потряхивает, пока Антон кружит вокруг него, снимая сенсоры. — Я случайно, — врёт Хэнк. Он никак не мог позволить Ване услышать ту шальную мысль. От неё до сих пор колотится сердце и стоит ком в горле. Таким рано делится, самому бы привыкнуть. Гена отсоединяет от него провода и недоверчиво заглядывает в лицо. — Что это было? — Ничего. Всё как обычно, просто плохое воспоминание. Гена косится на Ваню. Ваня небрежно кивает. — Вы делали, как я просил? — подаёт голос Антон. Хэнк не сразу вспоминает о чём он. Они готовились к дрифту в этой лаборатории целую вечность назад. Он не помнит, как они сюда пришли. Он смутно помнит, что за хрень у Гены с волосами. — Нырнуть поглубже к нему, спрятать что-нибудь своё, — отчитывается Киса. А, точно. Нет, Хэнк точно ничего такого не делал. А когда попробовал, их выкинуло из дрифта. — У тебя получилось? — спрашивает Антон. — Не. Я только о чём-то подумаю, а он уже там. Ученые синхронно кивают. Антон разочарованно, Гена самодовольно. Или у него защемило какой-то нерв? Ему должно быть больно с таким количеством лака для волос. — А у тебя? — спрашивает Антон, оборачиваясь к нему. Хэнк только отрицательно мотает головой. Уже выходя из лаборатории плечом к плечу с Кисой, он смотрит на мониторы. Ярче всех показателей горит надпись:

Совместимость 95 процентов.

Вход в дрифт выполнен успешно.

Хэнк скрипит зубами. Мало того, что насильно оторвал от себя Ваню, так ещё и похерил по пути пять баллов. Киса расслабленно облокачивается на него и мурлычет себе под нос, ничуть их снижением не затронутый. — Че ты такой довольный? — подозрительно косится на него Хэнк. — Соскучился по Пирату, — радостно делится Киса, — Он был как настоящий. И, прежде чем Хэнк как следует умилится, продолжает: — И сестренка у тебя в этой мокрой майке секси такая. Хэнк толкает его в стену, получая в ответ только заливистый смех. Невозможно всерьез на него злиться. Киса ноет и язвит, но покорно плетется за ним на тренировку. И снова прекрасно выглядит, когда изматывается. Хэнк разглядывает его сверху, пока он валяется на матах весь в мыле. Пятна болезненного красного на белом его пугают. — Надо тебя покормить. — Меня стошнит, — выкашливает Киса. — Не хочешь, значит? Через час в столовке уже ничего не останется. Киса хмурится. — Столовка? Мне вчера вроде обещали выйти в город. Хэнк смотрит на него с издевкой. — А ты прям пойдёшь? Я тебя не потащу. — Пойду, — огрызается Киса. И лежит. Минуту, две. Хэнк находит в зипке сигареты. На запах дыма Кислов навостряет нос. — Дай мне. Хэнк бы с удовольствием. — Я тебя на курилке жду, — добродушно отзывается Хэнк и идёт к дверям. Киса вслед стонет и что-то лепечет, но Хэнк кремень. И он хочет курить. Сигарета дотлевает на мокром асфальте, когда Киса влетает в стену рядом с ним. На курилке кроме них пара кадетов, хихикающих, глядя на них. Хэнк молча подаёт ему сигарету из пачки. Подумав, закуривает вторую. — Если мы поедем в город, надо прибарахлиться, — решает Ваня, — Надеюсь, у тебя не все шмотки такие. Он немного обижается. — Не понимаю, почему ты хочешь быть красивым. Если бы я знал, что на меня у мужиков встаёт, я бы ходил в мешке и хиджабе. Киса сильно обижается. — Ещё как на тебя встаёт, свисток и прерафаэлитские кудряшки твоим уебанским стилем не прикроешь. Ты не дохуя лучше меня. — Ты же знаешь, что я так и не думаю, — устало кривится Хэнк, — Слово-то какое — «Прерафаэлитские». Чё это значит? Пидорские? — Красивые, — хмыкает Киса, — Как у феи какой-то. Это художественный стиль. Киса во всяких там стилях что-то да понимает, Хэнк готов признать. Стоя часом позже на крохотном островке чистого паркета среди своих вещей, он смотрится во фронталку, как в зеркало, и видит нечто красивое. — На фею не похож, — неловко говорит он, поднимая глаза на Кису. Тот стоит гордо и (сколько же уже можно!?) мило сложив ладошки, придерживая телефон. — Похож. А теперь отведи меня куда-нибудь, где тепло и можно спать. Хэнк не придумывает ничего лучше, чем отвести его в кино. В их любимом кинотеатре перед Хэллоуином всю неделю крутят старые хорроры. Киса, судя по всему, не смотрел ни одного фильма в жизни, но выбирать ему нравится. Хэнк приносит ему спрайт (гадость) и стейк за ужасно несправедливые деньги, пока Киса мастерит себе гнездышко в укромном уголке кинозала. Народу нет, но Хэнку от этой интимности ещё более неловко. Первым они смотрят Нечто Карпентера. Хэнк предупреждал, что это не лучший фильм, если Киса так сильно любит собак, но кто б его слушал? Хэнка вообще на данном не-свидании не очень-то уважают. — Будешь? — деланно приятно предлагает Ваня и кормит его кусочком мяса с ножа. Ну, "мяса". — Ты просто отдал мне весь жир? — риторически спрашивает Хэнк, пытаясь прожевать. — Мг, — небрежно соглашается Ваня, сковыривая со следующего куска какие-то специи, — На. — Ты даёшь мне пресный жир, — смиренно заключает Хэнк. — Ты сам еблан с тимьяном взял, — фыркает Киса и пихает ему новую порцию жира с прожилками мяса. Хэнк глупо хлопает глазами. — Что? У тебя ж аллергия. — Откуда ты знаешь? — Вы ходили эти стейки с Мелом и его подружкой жрать, я видел. В тот раз. В их первый дрифт. — И ты помнишь? Киса пожимает плечами. — Жри молча. Я пытаюсь вычислить предателя. Он очень сосредоточенно смотрит на экран. Хэнк понятия не имеет, что там происходит следующие пятнадцать минут. Невозможно отвести взгляд от Вани. Одного фильма недостаточно — Киса не выспался. Они курят под холодным дождем дотемна, пока ждут следующий сеанс с Хэллоуинского марафона и идут на Ворона. Хэнк готовится жаловаться на дурацкую несмешную озвучку весь фильм и мешать Ване спать, но с ним ему совсем не хочется жаловаться. С ним смешно. И отчего-то кажется, что дождь и вправду не может идти вечно. — Это тупо, — сурово говорит Ваня, — Режиссёр какая-то пусси. Все знают, что сигу о язык тушить вообще не круто, это ж вообще не больно. Хэнк скептично хмыкает. Киса взвивается, недовольный реакцией. — Реально, Хенкин, это хуйня. Особенно чем ближе к самому корню языка. — А то ты прям знаешь, — тянет Хэнк. Он полулежит в кресле, рассеянно поглаживая чужую закинутую на него ногу. Киса выпрямляется и лезет ему в карман. Выуживает зажигалку и сигарету из пачки. Да ладно. — Да ладно, — вяло прерывает его Хэнк. Он наелся, обпился колы и согрелся в гнезде из их курток. Кругом темно и сладко тянет Ваниными духами. Лежал бы и лежал тут, пока не сдох, — Ты же не серьезно? — Смари, — уверенно говорит Киса, прикуривая. — А если б мы Терминатора смотрели? Потушил бы себе сигу об сиську? Вместо ответа Ваня широко (красиво) открывает рот, показывает ему язык и пихает к глотке сигарету. Хэнк успевает только вздрогнуть и неловко дернуть рукой в его сторону. Киса морщит нос больше обиженно, чем болезненно. Он не сопротивляется, когда Хэнк отбирает у него потухший бычок, но возмущенно мычит, когда он пытается выкинуть его в пустую банку спрайта. — Ты дурак, — резюмирует Хэнк, возвращая слюнявый бычок в пачку. Грешным делом ему думается, не хочет ли Ваня произвести на него впечатление. Было бы круто. Если он и рисуется, то не долго. Как всегда быстро отвлекается и заваливается в кресло. Честно говоря, фильм скучный, когда смотришь его взрослым. Он бы не отказался поспать. И, если подумать... Он снова оглаживает заброшенную поперек своих бедер ногу. Если Кисе можно, то и ему ведь? Хэнк набирает воздуха в грудь, подбирается весь, как перед броском и осторожно, деревяно укладывает голову на чужое тощее плечо. С виду острое, но ему на нем удобно. И не прогоняют. — Спасибо, — бормочет Хэнк, думая вслух, словно в дрифте. Если Киса что-то отвечает, то нехарактерно для себя медленно. Хэнк успевает задремать прежде, чем дождётся ответа. Просыпается он, по ощущениям, меньше чем через минуту. По ощущением, от двух выстрелов в оба виска. Он подрывается, и во сне безошибочно узнавая звук. Общая тревога. Началось нападение. В зале никто не включает свет, а редкие посетители сеанса подрываются и бегут к выходу, побросав вещи. Киса находит его руку и дергает его туда же. Хэнк обжигается её льдом, но сжимает крепче. Тревога с каждым повторным сигналом становится громче. Механический голос даёт всем известные инструкции: проследовать в ближайшее убежище, дождаться сигнала отбоя, не создавать давку, не терять своих близких в толпе. Толпа за дверями густеет, и Хэнк задвигает Кису за спину, прорезая паникующую живую массу. О них позаботится кто-нибудь другой. Он должен доставить их с Кисой... Куда? В ближайшее убежище? Но ведь его место на базе. Дотуда пятнадцать минут пешком. Но Ваня... Он не может рисковать Ваней. Он не может бросить Ваню. Он должен хотя бы спросить Ваню. — Че ты замедлился? — Киса встряхивает его, прежде чем он сформулирует просьбу, — Мы с ними или на базу? Дорога быстро забивается чужими локтями и коленями, когда люди из всего торгового центра стекаются к убежищу. Хэнк оттягивает их от толпы, ставя на мокрую траву. Фонари не горят, дождь застилает глаза, но даже так он видит страх Вани. Белеет, чернеет, горит ярче сигнальных огней. — Ты не солдат, — тупо говорит Хэнк. — Я не хочу под землю, — отчаянно просит Киса, — В эту ебаную толкучку. Как баранов на убой. Он продолжает цепляться за Борину руку, и он только сейчас замечает, как они далеко, как натянуты их руки, как близко они к тому, чтобы разорвать касание. Хэнк сжимает его крепче и тянет к себе. — Придётся помогать, если вдруг что, — предупреждает он. Киса судорожно кивает. Неправильно считать это согласием. Но Хэнк считает. Он тянет Кису в сторону парковки. В пустоту, куда нормальные люди не суются. Ближе к месту атаки, и ему в стоячем стеной дожде чудится шум моря, скрежет металла и крики кайдзю. А рядом с ними всегда ходит запах человеческой смерти. Дождь проливается красным в свете сигнальных огней, а рука Кисы в его руке с каждым шагом становится всё холоднее.