В наш последний день на земле

На похоронах снова идёт дождь. Серость льётся с неба сплошной стеной, заволакивая оттенки зеленого. Пожухлая трава и оттенки воинской формы. В траурном черном только члены семьи и Киса. Ему до сих пор не сшили. Он кутается в капюшон черной худи и жмётся ближе к Егору, стоя под чужим зонтом. Хэнку хочется поскорее к ним вернуться. Но он участвует в церемонии на правах такого же пилота, как усопшие. Сам он воспринимает это как насмешку. Они погибли, не дождавшись от него помощи. Провожать гробы, вот его потолок. Музыка сливается с дождём в одну унылую симфонию. Хэнк встраивается в заевшую мелодию — крутит в голове одни и те же мысли, делает одни и те же жесты. Расправляет складки ткани на флаге, накрывающем гроб, пока отец его не одернет. Остаток похорон он не может отвести взгляд от оставшихся складок. На белом, на синем, на красном. Жаль, что ему не позволили всё исправить. Он сдерживает болезненную, ледяную дрожь, когда гробы опускают в землю. — Они были близки? — шепчет Киса Егору у него за спиной. — Нет, никогда не общались. — Ох бля, — выдыхает Киса, — Не умирай пока я тут. И Гендосу скажи. Хэнк фыркает. Как мило со стороны Вани обеспокоиться. Он шагает к ним, отворачиваясь от ям в земле. Далеко не все пилоты хотят быть похороненными вместе. Но он бы хотел. У Кисы не осталось другой семьи, да и у Хэнка с роднёй не густо. Киса тут же пихает ему сигарету. Прикуривает сам, а Мелу сует зажигалку. — Не замерз? — спрашивает Хэнк после пары молчаливых затяжек. Пусть бы да — появится повод скорее уехать. Киса кутается в его пальто, пока своя дутая куртка всё ещё сушится в недрах базы, и выглядит в этом неописуемо трогательно. Хочется закинуть на плечо и отнести в тепло. Вытереть насухо и замотать в одеяло. — Пошли, — лаконично отвечает Ваня. В тачке Киса садится за руль, а Хэнк решает не задавать лишних вопросов. Предположим, права у Кисы есть. — Ты есть хочешь? — подаёт голос он, выезжая с парковки. — Нет, — вздыхает Хэнк. Он говорит это, кажется, пятый раз за день. — Тогда выпей питьевой йогурт, — велит Киса. Опять. Хэнк нехотя слушается. Киса набрал полный пакет снеков на любой вкус, надеясь, что он обольстится. Пока не работает. Хэнк выуживает йогурт со дна пакета, между пачкой крекеров и куском бекона. — Обратно в штаб? — дежурно уточняет Ваня, дождавшись, пока Хэнк выхлебает весь йогурт за пару крупных глотков. Хэнк никуда не хочет. Но им нужно тренироваться. Поесть было бы для этого полезно, но ему кусок в горло не лезет. Дорога для разнообразия цела, и спокойный путь до базы его убаюкивает. Он снова застревает в лимбе где-то между реальностями и путается в мыслях, не разделяя свои и чужие. Хэнк просыпается до будильника. Комната наполнена серыми очертаниями. Дождь стих и где-то за окном, должно быть, встаёт солнце. Киса сопит рядом, спрятав лицо в сгибе локтя. Его тихое сопение пролезает прямо к Хэнку в грудь, вибрирует там и наполняет теплом изнутри. Сон больше не идёт. Он ворочается, разминая затекшие мышцы, и вытаскивает из под живота затекшую руку. Ваня, недвижимый и бледный, манит к себе одним видом. Рука сама тянется к его заострившейся в тенях скуле. Прохладная и нежная, она пускает легкий ток по его пальцам. Хэнк оглаживает его щеку, опускается к линии челюсти и замирает. Это странно. Он ведёт себя как шиз. Но ведь... Им осталось провести не так много времени вместе. Любой день может стать последним. И в свой последний день Хэнк бы хотел... Наверное... Хоть немного отогреть Кису после всех тех лет в одиночестве. И навсегда забрать его кусочек с собой. — Не умирай. Киса спит и ничего не обещает. Его рука слабо сжимает сбитый в ком плед, и Хэнк подлезает под неё своей в пародии на рукопожатие. Под теплыми касаниями Вани его пульс разгоняется. Это так глупо, но Хэнк не может перестать: смотреть, слушать, касаться. Говорить. — Пожалуйста, — шепчет он, — Если ты не умрёшь, то я тоже не буду. Он не врёт — ему мало одного сонного свидания. Он хочет ещё и ещё, пока не будет уместно жить с Ваней спокойно и не воровато обнимать его во сне. Киса вырывает свою руку из его, испуганно подскочив от резкого сигнала будильника. Его сердце бешено бьётся у Хэнка в груди, как его собственное. — Атака? — испуганно спрашивает он, шаря глазами по комнате. По горлу Хэнка режет чужая боль. Они синхронно кашляют от сухости и синхронно тянутся к стакану на тумбочке. — Нет, просто подъём, — говорит Хэнк, уступая Кисе первому, — Атака была вчера. Тот молча смотрит в стену пару мгновений, подгружая информацию, и валится на подушку. — И мы пойдём? Хэнк и сам не в восторге. Остаться в коконе с Кисой до обеда было бы мечтой. Но у них теперь есть настоящая работа. Надо нарабатывать в паре на их егере. Следующая атака их не ждёт. — Ты разве не голодный? — пробует он. Ваня кряхтит и нехотя скидывает одеяло. — Голодный. Монстры тоже. — Ниче рассказать не хотите? Типа что-то странное? — праздно интересуется Гена. Гена не ездил со всеми на похороны, он судя по виду, только проснулся. — Да не, — равнодушно тянет Хэнк. А Киса... — О, это принтер? Цветной? Хэнк провожает его недоуменным взглядом. То есть, на егерей он едва взглянул, но принтер..? Конечно, егеря ведь не помогут распечатать Кисины дурацкие стикеры с лицом Хэнка. Если только Ваня притащит хоть один из этих рисунков в его комнату, он отселит его в общую казарму. Пока ребенок играется, Хэнк проходит вглубь лаборатории. Отдаёт честь отцу подозрительно зыркает на Антона. — Кислову не положено тут быть, — холодно напоминает отец, — Но ты же всё равно ему всё расскажешь? — А ещё ему по-моему начхать, — кивает Боря. Киса никак не демонстрирует, что их слышал. — Как прошла тренировка? Симулятор? — почему у всех к ним столько вопросов? Будто их пустят в бой при живых-то японцах с их казахом и американцах. — Шесть боёв, шесть побед. И физические показатели у Кисы... У Ивана стали лучше. А у Бори хуже. Гена за его спиной хихикает на "Кису". Ничего такого особенно гейского тут нет. Кличка и кличка. Точнее Ванин рабочий псевдоним. Позывной, получается. Неважно, всё это неважно. Ему обещали ответы. — Что за дела с Бабичем были у вас в день атаки? Не лучшее слово. Хэнку при одном упоминании чужой фамилии рисуется четкое воспоминание. Щелчок челюсти, коллективный испуганный выдох и валящиеся на землю ноги без тела, прежде чем на них свалится умирающий кайдзю. Отец кивает Антону, позволяя рассказывать самому. Хэнк кидает последний взгляд на ничуть не заинтересованного Ваню и садится напротив. Часть из этого он уже знал. Про сделку с Бабичем, когда им обрубили финансирование, про продажу органов кайдзю и даже про то, что в теории с их мозгами можно дрифтовать. Антон однажды это делал с фрагментом мозга убитого кайдзю и это дало им больше информации, чем десять лет ковыряния в останках. — Если я был прав, а я был прав, скоро будет тройное явление. Если быть точным, а я и в прошлый раз говорил точно, —Гена кидает на всех по высокомерному взгляду, — через тринадцать часов. И... Двадцать пять минут. Поэтому всех оставшихся пилотов собрали здесь. У них мало времени и пришла пора для последней попытки. — Ну да-да, кинуть бомбу в разлом, пока он открыт. А причём тут это? — он кивает на плавающий в резервуаре огромный мозг твари. Хотя, если сравнивать с общими исполинскими размерами, не такой уж огромный. Тварь должна была быть довольно тупой. Послушной. — Всё как ты и хотел, — фыркает Гена, — Договорится. Не в прямом смысле конечно, но, — он стучит по стеклу резервуара, — Что-то полезное в голове этой хуевины есть. Если вылезут три штуки, надо бы знать как их обезвредить. Чтобы не как в последний раз. Утренняя сцена вспыхивает перед его глазами своим серым и грязно-зеленым цветом. Бело-красно-синим флагом. Коричневыми горстями земли. Мертвенно бледными лицами, застывшими в посмертной маске спокойствия. Почти настолько же бледный Ваня. — А разве... Разве это не смертельно опасно? — уточняет он. Перед глазами всплывают и другие, застарелые картины. Лопающиеся капилляры в чужих глазах, подтеки крови из носа и пена изо рта. Со старых хроник, показывающих пилотов первой серии егерей. Подопытных, что пытались управлять в одиночку. Антон после прошлого раза пролежал в лазарете несколько дней. А это был кусочек мозга, а не целый. Хэнк снова косится на резервуар. Нет, все же он пиздецки большой. — Мы сделаем это вместе, — отвечает ему Антон и кивает на Гену, рисующего на стекле пенисы, — Поделим нагрузку, как пилоты. — Пилоты минимум вдвоём справляются с одним егерем, а про кайдзю вы вроде говорили, что у них коллективный разум. Это разве не хуже? — Ты думаешь мы не всё продумали? — отвлекается от пенисов Гена. — Да. — Нет, — вступает до того молчащий отец. Хэнк и забыл, что он здесь. И зачем он здесь, — Вам, например, не приходило в голову, что если вы влезаете в голову кайдзю, он может влезть в неё ответ? И узнать всё то, что знаете вы. О. Звучит разумно. Они не так много понимают даже про то, как работает дрифт. Быть может, это двустороннее движение. — Взять кого-то из пилотов? — спрашивает Антон, — У нас же каждый человек на счету. Они оба правы. Выдавать информацию лишний риск, но и кто угодно с улицы не подойдёт. Быть способным к дрифту редкая способность. Уж Хэнку ли не знать, как непросто открывать свой разум? Хотя Хэнку ли не знать, что иногда может повезти и со случайным парнем с улицы. Он нежно смотрит на Кису, и вдруг с ужасом осознаёт, что все остальные тоже смотрят на Кису. — Кислов, — гаркает отец. Киса, мирно вырезающий стикеры с листа Бориным швейцарским ножиком, вздрагивает. — Товарищ генерал? — О чем мы только что говорили? Киса хлопает своими абсолютно пустыми глазами. — Денег нет, кайдзю плохие, вы хорошие. А я хуесос. Справедливая догадка. — Сойдёт, — кивает отец. Хэнк покрывается холодной испариной. — Нет! Он не будет делать такое один, он Мой партнер, он нужен мне! — подрывается Боря, но его никто, кроме Кисы, не слушает. — Про что..? — Так он же не поймет, что увидит, — говорит Антон. — Он же художник, пусть зарисует, — парирует Гена. — Он не будет делать это один! — снова, ещё громче говорит Боря. — Не будет, хорошо, — спокойно отвечает ему отец, но в его глазах блестит что-то острое и жестокое, — Пойдёшь с ним. Ваня окончательно запутывается. Он вырастает рядом и дергает Хэнка за рукав, прося объяснений. Хэнк и сам ничего больше не понимает. Отец подбирает со стола Гены какую-то папку без подписи и кидает Хэнку. Он дрожащими руками открывает. Листает, видя на каждой страницы тоже самое. Абсолютно одинаковые диаграммы, сопровождающие скупой канцелярский текст. Отличаются только даты вверху страниц. Тонкая папка охватывает последние два года вплоть до прошлой недели. Последняя запись с того дня, когда он встретил Ваню. С каждой страницы на него смотрят отчёты о его прошлых попытках дрифта. Девятнадцать его неудач. — Каждый раз одно и то же. Ты проникаешь в них, но не они в тебя. Открывать разум редкая способность. Закрывать, судя по всему, тоже. И у него есть такая. — Прям как последняя трапеза в американской тюрячке, — говорит Киса, едва прожевав бургер, — Жалко, что пива и дорожку нельзя. Он кидает взгляд на сидящего во главе стола отца, будто в третий раз это прокатит. Отец снова его игнорирует. — Ты тоже поешь, — обращается он к Боре вместо этого. Хэнк не очень понимает зачем ему есть что-то, чем его через пару минут стошнит, но как угодно. Он вяло прихватывает одну картошку фри и макает в соус. Ему не хочется есть. Хочется снова поспорить о том, что они идут на лишний риск, и что их призвание быть солдатами, а не шпионами. Но солдаты выполняют приказы. А взвешивать риски не его работа. Он смотрит на Ваню, ища в нём страх и смятение. Но тот остаётся легкомысленным. Он не боится, что у них не получится и они выйдут из строя. Не боятся, что Хэнк не справится и выдаст врагу важные данные. Ване даже не кажется по-человечески отвратительной мысль войти в слияние с чудовищем. А ведь Ваня даже не солдат. Он никому не присягал. И тем не менее он здесь. Ест Мак и облизывает пальцы. — Вы от этого точно не умрёте, — говорит Антон, словно он знает, — Голова пару часов покружится, отоспитесь и будете в норме. — Ага, готовы получать в сосальню от трех мутантов из космоса, — хмыкает Ваня. — Ваше участие в бою будет минимальным, — снисходит до него отец, — Основную работу сделают опытные пилоты. — Ага, аниме-тянка, гг из секиро для бедных и казах, который с Гене в обед восемь соток в наперсточки проиграл. А мне вчера в карты пятнадцать. Хэнк впервые за день чувствует на лице тень улыбки. — У американцев рекорд по убитым кайдзю, — подаёт голос Гена, отвлекаясь от своей доски с формулами. И пенисами. — Ой бля и что? — не впечатляется Киса, — Соединительные эти штаты Америки любят пенисы в рот. Неприятные чуваки, таких по законам драматургии убивают первыми. Отец даже не говорит ему ничего про устав. Только смотрит на Хэнка бесконечно разочарованным и непонимающим взглядом. — Вы готовы? — говорит он таким тоном, что ясно — вопрос риторический. Они готовы. Третий их совместный дрифт не вызывает прежнего трепета. Хэнк не сводит глаз с мерзкой груды мяса, к которой их подсоединяют. Они собираются слиться с этой хреновиной воедино. Вся жизнь Хэнка это кривая шутка. Хотел договорится с Богом, а ему подпихивают Левиафана. Киса снова путается в шлеме, и Хэнк снова помогает ему, ежась под чужими взглядами. — Заполняю нейропроводящим гелем, — отчитывается интерфейс своим отстраненным голосом. Всё как обычно, — Откалибруйте полушария для того, чтобы продолжить работу. — Правое полушарие откалибровано, — Хэнк косится на Кису. На этот раз тот справляется без подсказок. — Левое полушарие откалибровано, — неловко говорит он, косясь на Хэнка в ответ. Сердце Хэнка начинает бешено колотится в предвкушении. Сквозь шум собственной крови он улавливает голос Гены. — Запуск нейросинхронизации через пять. Он задерживает дыхание и выдыхает. Действовать как обычно. Закрыть глаза... — Четыре. Есть только бескрайняя зима. Заснеженное поле блестит, покрытое свежей коркой. Он катается по ней, пока небо не путается местами с полем, сверкающий белый с голубым, а солнце не множится на глазах. Вот оно слева, вот спереди и вот справа, пронзает синеву и рассыпается в снежном блеске. — Три. Есть только он и Оксана, в мире созданном будто бы только для них двоих. И в этом волшебном мире нет никаких проблем. — Два. Нечего бояться. Один. Есть только бесконечный холод. Черная вода без берега и дна. Он парит в ней в ожидании пробуждения. И наконец, спустя, кажется, годы, его приводит в движение приказ. Он видит свет во тьме. Разлом. Он чувствует слабое сопротивление, словно держит два отталкивающихся магнита. Он чувствует боль, но она не принадлежит ему. Он чувствует смерть, предначертанную не ему. Он видел десятки огней людских машин, что отправляли его на дно. Их больше нет и прежнего его больше нет. Нет ничего кроме цели. Заполняющего весь его скудный разум божественного света, острого и болезненного, как кнут. Цель никогда не меняется. Он видит людей, маленьких, как муравьи, корабли и самолёты, кажущиеся дорогими игрушками. Он видит незнакомые берега со странными деревьями и летающими ящерами. Он чувствует боль, словно раскаленный стальной прут, вбитый ему в голову и проходящий до первого позвонка. Чувствует привкус соленой, человеческой крови на онемевших губах. А потом слабое прикосновение облегчения. Прохладная рука убирает волосы с его лба и оглаживает голову, притупляя жар. Ваня. Он с трудом открывает глаза, но Ваню не видит. Время ускоряется и кадры чужой памяти сменяются с эпилептической скоростью. Он ловит обрывки чуждых мыслей, чужого отвращения и раздражения, чужих планов и впаянных под чешую левиафанов приказов. Уничтожить. Вот как звучит голос бога? Есть только космос. Холодный и бесконечный, отделенный от них тонким слоем стекла и металла. Ему хочется коснуться экрана, где рябят и гаснут звезды, но чужая рука не даётся. Чужой непонятный, неподатливый разум, как схватившийся бетон, только ломает его пальцы при попытки прогнуть под себя. Ваня берёт его за руку. Хватается, как клещ, тянет куда-то и снова мелькает лишь слабой тенью под веками, прежде чем исчезнуть. Но Хэнк знает, что он всегда здесь. Багровые всполохи в чужеродном воздухе растекаются перед его глазами с каждым словом, пусть Хэнк и едва понимает язык. Он чувствует какие слова на вкус, не зная их значения. Едва он успевает привыкнуть к своей бетонной клетке, они возвращаются на землю. Он узнает Антона в заляпанной кровью рубашке, которую он больше не носит. Узнаёт контакты, подведенные и к его собственным вискам. Чужой разум хорошо запомнил этот день. Им удалось влезть очень глубоко. Они узнают значения формул на доске Гены, которых Антон бы не понял, Они помнят отцовские приказы. Они рыскали там, как сейчас рыщут в них. Перед глазами Хэнка снова мелькает чужая жизнь в коротких обрывках. Бессонные ночи, экзамены и самодельные порошки и таблетки, чтобы расслабиться и набраться сил. Он видит прекрасную женщину и закрытую перед ним дверь. Он чувствует глухую боль и непонимание, ищет и не находит её снова. Он видит золотые искры и трупную серость. Хэнк пытается вернуться назад, к космосу и иным измерениям, чтобы найти что-нибудь полезное, но Ваня резко дергает его в другую сторону. И вдруг, Хэнк остаётся один. Никто больше не скребется в его голову и костный мозг, никто не давит раскаленным прутом, никто не... Никто больше ничего не узнает. Они вышли. Он слышит собственное сбитое дыхание, похожее на всхлипы, чувствует чужие руки, хлопающие его по щекам и наконец видит лицо отца. Едва вернув себе контроль над телом, он отворачивается, чтобы найти Ваню. Тот рядом, без шлема, отсоединенный и от него и от кайдзю. Горбится и пугающе быстро дышит, пока Антон пытается его успокоить. У отца получается с Хэнком лучше. Его дыхание само собой замедляется, конечности расслабляются. А потом свет меркнет и он проваливается. В себя он приходит уже на кровати. А нет, на каталке. Всё в той же лабе. Киса находится рядом. Сидит на такой же каталке, завернутый в одеяло и с дымящейся кружкой. — И они летали на глейдерах, — рассказывает он. — На чём? — в один голос спрашивают отец и Антон. — Летающая доска типа как у Зеленого Гоблина, — Киса высокомерно закатывает глаза. — Что? — Это из Человека-паука, — приходит ему на помощь Гена, — И похожи они были на Чужого, да? — Ну не прям точь в точь, скорее общий вайб такой Гигеровский. — Скорее что? — отец потирает переносицу и оглядывается на Гену. Гена пожимает плечами. — Тут я тоже не знаю. — Гигер это такой художник, — снова поясняет Ваня, — Он дизайн чужого создал и ещё кучу крутых картин, погуглите бля. — А чем это нам полезно, ещё раз? — отец тянется за сигаретами. — Вы сами сказали рассказывать всё, что я понял! Хэнк прокашливается. — Уже обсуждали, что план говно? Все тут же льнут к нему. Антон хватает его запястье, проверяя пульс, а отец кладёт руку на лоб, мешая сесть. — Не тошнит? — быстро уточняет Антон. Хэнк мотает головой, заодно проверяя не укачает ли его от движения, — Тогда рассказывай. — То, что разлом открыт не значит, что вы сможете сбросить в него бомбу. Он... Как бы... Считывает кайдзю как штрихкод в супермаркете. Типа их ДНК даёт им пройти. Голос едва его слушается. А облечь увиденное в слова ещё трудней. Но теперь он действительно понял. Почему прошлые попытки не сработали и какой попытки они бояться. Нужно обмануть разлом, чтобы он считал такой же код у них. Направить кайдзю в разлом вместе с зарядом. И, скорее всего, вместе с егерем. На общую планерку их не вызывают. Отправляют отсыпаться и по счастью одних, без надзирателя. Судя по всему, они в порядке. Киса привычно заваливается на его кровать. Она слишком узкая для двоих, но Хэнку так больше нравится. Он близко к Кисе, а Киса к нему. Греет об него ноги, закидывает руки и сопит в шею. Но не спит, как и он. — Невозможно уложить это в голове, да? — Хэнк заговаривает первый. — Всё, что мы видели? Да. Просто пиздец. Никогда не думал, что такое со мной будет. — Я тоже, — почему-то понижает голос Хэнк, а следом и вовсе переходит на шёпот, — Почему-то странней всего делать это с тобой. — Типа я тупой и не духовно богатый? — шутит Киса таким же шёпотом. — Типа ты не ушёл. Тебе правда в прикол быть так близко к концу света? — А что, интересно, — только вот звучит он совсем уж безрадостно. И, совсем тихо, — Зато я близко к тебе. По всему телу Хэнка проходят мурашки. — Нравится? — глупо уточняет он. — Тебе же нравится. Я тебе нравлюсь, — поразительно легко отвечает Киса. А почему Хэнк раньше не спрашивал? — А у нас всё на сто процентов взаимно. Или на девяносто пять, когда ты стесняешься. Киса такой умный, а Боря такой тупой, как же они могут быть идеальными половинками целого? Как же их занесло сюда вместе? Но Хэнк последний, кому следует жаловаться. — Прям всё взаимно? — в последний раз уточняет он и не дожидается ответа. Он целует чужие теплые губы, как давно хотел. Как они оба хотели. А Киса, его милый, красивый и нежный Киса, легко и нежно ему отвечает. Хэнк ближе всего к Раю, чем когда-либо за всю жизнь. Он грешен, болен и истощен. Сколько бы он не прикасался к чужому теплу, ему мало, и голод его лишь крепчает. Ему мало гладить чужие щеки, тянуть ближе за тонкую шею, и мягкие волосы. Мало вылизывать чужой рот и бледную колонну горла. Мало сжимать талию, бедра, колени. Мало пить тихие стоны, когда он целует Ваню под ухом и гладит лопатки. Мало ловить улыбки, когда сжимает его тощую задницу. Киса ничего ему не запрещает. Слишком занят тем, что лапает сам. Не менее нежно, но заметно наглее. Киса первый начинает его раздевать. Хэнк с готовностью расстается с футболкой и штанами, чуть смущается, когда Киса сползает ниже, проводя слюнявую полоску от поцелуев и снимает с него бельё. А потом, даже не взглянув, возвращается наверх. Бросает Хэнка оголенным, как нерв, с ревущим голодом в животе и пониже. — Вань, — хрипит Хэнк в очередной поцелуй, — Можно тебя раздеть? — Да, конечно, — мурлычет Киса и отпускает его, раскидывая руки по подушке. Хэнк не может сдержаться и не прикусить губу. Ох, Киса. Больше Кисы, ближе к Кисе. Только руку протяни. Он начинает с толстовки. Цепляет сразу с футболкой, торопясь, и чуть не капает слюной на открытый живот. Киса точенный, как статуэтка. С еле заметной дорожкой волос, идущей от паха. С худенькой грудью. С каждым оголенным сантиметром, он начинает дышать быстрее. Хэнк кладёт руку сперва ему на грудь, успокаивая. Затем на низ живота, ускоряя. — Тебя можно тут поцеловать? — нелепо спрашивает Хэнк. — Да, пожалуйста, — загнанно дыша выдавливает Киса. Он не имеет выраженного вкуса и пахнет тут разве что чистотой, но в Хэнке всё равно будит животный голод малейшее касание. Он выводит неровные дорожки и полукруги, случайно натыкаясь на твердый сосок. Желание укусить завладевает им мгновенно, намного раньше, чем он его осознает и успеет остановить. Киса ахает и дергается под ним. — Так было нельзя? — Хэнк еле дышит, подавляя позорный скулёж. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста пусть будет можно. — Можно, — сладко выдыхает его ангел. Можно-можно-можно эхом отдаётся в его опустевшей голове, и он лижет, посасывает и снова кусает, и снова лижет, и снова посасывает. Он снова находит чужие бедра, фиксируя Кису под ним. И снова мало, мало Кисы и мало себя. Ему нужно больше ртов, чтобы его целовать. Хэнк оставляет растерзанные соски и касается его губ. Киса охотно целует и жмётся к нему всем телом. — Может ещё что-нибудь с меня снимешь? — игриво спрашивает он, подавляя стон, когда Хэнк отрывается и возвращается к его ушку. Так забавно, что здесь он чувствительнее, чем на шее. А на животе чувствительней, чем на груди. Плохо что там его толком и не укусишь. Но целовать выступающие косточки и пушок. Хэнк почти забывает, что у него спросили. Но соображает, что отвечать не обязательно. Он молча тянется к поясу чужих штанов. Ещё больше Вани, и всё сильней его мало. Потребность быть с ним одним целом с каждой минутой только растёт. — Это нормально? — глухо спрашивает он, прячасть в чужих кудрях, когда они, безо всяких преград, соприкасаются там. — Ну у меня ж тоже стоит, как ты думаешь? — усмехается Ваня, — Хочешь, чтобы я тебе подрочил или отсосал? Хэнка ошпаривает смущением, как кипятком. — А...А если я... По-другому... Никак нельзя? Это все опции? Киса хихикает под ним. Его дрожь отдаётся эхом и в теле Хэнка, до того они близко. — Можешь мне отсосать или подрочить. После того как трахнешь. Хочешь? Он не понимает, почему это вопрос. Они с Кисой сливались воедино ментально. Они собираются вместе умереть. Конечно, Хэнк хотел бы быть с ним, быть в нём, и желательно до самой смерти. Он не в силах облечь это в слова. Пытается, но выходит только глупо кивнуть и сказать невпопад: — Я тебя люблю. Киса выдыхает, глядя на него своими большими и глубокими глазами. В нём резко становится в бесконечность больше трепета и голода. Он зеркалит Хэнка, и ответ вдруг кажется Хэнку очевидным до абсурда. Конечно, Киса любит его. Любовь сквозит в каждом дрожании его ресниц. Миг озарения кончается в тишине, и Хэнку становится до жути неловко. — А ты, ты хочешь? — продолжает он в глупой попытке отвлечь. — Почему это вообще вопрос? — хмыкает Киса, перекатываясь на живот. И в каждом его тихом «хннннн», в каждом изгибе разгоряченного тела ему навстречу, в каждом сжатии тонких пальцев в его руке снова таится ответ. Хэнку хотел бы сказать, что ему хватает и этого. Но Вани ему всё никак не хватит, нужно больше, глубже, сильнее, быстрее. Надо вцепится зубами в плечо до вскрика, притянуть ближе за бока, сильнее развести ноги. Ему просто надо, он сам не всегда знает чего. Ему мало и когда выгибаясь особенно сильно, дрожа и закатывая влажные глаза, Ваня выдохнет «Я люблю тебя тоже»