1806

— Продолжать дозор, — бросил Бенкендорф и проехал мимо солдат, намереваясь немного прочистить голову перед сном. Луна размеренно освещала поле с редкими перелесками, уходящими дальше в густой темный лес. Легкий ветерок теребил волосы и полы военной формы. Для начала весны было довольно тепло — и хорошо, потому что лишние вещи перевозить в походе было дорого, а недомогания среди солдат не нужны были ни ему, ни, тем более, Толстому. На приличном расстоянии от лагеря он остановился, спрыгивая с коня и вдыхая свежий ночной воздух. Конь тихо фыркал рядом, где-то в траве трещали сверчки, в деревьях перекрикивались ночные птицы. Пребывая в чудном умиротворении, Бенкендорф блаженно прикрыл глаза — и вдруг в кустах неподалеку что-то громко зашумело. Он мгновенно вскинулся, хватая пистолет и направляя его в сторону угрозы. — Выходи! Листва зашуршала, и из-за веток подозрительно послушно показался — скорее, вывалился, — взрослый незнакомый светловолосый мужчина. Голый — в одном лишь исподнем, перепачканном в земле и следах от травы. Он выглядел растерянным, но не напуганным; в том, как он держал себя, Бенкендорф приметил удивительную статность и уверенность. Увидев Бенкендорфа, мужчина пораженно воскликнул: — Александр Христофорович!.. Бенкендорф опешил. — Кто вы? — резко спросил он в ответ, не опуская пистолета. — Откуда вы меня знаете? — Что за глупые шутки? — спросил мужчина вместо ответа и нахмурился. — Александр Христофорович, извольте ответить, почему вы направляете на меня оружие, где мы и почему на вас эта форма? Бенкендорф на пару мгновений растерялся от наглости этого странного человека. Тот вел себя, будто высокопоставленный дворянин, лично знавший Бенкендорфа достаточно, чтобы столь фривольно разговаривать с ним, стоять в ночной рубашке, не испытывая и тени смущения, и не бояться направленного в собственную сторону оружия. — Александр Христофорович? Проблема была в том, что Бенкендорф совершенно точно не знал никого даже близко похожего на такого персонажа. Ситуация выходила абсурдная. Бенкендорф подумал мимолетом, не могла ли это быть чья-то глупая шутка. — Я требую ответа. Кто вы и что здесь делаете? Мужчина грозно свел брови, словно был оскорблен поведением Бенкендорфа. Тот успел даже испугаться — вдруг, действительно, какой-то важный представленный ему ранее человек, а Бенкендорф забыл, кто перед ним, так что тот обязательно пожалуется на него высокопоставленным знакомым и все, карьере конец, а ведь он еще только штабс-капитан, он столького собирался достичь! — но рассудок перебил панику: никакой дворянин не мог оказаться здесь и сейчас посреди полей практически голым. Значит, мужчина пытался играть какую-то глупую роль — и получалось у него из рук вон плохо. В таком-то виде! — Дезертир? Назовитесь! Мужчина замешкался. Бенкендорф повторил: — Назовитесь — или я буду вынужден применить меры. — Н-нет! — резко ответил тот и вскинул руки. — Я Николай… Пушкин. Бенкендорф выразительно выгнул бровь: — Пушкин? Знакомы ли вы с Алексеем Пушкиным? — Само собой, — ответил мужчина мгновенно. — Это… мой отец. Бенкендорф фыркнул. — Его высокопревосходительству генералу нет и сорока, — сказал он. Мужчина изменился в лице, понимая собственную оплошность. — Говорите правду. Тот замешкался, стоя смирно и явно размышляя. Бенкендорф ощущал его нервозность — и вместе с ней удивительную непоколебимость. Словно человек не понимал до конца, что его жизнь прямо зависела сейчас от решений Бенкендорфа, не чувствовал никакой опасности — по какой-то непонятной причине. Может, сумасшедший?.. — Кажется, я не могу вам сказать, — сокрушенно ответил тот наконец. — Почему же? — изумился Бенкендорф. — Потому что вы мне совершенно точно не поверите. И что ему было делать? — Значит, так, Николай Пушкин, — решил Бенкендорф. — Вы задержаны до выяснения обстоятельств. Стойте смирно, я свяжу вас и отведу в лагерь. Утром вы предстанете перед генералом. Стрелять в человека просто так он не мог; дезертира или шпиона следовало представить начальству и отдать под суд. А дворянина, даже сумасшедшего, трогать было пагубно, но и отпускать — нельзя, не убедившись, что тот не представляет угрозы. Николай — он решил, что за отсутствием вразумительного ответа будет звать его так, — на удивление послушно продолжал стоять, когда Бенкендорф медленно приблизился, на всякий случай держа оружие наготове. Оказавшись подле, он вгляделся в черты мужчины напротив — точно нигде его не видел? — и подметил, что волосы, показавшиеся ему сначала русыми, отдавали рыжиной. Лицо его казалось излишне спокойным для человека, попавшегося солдату и арестованного. И довольно привлекательным. Бенкендорф невольно и гулко сглотнул, стоило этой мысли посетить его разум. Мужчина действительно был привлекателен, даже красив; выше и явно старше него, он был статен, с широкой грудью, скрытой исподним — единственным слоем ткани, прикрывающим голое тело… У Бенкендорфа уже определенное время не было близости. По долгу службы — он участвовал в походе за походом, не успевая завести даже мимолетный роман, проводя одинокие ночи наедине с самим собой. Что ж, вот куда его это привело… сюда. — Александр Христофорович? — позвал его Николай. Бенкендорф мгновенно опомнился, коря себя за горячность — не время и не место. Он понял, что не сможет обеспечить транспортировку пленника в одиночку, если потребует идти рядом с лошадью — тот сможет извернуться и бежать, устраивая саботаж. Глядя на растерянного человека перед собой, Бенкендорф на мгновение усомнился, что тот сейчас в настроении кого-то саботировать — но лучше учесть все возможные исходы. Бенкендорф не дослужился бы до своего звания, если бы не был достаточно благоразумен. — Полезайте на коня, — сказал он. Николай посмотрел на него немного растерянно: — Вы связали мне руки. — Я осведомлен. Полезайте, я помогу. Вы поедете спереди. В глазах у Николая промелькнуло какое-то злостно-стыдливое выражение, словно Бенкендорф его оскорбил, и он был на грани того, чтобы ответить, но вынужден был смолчать. Сделав глубокий вдох, мужчина направился к коню и замер, глядя на стремя. — Чего вы ждете? — нетерпеливо спросил Бенкендорф, стоя позади. И, задав этот вопрос, понял сам. На нем ведь была одна ночная рубаха до колен. И, как мог судить Бенкендорф, не считая еще туфель, выглядящих достаточно дорого для сбежавшего солдата, но вполне приемлемых для богатого сбрендившего дворянина, больше ничего. До него дошло, что значило то странное выражение — унижение. — Я могу пойти подле, — сказал Николай, не предпринимая попыток взобраться на лошадь, и в голосе его Бенкендорф расслышал обусловленное собственным положением раздражение. Впрочем, он тут же спохватился и произнес уже мягче, предлагая компромисс. — Привяжите меня к седлу, если необходимо. — У меня нет никаких причин доверять вам или вашим идеям, — возразил Бенкендорф скорее из собственной упертости. Настойчивости, поправил он себя. Нечего превращать достойные черты в пагубные. — Просто поставьте ногу в стремя, я вам помогу. Он сам не совсем понимал, отчего стал сейчас чрезмерно учтив, обычно редко церемонясь с теми, от кого не зависела его карьера. Возможно, так начиналась старость — момент, когда юношеской резвости приходила на смену излишняя подобострастность и даже боязливость; впрочем, Бенкендорф всегда знал, что не подвергнется подобным переменам в собственном характере. В любом случае, в данной ситуации учтивость была лишь на руку — нечего было злить пока покорного пленного, если он действительно был благородным. Он заранее подставил руку — куда-то на уровень ягодиц Николая. Тот, почувствовав это движение, едва заметно дрогнул. Бенкендорф ощутил легкую панику. Наконец, мужчина, скрипя зубами, поднял ногу, вспрыгнув на коня; Бенкендорф придержал его одной рукой за бок, другой — за бедро, помогая перекинуть ногу. Убедившись, что Николай не потерял равновесия и спокойно сел, он споро запрыгнул следом, размещаясь позади, и хмыкнул: — Видите? Никаких проблем. О, он мгновенно раскаялся в собственной неправоте. Седло определенно не предназначалось для того, чтобы сидеть на нем вдвоем, если только это не было каким-то изощренным видом издевательства над наездником. Николай сидел прямо перед ним вплотную, всем телом приникая к его; грудь Бенкендорфа прижималась к широкой спине, а ноги обхватывали чужие бедра по обе стороны. Тело отозвалось на внезапную близость мгновенно, и он тяжело выдохнул, старательно игнорируя тепло внизу живота. Николай замер перед ним изваянием, явно ощущая столь же жгучую неловкость и не понимая, куда деться; он слегка подался вперед, чтобы создать между ними хоть какое-то пространство, но из-за этого движения слегка двинулся тазом, задевая пах Бенкендорфа — тот стиснул зубы, не говоря ни слова, взялся за уздцы и двинулся в сторону лагеря. Ехали неспеша; оказалось очень неудобно управлять лошадью в таком положении, и Бенкендорф не один раз укорил себя за то, что не согласился повести пленника рядом. Из-за разницы в росте подбородок почти упирался Николаю в плечо, так, что он мог, если бы захотел, примостить его туда. Или, может, приникнуть к этому плечу губами — прямо там, где ворот заканчивался, уступая место светлой коже… У него слишком долго не было близости. …Путь до лагеря, на его взгляд, занял вечность. Бенкендорф аккуратно миновал дозоры на расстоянии, достаточном, чтобы никто не различил второго всадника, и спешился. Слез Николай быстрее, чем поднимался в седло, спокойно принимая помощь; очутившись на земле, он отвел от Бенкендорфа взгляд — тот заметил на его щеках легкий стыдливый румянец. Ему стало совестно за сложившуюся ситуацию, но он, продолжая молчать, повел Николая к собственной одиночной палатке. Вокруг не было ни души, и это было им на руку; Бенкендорф решил не поднимать шум раньше времени. — Вы всех пленных у себя принимаете? — спросил Николай; Бенкендорф отчетливо расслышал насмешку и ответил раздраженно. — Только самых особенных. Он пустил Николая вперед и подвел к опорному столбу внутри палатки, привязывая к нему ремнем от седла. Николай позволил ему. В свете непогашенной перед отъездом лампы он со странным чувством разглядывал черты его лица, и Бенкендорф, сначала не придавший этому особого значения, вскоре почувствовал смущение. Вслед за ним пришла защитная реакция — он нахмурился и, закончив узел, посмотрел на того исподлобья: — Что так заняло вас в моем лице? Николай моргнул, подумал и ответил: — Вы… удивительно молоды, — сказал он. Это заявление показалось Бенкендорфу абсурдным. Молод для кого — штабс-капитана? Его возраст вполне соответствовал должности. Нет, он решительно не понимал этого человека. Подумав немного и продолжая вглядываться в его лицо с таким вниманием, что становилось и вовсе неловко, Николай вдруг спросил: — Александр Христофорович… — и Бенкендорф послушно обратил внимание на мужчину. Тот смотрел на него с каким-то странным подозрением. — А какой нынче год? — Тысяча восемьсот шестой, — ответил он без тени сомнения. И растерянно наблюдал, как расширяются глаза Николая. — Это шутка? — Что? Нет, — удивился Бенкендорф. — Докажите, — сказал он вдруг неожиданно серьезно. Бенкендорф не понял. — Что, год? Календарь вам принести? — Можно календарь. Или газету. Любой приказ. Письмо с датой. Без разницы. Бенкендорф развернулся, чтобы порыться на столе. На глаза попался недавний отчет — как раз подходит… так, стоп. Он что, только что собирался показать пленному незнакомцу государственный документ? Бенкендорф застопорился, удивляясь себе. Он поспешил выполнить просьбу — приказ! — незнакомца так, словно подчинялся ему. Он сам был тут главным. Что вообще на него нашло? Он нахмурился, откладывая бумаги в сторону, а затем подумал и перенес их в сундук, запирая на замок — стоило быть осмотрительнее. Что-то он сегодня сам не свой. Под грудой бумаг обнаружился недавний выпуск «Ведомостей» — его занес кто-то из офицеров, Бенкендорф уже не помнил. Он не вчитывался в содержимое колонок, сосредоточившись до возвращения в столицу на служебных задачах, но на заглавной странице красовалась дата — ее и показал притихшему Николаю. — Тысяча восемьсот… шестой, — пробормотал Николай сраженно. Кажется, все равно не верил. Он поднял взгляд на Бенкендорфа, вновь рассматривая — но уже иначе. Испытывающе. Словно по глазам собирался понять, не лгут ли ему. Глядя на него в ответ, Бенкендорф озвучил собственные мысли: — Вы не дезертир. Не местный крестьянин. Не похожи на местного дворянина, но зато смахиваете на сумасшедшего. Вы не одеты, но заметно ухожены, словно вас недавно вырвали из собственной постели. А еще вы удивлены тому, что сейчас тысяча восемьсот шестой год — хотя, я полагаю, такие вещи должны знать даже сумасшедшие. Он помедлил, не отрывая взгляда; в глазах Николая ему виделся интерес к собственной речи и, вместе с тем, отстраненность — словно тот был слишком погружен в свои мысли, чтобы уделять должное внимание услышанным доводам. — Так кто вы? Николай не ответил, словно потерявшись в себе. Раздраженно вздохнув, Бенкендорф развернулся и взял со стола флягу. — Пейте. Вы выглядите нездорово. — Что там? — тут же спросил Николай. Странно, но в вопросе не было настороженности — скорее, любопытство. — Ром? — Как вы поняли? — опешил Бенкендорф. Николай замялся. — Догадался. Для таких догадок, по скромному мнению Бенкендорфа, нужно было разбираться в хорошем алкоголе — ром был не из дешевых; ему было даже немного жаль предлагать его пленнику, но тот выглядел прямо сейчас так потерянно и несчастно, слегка подрагивая в одной рубахе, что Бенкендорфу было просто неловко. Он подождал, когда Николай сделает несколько небольших глотков, и убрал флягу. — Ладно, я уже понял, — вздохнул Бенкендорф, — что вы ничего мне не объясните. Утром я передам вас для допроса. Если вам не за что отвечать перед судом, вас отпустят, и мы больше не увидимся. Сейчас можете поспать, если хотите. — Как мило с вашей стороны, — ответил Николай бездумно. — предлагать это привязанному к столбу человеку. — Не думаю, что это худшее положение для сна, — возразил Бенкендорф. — Хотя, бесспорно, неприятное. — Я рад, что вы это понимаете. — Я рад, что вы понимаете, что я не могу вас отпустить. Николай ничего не ответил. Он постоял так еще немного, а затем медленно опустился на выстланную тонким покрытием землю, слегка опираясь спиной о столб. Они просидели так какое-то время: Николай — на земле, Бенкендорф — за столом в палатке. Сон не шел, да и Бенкендорф не мог так просто уснуть, даже если бы захотел; в положении, в которое он сам же себя и загнал, в двух шагах от пленника, засыпать было верхом глупости. Даже глупее, чем заставлять ехать с ним в одном седле, превращая обычную процедуру транспортировки в личную пытку. Стоило об этом только вспомнить — Бенкендорф сконфуженно сморщился, снова сетуя на собственную глупость. Николай никак не показывал, что эта неловкая ситуация на нем сколько-нибудь отразилась, но Бенкендорф был уверен, что тот просто решил не поднимать тему. Хотя он вполне мог хотя бы потребовать извинений — Бенкендорф, возможно, даже принес бы их. Он обернулся на Николая. Тот смотрел куда-то в пол — лицо его ничего не выражало, но он, кажется, что-то решил для себя и успокоился. — Может, расскажете хотя бы, как оказались там, где я вас нашел? — задал новый вопрос Бенкендорф, прорываясь сквозь ночную тишину. — Честно говоря, я сам не знаю, — ответил Николай немного погодя и пожал плечами. — Я очнулся уже на траве. Вы оказались рядом почти сразу. — Может, вас ограбили? — предположил Бенкендорф. Это было, пожалуй, самым здравым объяснением. — Может, — согласился Николай. Бенкендорф выгнул бровь. — Вы подозрительно спокойны для пленного в военном лагере, — заметил он. — Тем более, если перед этим вас оглушили и ограбили. Почему? — О, это довольно просто, — неожиданно улыбнулся ему Николай. — На самом деле, нет совершенно никакого объяснения тому, как я мог оказаться здесь и сейчас и увидеть вас в вашем нынешнем положении, кроме как того, что я на самом деле сплю, а все это мне лишь снится. Честно говоря, я сразу предположил, что это так, и решил последовать за вами, чтобы выяснить больше; сейчас я совершенно точно уверен, что сплю. Такого ответа Бенкендорф не ожидал. — Так значит, я — ваш сон? — только спросил он. — Именно, — сказал Николай абсолютно уверенно. Ну точно сумасшедший. — И почему же тогда, — решил отчего-то уточнить Бенкендорф, — я вам снюсь? Николай вновь улыбнулся. Одним уголком губ. — Может, чтобы я смог полюбоваться вами больше положенного. Сверх допустимого. Бенкендорф изменился в лице. Что он имеет… — Вы особенно прекрасны, когда смущаетесь, знаете? — продолжил Николай, поворачиваясь в его сторону хитро улыбаясь, и Бенкендорф замер от этих слов, совсем уже не понимая, как реагировать. — Я не думал, что однажды застану подобное выражение у вас на лице. Обычно вы куда больше напоминаете каменное изваяние. Бенкендорф пораженно смотрел на мужчину. Да это… это… Не говоря ни слова, он вскочил со стула и стремительно вышел из палатки на свежий воздух — сбежал. Попытался успокоить дыхание; грудь его быстро вздымалась, а сердцо гулко билось в ушах. Незнакомец не сказал ровным счетом ничего, но в то же время так легко переступил черту допустимого, словно собирался играться с нормами приличия, ни с чем не считаясь. Ни с приличиями, ни с несчастным Бенкендорфом, который, сделав пару глубоких вздохов и почувствовав себя немного лучше, осознал, что в паху от всего этого скопилось заметное напряжение. Какой стыд. Нет, и ведь он это нарочно! Бенкендорф понял: очевидно, это было просто ответом на глупость с лошадью. Николай оскорбился положению, в которое его поставили, и был раздосадован достаточно, чтобы решить ответить Бенкендорфу тем же — заметив, как бурно он реагирует… Нет, звучало как бред. Да тут все звучало как бред!.. Все еще ощущая перемешанное со жгучим стыдом нарастающее возбуждение, но скрипя зубами от вскипающей в нем тихой злости, Бенкендорф развернулся на пятках и молча вошел обратно в палатку. Николай сидел как был, на полу, с привязанными к столбу за спиной руками. Он поднял на вошедшего взгляд. — Вы вернулись, — произнес Николай едва слышно. — Значит, я предположил верно. — Предположили что? — поинтересовался Бенкендорф скорее из вежливости. — Вы тоже не хотите, чтобы это было лишь моим сном. На лице у Бенкендорфа заиграли желваки. Он приблизился к Николаю и медленно опустился на одно колено, так, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Вы играете с огнем, — предупредил он, глядя на мужчину исподлобья. Николай не поменялся в лице, смотря на него с серьезным вниманием и чем-то непонятным и темным, но в глазах его, кажется, промелькнуло веселье. Это заставило Бенкендорфа вспыхнуть лишь сильнее. — А вы что же, боитесь обжечься? Николай отстранился от столба, выгибаясь настолько, насколько позволяли ему путы, и сократил расстояние между ними до удушающей интимности. Это был вызов. Бенкендорф, не зная, чем отвечать, медленно перевел завороженный взгляд на его губы. Он почувствовал острую нужду впиться в этого человека, того, кого знал едва ли пару часов, руками, ногами, губами, сердцем и душой — и от силы этого желания ему самому стало не по себе. Николай наблюдал за переменами в нем, выжидая, и Бенкендорф понял — в глубине его глаз все это время плескалось ответное желание. Оно походило на разгорающийся огонь, который долгое время, кажется, годами скрывали от чужих глаз и берегли, словно самое ценное сокровище; обретя же внезапную для самого же себя свободу, огонь этот вспыхнул и начал расти, языками пламени намереваясь непременно задеть Бенкендорфа. И он позволил себя задеть. Он подался вперед, заполняя собой воздух, который только что они делили на двоих, и наконец-то накрыл чужие губы собственными. Это было откровение — прикосновение обожгло его, и пожар тут же пронесся по всему телу вниз, сметая остатки самообладания. Бенкендорф приник еще ближе, обхватывая руками лицо, большим пальцем очерчивая скулу, почувствовал чужие руки, накрывшие плечи — тут же резко отстранился, распахивая глаза. — Как вы?!. — Знаете, узлы — не ваша сильная сторона, — сказал Николай в ответ, тяжело дыша. Бенкендорф на мгновение протрезвел, хотел было сбросить с себя руки и встать, но Николай опустил правую между его ног, слегка сжал — и все усилия пришлось вместо этого бросить на подавление рвавшегося из груди стона. — С другой стороны, у вас еще будет возможность научиться. — Да что вы несе… — Николай не дал ему говорить, снова целуя, проводя языком по губам, словно вылизывая, пробираясь внутрь — и Бенкендорф не сдержал-таки стон, стоило их языкам столкнуться под аккомпанемент прикосновений ладони к паху. Второй рукой Николай вцепился ему в плечо и резко повалил на пол, накрывая всем телом, распластывая под собой. Бенкендорф попытался вырваться, подняться, но его прижали всем весом за плечи уже обеими руками; Николай перенес вес вперед, бедром притираясь к скрытому тканью члену и целуя, целуя, целуя, отрываясь от губ и переходя к уголку рта, скуле, линии челюсти, шее — он опрокинул голову, сжимая зубы в сладком удовольствии и предоставляя тому полный доступ, — кадыку, коже над ключицами… встретившись со сбившейся формой, преграждавшей путь, Николай снова вернулся к его лицу и раздраженно выдохнул прямо в ухо: — Снимите это с себя сейчас же. Он слегка отстранился; Бенкендорф подался бедрами вслед, ища в миг исчезнувшего трения, быстрее, чем сообразил, что ему сказали, и осоловело посмотрел на Николая. Лицо его, как и губы, раскраснелось, а глаза блестели в свете единственной лампы. Он принялся споро, сбивчиво раздеваться, приподнимаясь и сбрасывая всю одежду, оставаясь в исподнем и оглядывая взбудораженного Николая, не спускавшего с него глаз. Николай встал на ноги, протягивая тому руку — под длинной рубахой Бенкендорф заметил растущую выпуклость. Он сглотнул накопившуюся слюну и поднялся следом. Николай все смотрел на него сверху вниз, словно любуясь. Протянул руку, пальцами провел по нижней губе, слегка оттягивая. Недолго думая, Бенкендорф накрыл эти пальцы ртом, вбирая по первую фалангу, и почти сразу выпустил; кончики заблестели от слюны. Глаза у Николая вспыхнули. — На кровать. Походная лежанка была жесткой; они повалились на нее вместе, переплетаясь конечностями и цепляясь друг за друга, снова и снова сталкиваясь языками и зубами. Бенкендорф врезался пальцами в пуговицы на рубахе Николая, пытаясь снять, потянул на себя; что-то вдруг треснуло и звякнуло, но он не обратил на это никакого внимания, освобождая Николая от этого ужасного куска ткани и оставляя полностью обнаженным. Пришел его черед дарить ласку — он опустился губами к чужой груди, облизывая напряженные соски, поглаживая бока и обходя стороной набухший член — Николай тихо простонал, выгибаясь в его руках и сжимая в ладони короткие волосы. Его собственное возбуждение настойчиво пульсировало, распаляя, и Бенкендорф отстранился, чтобы тоже сбросить остатки одежды — Николай принялся рьяно помогать. Они провозились с тонкой тканью, запутавшись в вороте и рукавах и то и дело вылизывая друг другу рты, боясь, что не успеют насытиться; когда Бенкендорф, наконец, остался полностью наг, Николай отстранился, рассматривая свежие и заматеревшие шрамы на его коже — доказательства верной службы и боевой храбрости. Их было не так много; Бенкендорф знал, что заработает еще и будет нести с гордостью человека, преданного собственному делу и государству, которому принадлежал. Николай подался вперед и медленно, вдумчиво поцеловал его, словно что-то силясь в этот поцелуй вложить — но Бенкендорф не мог понять, что. Пальцы в тот же миг накрыли твердый член, провели вверх и собрали сочившуюся влагу, размазывая по стволу; он вскрикнул, раскрыв рот, когда Николай задел головку самым краем ногтя и принялся водить рукой, лишая его остатков самообладания. Он зажмурился — и к его уху тут же приникли, сорвано шепча: — Смотрите на меня, Саша, — воздух прошелся по ушной раковине, посылая по загривку табун мурашек. Бенкендорф открыл мокрые глаза и посмотрел на своего искусителя. Николай выглядел абсолютно порочно — на щеках все алел румянец, грудь ходила ходуном; огромные черные зрачки, не отрываясь, смотрели прямо на Бенкендорфа, увлекая в пучину, а пальцы, размеренно оглаживающие член, подрагивали. Сердце его пропустило удар. Он никогда не видел на чьем-то лице столько жадного обожания. Ни у одной дамы, ни у одного мужчины из всех, с кем когда-либо делил постель — на него никогда так не смотрели. Он словно бы задохнулся от этого понимания, от того, что его, казалось, считали кем-то особенным, кем-то важным, — и Николай тут же склонился к нему, целуя, заменяя дыхание, а затем подался бедрами вперед и соединил их члены, обхватывая оба, и тут же застонал сам, отрываясь от его губ и сразу же возвращаясь к ним с остервенением безумца. Рассудок Бенкендорфа затрещал по швам; он начал двигать бедрами в погоне за сладостной истомой, не отрывая глаз от чужого полного удовольствия лица, как ему и велели, и присоединил к руке Николая собственную, накрывая и двигаясь в унисон. Их стоны сливались в один, и невозможно было различить, что кому принадлежало: они сплетались, подрагивая, жарко подаваясь навстречу друг другу бедрами и ластясь, и смотрели-смотрели-смотрели. Во взгляде Бенкендорфа, застланном пеленой, бурлила нега, темнели разжигаемые Николаем угли — в глазах у того все полыхал нескончаемый пожар, распаляемый ветром нежности и чувства, которое Бенкендорф не осмелился назвать, но жадно впитывал в себя в страхе, что все вот-вот закончится, что он лишится этого взгляда, этих рук, этого человека — и больше никогда не обретет вновь. Он ощутил себя произведением искусства, полем победной битвы, выверенной до мелочей — с таким восхищением и вожделением смотрел на него Николай, доводя до пика и шепча, когда отрывался от его рта, чтобы глотнуть воздуха: — Вы прекрасны. — Вы прекраснее всех, кого я знал в своей жизни. — Я никогда не смог бы… — Если бы вы только знали… Бенкендорф сцеловывал эти вздохи, пьянея от каждого, теряя смысл, ведомый только голосом, как послушный раб, услышавший своего хозяина — единственного, кому он мог верить и доверять; он падал за ним в самую пучину, пока удовольствие не накрыло с головой, заставляя выгнуться, исказившись в лице, и кончить в кулак, содрогаясь и скуля. Николай продолжал двигаться, прижавшись лбом к плечу, сбиваясь с ритма, и скоро последовал за ним, подаваясь вперед и неожиданно вцепляясь зубами в тонкую кожу, оставляя след — Бенкендорф вскрикнул от слабой боли, ворвавшейся в томное удовольствие, но не сдвинулся, позволяя пометить себя и держась за трясущегося Николая, пока тот изливался, рвано дыша. Когда оцепенение, наступившее после оргазма, спало, Бенкендорф расслабился, опуская плечи. Глаза его слипались — кажется, совсем скоро должен уже был наступить рассвет, а за ним и новый день. И пленник — нужно ведь было вести его на допрос… Сидевший подле Николай сдвинулся в сторону и, придерживая Бенкендорфа, осторожно опустил на постель. С трудом удерживая внимание, он протянул руку — и схватил того за запястье. Николай улыбнулся этому движению и аккуратно высвободился, касаясь чужих растрепавшихся волос и убирая налипшую на лоб прядку. — Спите, Александр Христофорович. — Вы… — сказал Бенкендорф тихо, — останетесь? Допрос… — добавил он уже совсем едва слышно. Тот улыбался, но смотрел как-то грустно: — Кажется, мне пора просыпаться. — Но когда вы проснетесь, — возразил Бенкендорф, — меня больше не будет. И в эти слова он вложил больше, чем мог объяснить даже самому себе. Николай медленно склонился над ним, задерживая дыхание, и коснулся губами лба. Тепло этого жеста накрыло Бенкендорфа — и он, не в силах сказать ничего больше, провалился в сон. Он проснулся пару часов спустя, когда рассвело — снаружи уже сновали офицеры; кипела работа. В палатке было пусто. Он резко поднялся, осматриваясь — никаких следов. Сундук с документами остался заперт; ключ лежал там же, куда положил его Бенкендорф ночью. Вещи никто не тронул. Словно никого и не было. В груди засвербило. Он закрыл глаза, запоминая лицо приснившегося человека: светлые глаза, тонкие черты лица и отдающие рыжиной волосы; отпечатывая в собственной памяти эту картинку так сильно и отчетливо, как только позволяли силы. Пока еще мог вспомнить — и чтобы никогда не забыть. Даже если это станет ему вечным напоминанием о том, чего никогда не могло и не должно было случиться. Он снова медленно открыл глаза, собираясь встать, и тогда заметил, как что-то блеснуло на полу. Склонившись и поморщившись — плечо его ныло, как будто где-то заработал небольшой синяк, — он нашел глазами кругляшок и поднял его, крутя меж пальцев. Это была пуговица, небольшая и явно дорогая, оторвавшаяся от одежды; на ней виднелось несколько тонких нитей. На внешней стороне было безупречно тонко выгравировано: «Н.I. 1826» Он медленно сжал пуговицу в кулаке. *** Когда Николай просыпается, за окном Петербурга разгорается рассвет. Он медленно выпрямляется, витая в собственных воспоминаниях о чудном сне, и встает с постели. На небольшом рабочем столе остались лежать благовония, подаренные ему на недавней дипломатической встрече и зажженные накануне перед сном, и записка от Бенкендорфа, над содержимым которой он размышлял последнее время — план организации нового ведомства, показавшийся Николаю на удивление блестящим. Бенкендорф с радостью обсуждал с ним подробности в свободное время по малейшему требованию и часто рассуждал о том, какое благо принесет отечеству эта задумка. Он встряхивает головой, избавляясь от сонного наваждения и выражения чужого лица, отпечатавшегося на внутренней стороне век — право, он и не думал, что разум его, увлеченный в последнее время собственным подданным, пожалуй, куда больше допустимого, даже подкинет ему нечто подобного рода в сон, — и судорожно выдыхает, поправляя рубаху. Опускает пальцы на пуговицы, выравнивая — и понимает, что одной не хватает. Он растерянно хмурится, оглядывается — сорвал во сне? — но пуговицы нигде не виднеется. Переодевшись и собравшись к завтраку, отдает приказ поискать камердинеру, повелев никому о том не распространяться. На всякий случай. Управленческие дела поглощают его до следующей встречи с Бенкендорфом. Встреча сугубо деловая, а Бенкендорф, как всегда, исключительно собран и вежлив; он вовсе не походит на того, кого увидел прошлой ночью Николай — горячного мальчишку, пытавшегося успеть везде и допускающего глупые, смешные ошибки в мелочах, но неизменно преданного, уже смотрящего на Николая с робким обожанием и привязанностью, будто щенок, почувствовавший ласку и увязавшийся за прохожим, который вдруг решил его погладить. Он рассматривает Бенкендорфа с этой новой, додуманной его подсознанием стороны, все время, пока тот спокойным тоном говорит — и вдруг замечает, как, переведя на него глаза, мужчина мимолетом, на едва различимую долю секунды отводит взгляд в сторону и тут же возвращает назад, не сбиваясь и не делая пауз в собственной речи. И это становится Николаю ответом. Поздним вечером он велит подать простую карету, не привлекавшую излишнего внимания, и называет извозчику адрес квартиры. Он входит без объявлений — просто устремляется к гостиной, где у разведенного камина сидит одинокая фигура. Бенкендорф не слышит шагов, погрузившись в собственные мысли, или не видит необходимости оборачиваться, решив, что это кто-то из слуг — и потому вздрагивает, когда Николай, ступив ближе, тихо произносит: — Так это был не сон. Он медленно оборачивается — и Николай может теперь во всех подробностях разглядеть пуговицу, которую Бенкендорф до этого медленно крутил в собственных пальцах. Она выглядит точно так же, как и прочие пуговицы его собственной рубахи — но старее, словно ей было уже много лет. Где-то два десятка. Бенкендорф делает судорожный вдох, быстро убирая пуговицу в карман, и Николай узнает этот жест: он постоянно делал так, когда его, всерьез задумавшегося, окликали, но Николай никогда не мог разглядеть, что тот вечно так стремительно прятал. И только в этот момент осознание того, что это действительно был не сон, обрушивается на Николая — вместе с пониманием, что Бенкендорф… — Вы ее храните. — Как… память, — ровным тоном отвечает Бенкендорф, едва помедлив, но Николай видит нервозность в его тонко поджатых губах. Смотрит он печально и чуть затравленно. — Память? — переспрашивает Николай, подаваясь ближе и впиваясь в это выражение на чужом лице, следя за каждой мимолетной переменой. — Или надежду? Бенкендорф вдруг отводит взгляд. — Вы ждали, — заключает уверенно Николай, и это громыхает для Бенкендорфа приговором. Он вздрагивает, не поднимая глаз. Николай тянется к нему, поднимает руку и поправляет складки ткани на одежде, а затем мягко обхватывает пальцами подбородок, не заставляя, лишь прося посмотреть. И Бенкендорф слушается — медленно поднимает голову, встречаясь с ним взглядом и смотря так тоскливо и разбито, что сердце Николая болезненно сжимается. Он растерянно выдыхает, отнимая руку и бегая глазами по чужому лицу, запечатлевая его заново в этой хрупкой уязвимости; слабости, которую, он знал, он был недостоин видеть прежде. Но теперь — готов. — Саша, — зовет Николай едва слышно. И Бенкендорф дрожит, когда он склоняется, чтобы поцеловать — тягуче-медленно, будто ставя печать, одним движением мягких губ подводя к концу историю долгих лет, которые уже всецело отдал ему этот человек и — он знает — продолжит отдавать дальше. Он счастлив знать, что примет и сохранит в своем сердце каждый из них. Бенкендорф тихо стонет, когда Николай хватает его за шею, склоняя голову и углубляя поцелуй, и сам подается вперед, отвечая. И в том, как он отвечает, есть всё. — Я, — жарко выдыхает Бенкендорф, отрываясь и набирая в разошедшуюся грудь побольше воздуха, — уже не верил, что это не было простым наваждением, — и он снова сминает его губы, без слов вкладывая в них страх, тоску и одиночество, обретенные и парадоксально трепетно охраняемые им с тех пор, как таинственный незнакомец исчез из его постели на рассвете однажды весной. Николай кусает нижнюю губу, впиваясь зубами — и слышит сладкий тихий вскрик. — Я здесь. — Я искал, — продолжает Бенкендорф, словно не слыша; голос его дрожит, но он не может остановится, судорожно хватаясь за Николая, прижимаясь к нему, будто боясь, что тот исчезнет, — в каждом, кто хоть немного… я… Он захлебывается стоном, когда Николай прижимает его к ближайшей стене, с силой приникая к шее, оставляя новый след прямо под подбородком — спуститься ниже ему мешает одежда. Опять. — Докажите — уже на грани слышимости произносит он, подставляясь, — умоляю, докажите, что я не сплю. Что вы действительно… Николай не отвечает — впивается в его кожу зубами там, где мгновение назад нежно проводил губами, впитывает раздавшийся сверху крик и тут же остервенело зализывает наливающийся кровью след, забываясь в чужом запахе: — Так? — спрашивает он, — или, — Бенкендорф загнанно дышит, затылком упираясь в стену, — недостаточно? Бенкендорфа снова бьет дрожь; он смотрит на серьезного Николая и тонет в безумии, тлеющем на дне его глаз — скоро оно вновь всполыхнет пожарищем, они оба знают, — и медленно выдыхает. Да. Нет. Еще. Как можно больше. Сейчас же. Они забываются в тепле у камина, рьяно срывая друг с друга одежду, кусаясь и сталкиваясь, обнимая друг друга и теша — они здесь, оба, настоящие, правда, не уходи, я не уйду, да, прошу, не останавливайся, боже, ты прекрасен, смотри на меня, Саша — Саша теряется в стонах, и вслед за ним прямо в бездну затягивает Николая, когда он толкается внутрь — и оба не могут вспомнить, как им все-таки дышать иначе, если не друг другом. Спрятанная пуговица выпадает из кармана; о ней никто не вспоминает. Все идет своим чередом.