Сын маминой подруги

Тео как-то принял одно решение — больше никто и никогда не увидит его слёз, и он сам себе не позволил показать даже намёк на это. Его до сих пор мучали кошмары: о том, как его обратили; о том, как его пытали (день за днём, час за часом, минута за минутой). Он до сих пор помнил холодный, тусклый свет ламп подвалов в главном доме клана Рейкенов; тошнотворный запах разложения вперемешку с химическим душком препаратов. Он помнил боль, страх, гнев и собственное бессилие. Он помнил Тару — как она смотрела на него, пока он корчился от очередной порции препаратов, разъедающих внутренности. Он хотел убить её. Эта мысль — такая логичная в тот момент, но такая отвратительная. Она терзала его. Ведь Тара не могла с ним так поступить, предать, наблюдать. Но она это делала и Тео осознавал это с ужасом. Лишь позже, когда им удалось вытащить Тео, он узнал, что она хотела лишь быть рядом и пыталась хоть как-то помочь. Но Тео ничего не мог с собой поделать — его сознание уже играло с ним самую злую шутку. И в своих кошмарах он снова и снова убивал её каждый день, не имея сил остановиться. Тео помнил каждый свой сон первые месяцы. Он записывал их снова и снова, словно одержимый, не желая забывать ни один из них. Его сделали монстром — ни бета, ни омега, ни альфа. Что-то другое, что-то среднее, что-то отвратительное. Он был слаб и беспомощен. С красным цветом глаз он не получил сильное преимущество — эсперименты не успели довести до конца. Он набирался сил, залечивал душу, зализывал раны… Он хотел мести. Она застилала ему глаза. И он отомстил. Тео помнил. Он действительно помнил каждого из тех, кого убил в ту ночь. И эту кровь, горячую и вязкую, отдающую медью и гнилью… Он убил всех, кого видел в тех подвалах. Кто знал о его пытках. Кто голосовал на том совете, чтобы превратить жизнь Тео в ад. И он не жалел. Ни секунды. С того момента в нём словно что-то треснуло. Он стал похож на сломанные часы, что постоянно показывали неточное время. Они выжили. Тео смог спастись, восстать из пепла, набраться сил. Он дал обещание не плакать. Никогда. Ни единой слезы не сорвалось с его ресниц. Но сейчас это случилось. Лишь единственная, но она сорвалась. Лиам оседал на его руках. Он умирал в его объятиях и это ранило намного сильнее, чем смерть кого бы то ни было. Но Тео не мог его потерять, не теперь. Он не мог позволить, чтобы эти голубые глаза закрылись навечно и потонули во мраке. Ведь это Волчонок. Его Волчонок. Сердце перестало биться на один краткий миг, внутри всё похолодело. Он что-то кричал, возможно упрекал, но сейчас это уже не важно. Кровь Лиама на его руках, слабое дыхание. Всё произошло стремительно. Сидя сейчас в коридоре больницы он помнил свои действия лишь отрывками. Как он оглушительно зарычал, и этот звук разнёсся по школе. Скорее всего его слышали каждый ученик и учитель, но ему всё равно. На зов прибежал Бретт, бледный, как полотно. Тео помнил дорогу, как дыхание Лиама истончалось с каждой секундой. Как его сердце билось всё слабее и слабее, а Бретт вел машину слишком медленно, хотя и выжимал из неё все силы и проезжал на все красные сигналы светофора. Тео сидел на заднем сидении, прижимал к себе Лиама, и плакал. Он действительно плакал. Он так боялся потерять своего Волчонка. Он не мог. — Он не дышит, — с ужасом прохрипела Тара. — Заткнись! Он дышит! — обрывал её Тео, ни на миг не переставая слушать слабый стук сердца. Тео был жалок. Боже, какой же он жалкий. Безжалостный убийца, орудие возмездия… Вздор. Он терял последнюю нить своей человечности прямо сейчас, на заднем сидении своей машины. Он не уверен, что сможет пережить эту смерть. Не теперь, когда всё зашло слишком далеко. Тео посмотрел на свои руки с запёкшейся, бордовой кровью Лиама. Лампочка в коридоре моргала каждые пять секунд, это раздражало, но Тео бессилен что-либо с этим сделать. Точно так же, как он бессилен, чтобы помочь. — Тео, — Тара бесшумно опустилась на стул рядом с ним. Её холодные пальцы коснулись его руки. — Если он умрёт., — сдавленно прошептал Тео, но Тара прервала его. — Этого не будет, слышишь? Доктор Диез — лучшее, что случалось с «Пределом». Кого он только не вытягивал с того света, — Тара чуть сильнее сжала пальцы. — А Лиам — сильный оборотень. Он выкарабкается. — Тара, это я виноват. Во всём. Нужно было придерживаться первоначального плана. Нужно было… — слова потонули в предательском всхлипе. — Сердцу не прикажешь, Тео, — Тара мягко провела ладонью по волосам брата, пряча влажные от пота пряди за ухо. — Но что, если нет. Что, если я убил его собственными руками. Они и так по локоть в крови, но сейчас она словно въелась мне под кожу. Это его кровь на моих ладонях, — Тео зажмурился, слёзы застилали глаза, сердце сжималось от тупой, ноющей боли. Тара ничего не ответила. Она лишь обняла брата, зарываясь носом в его шею. Этот жест всегда успокаивал Тео, помогал почувствовать тепло родного человека. Тео знал, что ему не следовало влюбляться. Не так, не в Лиама. Он не хотел этого, но его волк постоянно рвался, терзал своего хозяина. Разрывал в клочья Тео изнутри. Он должен был выдержать, не поддаться, но не смог. Да и как это вообще возможно? Возможно ли вообще не пасть жертвой этих голубых глаз и яркой улыбки? Вот и Тео не смог. Он не знает, сколько времени прошло в ожидании. Час? Два? День? Тео очнулся, лишь когда тяжелые, глухие шаги разнеслись по коридору и из-за двери с огромными, красными буквами «РЕАНИМАЦИЯ» не показался мужчина средних лет. Его усталый взгляд и напряжённые плечи заставили Тео сглотнуть и подскочить со своего места. — Как он? — слова сорвались с его губ едва слышным шепотом. Мужчина вздохнул, собираясь с силами. — Плохо. Но то, что ты сразу привёз его сюда и я был здесь — это большая удача. Мне удалось нейтрализовать яд аконита — это проще простого. Но вот омела и призрачная соль — здесь всё сложнее. — Что ты имеешь ввиду? — Тео и сам знал, что просто не будет. Но Лиам жив, пока этого достаточно, чтобы держаться. — Омела сама по себе опасна, а в таких дозах — это мгновенная смерть. Она заглушила его сверхъестественные силы, истощила их. Яд успел глубоко проникнуть в тело, отравляя организм. Соль въелась в ткани, раздражая кожу вокруг раны, — мужчина снял очки и потёр глаза. — Мне с трудом удалось остановить кровотечение. В коридоре повисла тишина, такая плотная и осязаемая. Тео с трудом сглотнул. — Он умирает, Тео. Слова, сказанные тихим, надломленным голосом, прозвучали громче крика. Тео зажмурился, старался дышать, но его лёгкие горели. Последняя ниточка, связывавшая его с остатками человечности, обрывалась, а все его надежды — рассыпались в прах. Тео не услышал, скорее ощутил колыхание воздуха за спиной. Тара осторожно поднялась с места и подошла ближе. «Он не исцеляется» «…раны, не совместимые с жизнью» «Организм не справляется с тем уроном, что нанёс ему яд» «…около суток» Осталось жить не больше суток… Тара осталась разговаривать с доктором Диез, а Тео побрёл, куда глаза глядят. Его радужка горела алым, когти выпущены… он брёл по коридору, скользя рукой по шершавой поверхности стены, и слушал. Он пытался найти, дотянуться сквозь бормотание людей, писк аппаратов, гул в ушах. Он искал этот звук — едва слышное сердцебиение Лиама. И нашёл. Такое слабое, едва различимое, но оно было. Лиам боролся за свою жизнь, и Тео тоже не должен сдаваться. Тео прошёл не слишком много. Он остановился и просипел: — Тара. Девушка подошла спустя пятнадцать ударов сердца. — Свяжись с Бреттом. Пусть привезет Дитона, — Тео смотрел прямо перед собой, не обращая внимание на то, как с лица Тары сошла краска. — Эмиссара МакКолла? Что ты задумал? — Я знаю, как спасти Лиама. — Что? Нет. Ты не можешь. Нет. Ты же знаешь, как это отразиться на тебе. На всех нас, — Тара схватила Тео за плечо, пытаясь заглянуть ему в глаза, воззвать к его здравомыслию и рациональному мышлению. — Мы найдём другой путь. Слышишь? «Пределу» нужен лидер. Ты не можешь… Тео поморщился и поднял руку, чтобы она замолчала. Он очень любил свою сестру и всегда к ней прислушивался. И сейчас он знал, что она права. И не права одновременно. Тара оборвала свою сбивчивую речь на полуслове и замолчала. В её глазах читалась мольба одуматься, остановиться. Но Тео не мог. Не сейчас. Не тогда, когда он уже так далеко зашёл. Спасение людей, охота на монстров, «Предел» — всё это потеряло для него смысл. Тео повернулся к сестре, обхватил её лицо дрожащими руками (всё ещё с кровью на пальцах, с его кровью) и прижался лбом к её лбу. Когда он заговорил, то его голос звучал не громче шелеста листвы на ветру. — Важно лишь то, что я люблю тебя. И ещё важнее то, что я люблю его. А «Предел»… у них есть лидер и ей не нужны красные глаза, чтобы надрать любому её члену задницу. Тео чувствовал, как Тара дрожит. Она, как и её брат, никогда не плакала. Она сильная, смелая, самоотверженная девушка. Но сейчас её лицо исказила гримаса боли, а по щекам катились солёные, горячие слёзы. Она обхватила руки Тео своими и закрыла глаза. Он знал, что Тара чувствовала всё — боль, разрывающую грудную клетку; панику, накрывающую с головой; животный страх и дикий ужас. — Но ты можешь умереть, — её голос исказился, слова вырывались сдавленным хрипом. — Я не умру. Слишком упрям для этого, — губы Тео тронула лёгкая улыбка и Тара позволила себе улыбнуться в ответ. Она отстранилась, вытирая слёзы и шмыгая носом. — Всё будет хорошо, сестра.

***

Дверь палаты бесшумно открылась. Тео шагнул в полумрак комнаты и замер. Он скользнул взглядом по стерильному пространству: белые стены, белый потолок, белые простыни — всё сливалось в одно бесформенное пятно, нарушаемое лишь мерцающими экранами мониторов и тихим, ритмичным писком аппаратуры. В воздухе витал запах антисептика, различных лекарств и слабый, едва уловимый запах Лиама — тот самый смешанный аромат осенних листьев, дождя и чего-то неуловимо-горячего, что был уникален только для него. Сейчас же его природный запах был приглушен стерильностью и тяжёлым дыханием умирающего. Тео на секунду зажмурился, когда его взгляд зацепился за силуэт Лиама посередине больничной кровати. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы он вновь смог открыть их. Видеть его таким — неестественно маленьким и хрупким на фоне огромного матраса — это выбивало весь воздух из лёгких и заставляло волка Тео скулить — протяжно и горько. Тео словно смотрел на жалкую пародию некогда сильного и яркого оборотня. Смугловатая кожа Лиама приобрела мертвенно-бледный оттенок. Губы были сухими, потрескавшимися, с синеватым подтоном. Волосы, лишённые своего привычного золотистого блеска, беспорядочно рассыпались по подушке, а его обнаженное по пояс тело было усеяно множеством датчиков. Тео поднял взгляд чуть выше. Из предплечья Лиама, прямо над фиолетово-чёрным пятном раны, выходила капельница. Сама рана, этот глубокий, рваный разрез от лезвия Тео, даже не пыталась затянуться. Тео судорожно вздохнул. Воздух ворвался в лёгкие приступом тошноты и новой волной обжигающей боли. Тео на негнущихся ногах подошёл к кровати. Он осторожно прикоснулся кончиками пальцев к руке Лиама. На ощупь она оказалась холодной. Под тонкой кожей запястья едва уловимо прослеживался слабый пульс. Тео до боли сжал пальцами веки. Это уже не его Волчонок. Это призрак в теле когда-то сильного, яростного беты. И это с ним сделал Тео — своей упрямостью, своим эгоизмом, своим отравленным клинком. Тео знал, что Лиам не захотел бы убивать сирену и не позволил бы сделать это. Все эти альтруисты из стаи Скотта МакКола вечно подвергали себя опасности, спасая убийц. Но Тео такой, какой есть. Он постоянно лишал жизни тех, кто не придерживался установленных правил. Рейкен выдохнул, опускаясь на колени рядом с кроватью. Он бережно переметил руку Лиама и переплёл его пальцы со своими, прижимаясь к ним лбом. — Прости… Пожалуйста, прости меня, — новый приступ спазма сдавил горло. Тео зажмурился, чувствуя, как на глаза вновь наворачиваются слёзы. — Всё, чего я прошу — живи. Я сделаю всё для тебя. Я отдам свою жизнь, даже если это позволит тебе прожить всего час, — Тео с трудом смог сглотнуть вязкую слюну. Его сердце так болело и ныло, а в груди разрасталась зияющая дыра, что, казалось, она вот-вот поглотит его всего без остатка. — Ты должен выжить. Там твоя семья. Твои друзья. Твоя стая. Борись ради них. И я… Я не переживу, если потеряю тебя. Я только нашёл тебя, только осмелился сделать шаг на встречу. Прости, что появился в твоей жизни. Прости. И просто живи вопреки всему. Тео беззвучно рыдал, ощущая кожей едва пульсирующую жизнь. Он знал, что не сдастся просто так, не позволит случиться непоправимому. Он знал, что рано или поздно ему придется отдать то, что он получил. И он готов. Спустя какое-то время дверь с тихим звуком открылась. Тео оставался неподвижен. Тяжелые шаги эхом раздались в пустой палате, смешиваясь с писком приборов и безумным стуком сердца Тео. Дитон остановился в паре шагов от кровати. Тео поднял голову, встречаясь с пристальным взглядом эмиссара. Мужчина выглядел уставшим, но собранным. В руках он сжимал небольшой кожаный футляр, похожий на тот, в котором обычно носят хирургические инструменты. — Ты уверен в своём решении, Рейкен? — голос Дитона звучал безэмоционально — лишь сухой профессионализм. — У него меньше суток, — кивнул Тео, с трудом поднимаясь с колен и аккуратно опуская руку Лиама на белые простыни. Дитон лишь кивнул и прошел к прикроватному столику. Он поставил на него футляр и открыл, предоставляя хороший обзор на красную, фланелевую ткань, лежащую на тёмном бархате, и изогнутый кинжал. Его лезвие было из тёмного, почти чёрного металла с причудливой гравировкой, а рукоять — из полированной кости, украшенной серебряной проволокой. — Равноценный обмен силами возможен только в одном случае: если волк принял своего запечатлённого как часть своей стаи. На глубинном, инстинктивном уровне. Твой волк признал его? — Дитон говорил сухо, оно и понятно. Перед ним лежал умирающий член его стаи, эмоции сейчас излишни. Он должен действовать быстро, чётко, не распинаясь на лирику. — Да. Уже давно, — кивнул Тео. — Тогда есть шанс. Но «равноценный» — громкое слово. Ты — альфа, искусственно усиленный. Он — бета. Его тело не выдержит прямого вливания твоей силы в таких объёмах. Оно сожжёт его изнутри. Поэтому обмен будет… односторонним. Ты отдаёшь. Он принимает. Ритуал создаст канал между вами. По нему пойдёт твоя жизненная энергия, твоя сила исцеления, твоя связь со зверем. Всё, что сделало тебя альфой. — Он выдержит это. Она его — не моя. Дитон на мгновение замер и сощурил глаза. Он помолчал какое-то время, а после кивнул. — Я бы сказал, она — ваша, — тихо пробормотал он, но не стал пояснять, что конкретно имел ввиду. А Тео сейчас не в том состоянии, чтобы вдаваться в подробности. — Итак, нам нужна кровная связь. Твоя кровь должна течь в него, смешиваясь с его собственной, пока его тело не запустит процесс исцеления самостоятельно. Проблема в том, что твоя рана затянется мгновенно. Тебе придётся контролировать этот процесс, не давать ей закрыться, пока обмен не завершится. — Я справлюсь, — буркнул Тео, снимая куртку и закатывая рукав своей чёрной водолазки. — Призрачная соль и омела уже сделали своё. Его тело не сопротивляется, — Дитон достал из кармана маленький пузырёк с мутной жидкостью. — Но чтобы создать устойчивый канал и не дать ране… разрастись дальше под напором чужой силы, нужен специальный состав. На основе корня мандрагоры и пепла священного дуба. Я нанесу его на рану Лиама после того, как ты сделаешь разрез. — Что? Нет! — Тео резко схватил Дитона за запястье руки, удерживающей пузырек. Его глаза вспыхнули алым. — Никакой химии. Никаких посторонних веществ. Мы не знаем, как они среагируют с остатками яда в его крови или с моей силой. Только чистая связь. Волк к волку. — Но его тело не выдержит… — начал возмущаться Дитон, но Тео его перебил холодным тоном, не терпящим возражений. — Я буду держать, — его взгляд стал твёрдым, не оставляющим пространства для споров. — Я контролирую своё заживление. Я могу контролировать и его… через связь. Если ритуал сработает, наше исцеление синхронизируется. Его рана начнёт затягиваться ровно настолько, насколько я позволю своей оставаться открытой. Это риск, но меньший, чем твои травы. Дитон сжал губы в плотную линию и какое-то время просто смотрел на Тео, но тот не дрогнул, не отступил, не отвёл взгляд. Им нельзя ошибиться. Тео выдержит боль, но это может оказаться бессмысленным, если к уже имеющемуся составу примешается что-то ещё. — Ладно, — наконец кивнул Дитон. — Готовься. Тео бросил ещё один взгляд на Лиама и взял жертвенный клинок. Лезвие блеснуло в свете экранов мониторов. Тео подошёл к Лиаму, нежно провёл пальцами по холодному запястью, нащупывая пульс и зрительно запоминая его расположение. Он замер лишь на мгновение, а затем вскинул руку и сделал быстрый, глубокий надрез на своей левой руке вдоль запястья. Он даже не поморщился, когда тёплая, алая кровь проступила на его коже, струйками стекая на белый пол. Взяв безвольную руку Лиама он тем же клинком аккуратно рассёк кожу на его запястье. Кровь беты проступила медленно, имела более тёмный, нездоровый оттенок и стекала густой субстанцией. Тео отложил клинок и, приподняв руку Лиама, переплел их пальцы, соединяя надрезы на запястьях. Дитон подошел ближе, уже начиная бормотать заклинание, и плотно перевязал их руки красной тканью. Сначала Тео чувствовал лишь слабый пульс от ладони Лиама, а слух улавливал гортанный, древний звук, когда Дитон продолжал читать заклинание, переходя с тихого бормотания на уверенный распев. Тео сосредоточился, удерживая переплетенные ладони, и опираясь свободной рукой в корпус кровати. Боль накатывала постепенно. Неописуемая, всепоглощающая, разрывающая каждую клетку его тела на части. Но это ощущалось не просто как физическая агония. Это был жалостливый вой сменяющийся криком его волка, яростным, полным ужаса, когда чужая слабость и приближающаяся смерть хлынули по установившемуся, открытому каналу. В это время с тела Тео вырывался мощнейший поток его собственной силы, его альфа-энергии, его жизненной сущности. Тео чувствовал, как что-то ломается и перестраивается внутри него, как его связь с внутренним зверем истончается. Его красные глаза пылали в полумраке палаты, а из горла вырывался сдавленный, хриплый рык. Мускулы на теле напряглись до предела, сухожилия выступили под кожей. Он чувствовал, как его собственная рана пыталась сомкнуться, исцелиться — инстинкт самосохранения кричал во всю силу. Но Тео вцепился в этот инстинкт ментально, физически, всей силой воли, заставляя края разреза оставаться открытыми, позволяя крови литься непрерывным потоком. Казалось, больше уже не куда, но боль продолжала нарастать. Из Тео словно вытягивали не кровь и силы, а душу, кости, саму основу его существа. Но он держался. Смотрел на бледное лицо Лиама и сцеплял зубы до боли, а пальцы правой руки уже побелели, сжимая корпус кровати. Его когти врезались в матрас, клыки обнажены. Сквозь рыки, сквозь судорожные вздохи, сквозь слезы, снова струившиеся по его лицу. Он сжимал пальцы Лиама своей окровавленной рукой так сильно, что слышался треск костей. И наконец это случилось. На грани сознания Тео почувствовал это — слабая, едва уловимая пульсация в запястье Лиама стала чуть сильнее. А затем воспалённое пятно ядовитой раны на плече беты дрогнуло. Её край слегка подтянулся, потемнел и начал подсыхать. Это было микроскопическое изменение, но для Тео оно значило всё. Ритуал работал, но ещё был не окончен. Сила продолжала утекать из тела Тео, вымывая из него всё, что делало его альфой. Он чувствовал слабость, как мир вокруг терял чёткость, как его волк, некогда могущественный и грозный, теперь жалобно скулил где-то в глубине, становясь тише, меньше. Он больше не был хищником на вершине пищевой цепи. Он чувствовал смещение, падение… становление кем-то другим. Омегой. Но для него это ничто по сравнению с тем, как под ладонью Тео, кожа Лиама начинала теплеть, как его дыхание выравнивалось и становилось глубже, увереннее. Как смертельная бледность сменилась слабым румянцем. Голос Дитона растворился в писке датчиков. Он снял повязку с их рук, и Тео на последнем издыхании, почти теряя сознание, разжал свою хватку. Рука Лиама опустилась на кровать, а Тео рухнул на залитый кровью пол. Его веки тяжелели, дыхание вырывалось из лёгких сдавленным свистом. Рана на его запястье с явным трудом всё же закрылась. Тео был весь в поту, дрожал, каждый мускул горел огнём. Он с трудом поднял глаза на Лиама. Они больше не горели алым огнём. Они стали… обычными. Зелёными. Но уставшими до предела. Тео позволил себе слегка улыбнуться, когда Лиам сделал глубокий, шумный вдох — впервые за много часов. Писк мониторов сменился учащённым, но стабильным звуком. А воспаление на ране заметно спало, края начали стягиваться, и сочилась теперь уже почти чистая, алая кровь — кровь живого, исцеляющегося оборотня. Тео закрыл глаза, позволив слабой улыбке задержаться на его губах ещё на мгновенье. В конце концов он сделал это — отдал свою силу, своё место в иерархии. Он стал тем, кого когда-то презирал — омегой. Но Волчонок дышал. Волчонок жил. И для Тео это была единственная цена, которая имела значение.