Талион

      Ярик умер. Его больше нет. Его сердце не бьётся. В лёгких нет воздуха. Всё, что мне осталось — это наши всратые размазанные фотки, сделанные на пьяную голову, ведь он не любил фотографироваться, а также короткие переписки ни о чём. Мы слишком любили общаться в живую. Вести тупые беседы по типу: почему трава зелёная, а небо голубое. Или спорить, кто же всё-таки большее зло: Гитлер или Сталин? Он топил за Сталина, а я — за Гитлера. Но наш спор никогда не заходил слишком далеко, потому что память у нас была у обоих как у рыбок, и мы быстро меняли тему разговора, мчались галопом по Европам. Будто бы подсознательно знали, что не будет у нас долгой совместной жизни, чтобы наговориться.       Я смотрела на его смазанную фотографию, сделанную на телефон в прошлом году, когда он продал старое корыто, чтобы купить новое. Ну, вот любил он наш автопром, что поделать? Хвастался, что запчасти стоят дешевле, но забывал уточнить, что менять их надо чаще раза в три, чем у тех же иномарок. На фото он довольный лежал на моём пледе, в моей постели. Мы обмывали с ним покупку его ведра с болтами. В кадр попал мой лифчик. У меня было много таких «живых» фотографий. Где он пьяный, где он весёлый, где он играет с Севой с всратым задним фоном, но эти снимки такие классные, душевные, с историей. На страничке Ланы можно было найти их совместные семейные фотосессии. Где он вылизан, причёсан и в хорошем качестве, но это был не Яр, а образ, что старательно лепила из него жена, желая выставить на показ для родственников своё женское «счастье». Настоящий Ярослав остался жить на редких снимках моей галереи и в моей памяти.       Я вспоминала наши последние выходные дни вместе и как тогда на пляже хотела, чтобы мир остановился. Чтобы время не двигалось больше. Но минуты утекали, как сквозь пальцы вода, и теперь Яр был мёртв, а я сидела, закрывшись в туалете, и рыдала, капая солёными слезами на свой экран.       Мне было больно даже дышать. Я хотела, чтобы это всё прекратилось, чтобы это был страшный сон, от которого бы я проснулась и с облегчением вздохнула, понимая, что всё в моей жизни хорошо. Но реальность не отпускала. Она продолжала вводить мне под ногти иголки, заставляя срывать горло от крика, чтобы я не расслаблялась.       На похоронах я видела Олю, красивую и грустную, но она, видя, что меня привёз туда Шахов, даже не подошла, чтобы поздороваться. Сказать: «Соболезную». Она знала, как мы были близки. Что Ярослав для меня был больше, чем просто друг. Она не могла не знать, что смерть рыжего была для меня ударом под дых. С меня будто бы сорвали кислородную маску, заставляя прочувствовать всю прелесть слабого дыхания, когда ты каждый вздох думаешь, что сейчас задохнёшся, но вся канитель продолжается и продолжается — бесконечная пытка. Да! Я не билась в агонии, как Лана, потому что перегорела. То, что мертво, умереть не может. Но это совсем не означало, что мне не нужна была её поддержка.       Я включила одно видео, что висело в архиве нашей с ним переписки. Видео и того было меньше, чем фото. Считай, совсем нет. Ярик снимал меня на очередной арендованной хате, где мы с ним зависали под вино, роллы и сериалы про шлюх. Вообще, мы с ним оба были приземлёнными натурами. Были далеки от оперы, театра и балета… — Ты что, видео снимаешь?       Я сидела, облокотившись на спинку дивана, в одних трусах и его футболке. Пьяная и опухшая, шёл второй день нашего веселья. — Блять, Яр, ну, не надо! Я же страшная. — Красота в глазах смотрящего. Иди сюда, Ев. Винишко было вкусное? — смеясь, спрашивал он меня, зная, что за пару минут до того, как он включил камеру, я блевала. — Харэ, вырубай. Ты, вообще, видел эти складки?! Компромат собираешь?       Я засмеялась и подскочила с дивана, подлетая к камере, закрывая её ладонью. Телефон упал на пол, снимая стык ламината. — Да брось ты! Ты классная, правда… — Дурак, что смущаешь?! — Ев, выйдешь за меня? Я тебя не обижу и Севу люблю, как своего…       Он так много раз делал мне эти грёбаные предложения… Почему? Почему я была слепа и глуха? Имея — не ценим, потеряв — плачем… — Нет! Ты рыжий и страшный, и, вообще, Яр, отвали.       Дальше я помню, как он спихнул меня с себя и поднял свою мобилу. В кадр попали его ноги в белых носках. И видео оборвалось.       Я его тогда обидела и даже не поняла, а сейчас всё осознала. Зарыдала ещё сильнее, чувствуя, что бежать некуда. Что не у кого просить прощения. Что это конец. Как бы сильно я сейчас не страдала, это больше ничего не изменит. Его размазанное по салону машины тело, а после собранное в чёрный плотный пакет и убранное в холодный гроб, теперь гниёт под землёй.       Вечером, в день похорон друга, Шахов приехал домой со сбитыми костяшками. Я не задавала ему вопросов. Его телефон разрывался от звонков, пока он не выключил его. Саша пытался делать вид, что ничего не происходит, но от моих глаз ничего не укрылось. Сева же закрылся в комнате, которую он занял и теперь считал своей. Я знала, что смерть Ярика сильно ранила его. Я хотела разделить с ним его боль, но сын закрылся в комнате и просил оставить его в покое. Возможно, он неправильно трактовал моё поведение на похоронах или обвинения жены Яра, но я не могла всё объяснить своему ребёнку. Жизнь была штука сложная, а он был ещё слишком мал для такой правды.       В три часа ночи в дверь кто-то яро колотился, старательно игнорируя дверной звонок. Шахов тут же вскочил, будто бы и не спал, натянул на себя домашние шорты и пошёл на выход. Я на цыпочках побежала за ним. Кого могло принести в такое время?! Когда Саша открыл дверь, даже не глядя в дверной замок, я поняла, что он ждал этого визита, был готов… — Ты что с ним сделал, урод?! В тюрьму сесть захотел?! Слишком умным себя почувствовал…       Дверь закрылась, и Шахов остался с той стороны выяснять отношения. По голосу я узнала Лизу. О ком она говорила? С кем поцапался Саша? Помимо снова сбитых костяшек, на его скуле появилась ссадина. Всё это для меня осталось загадкой.       Месть — это блюдо, которое подают холодным. Я готовилась. Всё должно было пройти идеально. Я не должна была пасовать. Свадьбу пришлось перенести в связи с омрачающими событиями. Саша понимал, что его неправильно поймут мои родственники, если он ничего не сделает и оставит всё, как есть. И правильно думал. Маска благодетеля крепко сидела на его лице, сохраняя его образ порядочного человека. Дата сдвинулась аж на целый месяц. Давая мне время погоревать и отойти. Но у меня не было сил терпеть всё это. Спать каждый день в постели человека, который был виновен во всём дерьме, случившимся в моей жизни. Был катализатором всех моих бед с самого начала, топя меня в ушате с дерьмом, при этом сам оставаясь чистым. Я молча глотала слезы, чувствуя его руки на своём теле, а утром таблетки, чтобы, не дай Бог, не получить какие-либо последствия после этих ночей.       В дату нашей несостоявшейся свадьбы я решила устроить ему романтический вечер, чтобы «наладить» наши отношения, чем сильно удивила Сашу. Он обещал освободиться пораньше с работы. Я купила вина, сделала пасту с креветками. Виноград, сыр, свечи. Всё было готово, чтобы поговорить в последний раз… Я нервно теребила кружевную резинку чулок. На лице был неброский макияж с красными губами, как он любил. Тело моё едва прикрывало короткое «голое» платье, сотканное из множества страз на тонкой прозрачной ткани. Красивое до безобразия, но жутко не практичное и колючее, как и сам Шахов. Такое можно было надеть, чтобы тут же снять. Или просто полюбоваться, как оно сидит на манекене в торговом центре. Я же готовила прощальный подарок. Саша любил глазами, так пусть радуется в последний раз…       Сева уехал на выходные к моим родителям. Очень не хотел, но я настойчиво его выпроводила, ссылаясь на то, что родители хотят побыть иногда вдвоем. Он ещё не отошёл от смерти Ярика, но близость с Сашей сделала своё дело, и он пережил эту потерю не так остро, но он просто не знал, что если бы не Саша, то терять никого бы не пришлось.       Саша опоздал на пятнадцать минут, но это было не страшно, у нас вся ночь была впереди и три бутылки хорошего Шардоне. Он вопросительно приподнял бровь, увидев мой прикид. Прям точно так же, как делал это Сева периодически. Ну, что уж тут сказать, гены, против них не попрешь. — Я польщён.       Саша, снял уличную обувь и, пройдя ко мне, стиснул меня в своих крепких объятиях, щупая мои ягодицы, сквозь ткань этого платья, по-любому делая себе камнями неприятно.       Он накрыл мои губы поцелуем так нежно. Непростительно нежно. Он не должен был так делать. Это обезоруживало меня. Когда он так делал, мне хотелось верить, что всё будет хорошо, но хорошо уже ничего не могло быть. Я снова сжимала свои руки в кулаки, чтобы ногтями сделать себе больно, заставить себя собраться, а то совсем расслабилась, как тряпка. — Саш, там паста остывает, я сама готовила. — Сегодня ты должна была сказать мне «да»! — заявил он, уходя намывать свои руки, намекая на нашу свадьбу.       Я нервничала, хотелось поскорее выпить. Я не хотела говорить ему «да»! Я не стала бы говорить ему «да»! Наверное… Неуверенность — моё второе имя. — Ты сегодня постаралась, с чего бы это?!       Саша подозрительно покосился на меня, но я сменила тему. — Саш, открой уже вино, выпить хочется.       Шахов подошёл к столешнице и, взяв заранее приготовленный штопор, достал из стоящего рядом холодильника бутылку. — Целых три?! А ты любишь выпить, надо бы это исправить.       Снова он лез ко мне в душу своими мерзкими ручонками. Кто ему позволял тыкать в мои недостатки? Ярик бы никогда! Ярик… Яр… — У самого порошок под носом бывает регулярно, а мне за вино по выходным предъявляешь? — начала заводиться я, но тут же сама себя отдёрнула, что мы здесь не за тем, чтобы поругаться. — Ладно, проехали. — Я исправлюсь, правда, обещаю. Я не такой плохой, каким ты меня видишь. Я докажу тебе обратное. Вот увидишь.       Он разлил вино по красивым большим бокалам и один поставил передо мной. Второй оставил себе и сел за стол. В центр кухонного островка.       Я молчала, напиток слишком быстро исчезал из моего бокала. Возможно, он был прав на счёт алкоголя, но не суть. Мы же здесь собрались не мои проблемы обсуждать. — Как дела на работе? — дежурно поинтересовалась я, потому что мне абсолютно было неинтересно, что у него там на работе. — Не хочу о работе… — уклонился от ответа Шахов. — Ты сегодня очень красивая! Хочешь меня чем-то порадовать? — догадывался Саша. — Есть такое, но я ещё не в той кондиции, чтобы радовать тебя. Мне нужно расслабиться.       Мы сидели за кухонным островком. Продолговатой овальной формы. Сначала я хотела сесть как можно дальше от него, напротив, но потом подумала, что будет неудобно, да и странно, и села по левую руку от него.       Зло должно быть наказано, но если оно красивое и харизматичное, то его не так уж и хочется наказывать, верно?       А Саша был харизматичен и красив. И Севе был нужен. Теперь нужен! Интересно, кого он выберет когда всё произойдет? Меня? Или, всё-таки, своего успешного отца? Кого выберет мой сын?! Это волновало меня. И я не собиралась ограничиваться риторическим вопросом, я собиралась проверить это! Задать этот непростой вопрос в ближайшем будущем, и тогда ему придётся выбрать. Моё сердце разрывалось, почти останавливалось от мысли, что его выбор мог пасть не на меня. Я не хотела в это верить. Я — его мать, что положила на алтарь пожертвования своё отрочество и юность. Если бы Сева так поступил… Он бы предал меня!       Вещи были собраны в небольшую дорожную сумку. Деньги и документы были спрятаны где-то в прокладках, чтобы их не отобрали, мало ли. Снотворное наготове. Надо было поймать момент, чтобы подсыпать его в вино. Интересно, он поймёт что-то? Может, испортится вкус? Заметит осадок? Что тогда?       Клофелин, приобретенный мной, ждал своего часа. Я всё пила, а мнимое спокойствие не наступало. Надо было притормозить, а то так могла напиться раньше него. Этого я не хотела. Это мне было не нужно. Сейчас моя цель была усыпить этого зверя в обличье обаятельного человека — отца моего ребёнка. — Паста очень вкусная! Спасибо! — Шахов сделал комплимент моей стряпне и, чуть наклонившись в мою сторону, поцеловал меня в щёку.       Это могла бы быть наша идилия, наша утопия, но это была дистопия, которую создал он своими действиями и руками, вернее, было бы сказать «одним местом». — Я старалась. — А ты чего не ешь? — Шахов посмотрел на моё нетронутое блюдо. — Что-то пропал аппетит.       Я встала из-за стола, чтобы унести тарелки. Как подсыпать гребанный порошок в напиток, если разливает он сам? Сложив посуду у мойки, я подошла к колонке и попросила: «Алиса, включи мой плейлист». Заиграла приятная мелодичная музыка, слегка приглушенная, с сексуальной подоплекой. — Что у нас сегодня на десерт? — поинтересовался Саша, понимая, куда склоняются весы. — На десерт сегодня буду я! — я томно посмотрела на него из-под опущенных ресниц.       Я никогда не была ни супер пластичной, ни разу не раскрепощённой, но я почему-то хотела это сделать. Станцевать ему свой прощальный танец.       Сдвинув всё на другой край островка, под внимательным наблюдением Шахова, я забралась на стол. Выпитый алкоголь стал действовать, как и должно, расслабляя меня полностью, отключая все мои предохранители: стеснение, скованность, неуверенность. Шахов всё равно влюблен, так какая разница, умею я танцевать или нет? Ему всё понравится. Я встала босыми ногами на мраморную поверхность. Музыка была под стать настроению. Я отчаянно гнала все флешбэки, связанные с Яром и его дачей, потому что слёзы должны были остаться внутри. Движения мои были полны пластичности и такта. Я никуда не торопилась, скользя по своему силуэту руками, чувствуя острые камни голого платья. Они впивались в мои ладони и пальцы и отрезвляли меня, напоминая, зачем мы здесь. Я старалась как можно тише дышать и не встречаться глазами со своим зрителем, но этого не получалось.       Я видела, как он на меня смотрел. Как хищник, который наблюдает последние минуты жизни своей жертвы, на которую он ведёт охоту. Я и есть его жертва. С самого начала и до конца.       Я спустилась на коленки, плавно покачивая бедрами и теперь удерживая зрительный контакт. Встреча глазами заставляла биться моё сердце сильнее. Его — карие, мои — серые. Приглушённый свет от свечей добавлял атмосфере особую таинственность и загадочность. Я сползла ещё ниже, оттопыривая бёдра назад. Коснувшись грудью поверхности, я резко поднялась, делая оборот головой по кругу, чувствуя, как мои волосы, развиваясь, задели его лицо. Я была похожа на кошечку, которую срочно надо было приласкать, но при этом не стоило забывать, что за мягкими подушками лапок скрываются острые коготки. Ловко перевернувшись на спину, я почувствовала всем телом холод мраморной поверхности. И то, как впиваются в тело камушки платья.       Я запрокинула голову назад, приподнимая бёдра вверх и разводя их в стороны, словно приглашая присоединиться. Спуская свою руку с нюдовым маникюром всё ближе и ближе к киске. Имитируя ласку. Глядя на его перевернутое лицо. Наблюдая за тем, как горят желанием его глаза, как дёргается кадык, как он не в силах отвести от меня взгляд.       Я танцевала так, как никогда в этой жизни. Я чувствовала его желание, воздух словно сгустился от него, стал горько-сладкий, мучительно вязкий.       Шахов на выдержал этой пытки, встал со своего места и, подойдя к столу, развернул меня к себе и притянул за раздвинутые ноги. Я шумно дышала и не от случившейся сейчас нагрузки в виде танца, а от того, что хотела его. Здесь и сейчас. Я сама завелась от своего танца, как от какого-то мощного афродизиака. Я хотела его. Хотела, как никогда раньше, чётко осознавая, что это в последний раз. Хотела, чтобы он брал грубо, но при этом был ласков, чего не случалось раньше. Чтобы показал мне, на что способен, чтобы остановил меня, потому что сама я была этого сделать не в силах. Я неслась в эту пропасть на всех парах абсолютно без тормозов. Он был моей последней надеждой.       Шахов рывком пододвинул меня к себе, заставляя почувствовать, как набухала его плоть. Поцеловал. Слишком властно, требовательно, задирая ткань моего платья и раздвигая ноги пошире. Я вцепилась в его волосы, чёрные и грубые, чувствуя напор во всём, что бы он не делал со мной.       Слишком много власти для одного человека. Слишком много. Руки его забирались под платье, поглаживая и сжимая мою грудь и соски. Кусая их сквозь тонкую ткань. Я не знаю почему, но меня буквально трясло от того, как сильно я хотела, чтобы он, наконец-то, вошёл в меня. Это было словно наваждение. Словно что-то чужое, не моё. Я постанывала даже просто от его прикосновений, как в дешёвой порнухе, желая, чтобы это состояние как можно дольше не покидало меня. — Скажи это, Ев. Попроси меня…       Шёпот Шахова раздался где-то над ухом. Глаза мои давно уже были закрыты. Я чувствовала все его прикосновения, желая большего. Я хотела его. Хотела, чтобы он имел меня. Ненавидела себя за этот момент, но подчинялась и шла на поводу своей похоти. — Хочу… Хочу, чтобы ты вошёл в меня…       Мой скулёж побитой собаки протаранил красивую мелодию, играющую на заднем фоне. Я аж сама открыла глаза, так удивил меня собственный голос. — Имя, Ева. Назови меня по имени и попроси то, чего так сильно хочешь.       Снова грубо. Отрезвляя меня, но не до конца. Понимая, что я уже по горло увязла в этой трясине, и без его помощи мне не выбраться отсюда.       Тени от свечей подрагивали на его лице. Блеск карих глаз пугал и манил одновременно. Я облизала пересохшие губы. — Хочу тебя, Саша. Хочу, чтобы ты вошёл в меня. Пиздец, как хочу, — произнесла вслух я. С ужасом зажмурив от стыда глаза. Мне было стыдно и хорошо. И первое явно уступало второму. — Хорошая девочка, — Шахов поцеловал меня куда-то в висок.— Обхвати меня за шею, — приказал он.       Я молча подчинялась. Он приподнял меня над островком, на котором я сидела, и стянул с меня аккуратно трусики. Тонкая влажная ткань отлетела в сторону. Он посадил меня обратно на холодную поверхность. — Скажи, что любишь меня, даже если это не так. Хочу это слышать от тебя.       Шахов расстегнул ширинку, доставая только свой член. — Разденься тоже, не хочу чувствовать себя твоей секретаршей или одной из, которой ты по-быстрому кидаешь палку, — я попыталась отползти от него, но он удержал меня за ноги. — Хорошо.       Я застыла на столе, смотря на то, как он освобождается от брюк, нижнего белья и рубашки, оставаясь абсолютно нагой. — Больше никаких нет, моя девочка, иди сюда.       Он подошёл ко мне вплотную, сдвигая меня на самый край стола. Пальцами дотронулся до меня внизу, растирая мою влагу, играя и заглядывая прямо мне в глаза. — Я жду…       Я тяжело сглотнула. Говорить то, что от меня хотели услышать, было сложно. Это не была правда, до конца, но частично уже успела стать ей. — Я… Я люблю… тебя… Саш! — голос мой почти осип, когда я выдавливала из себя каждое слово.       Шахов сгрёб меня в охапку, грубо целуя с языком, он будто хотел меня съесть. Он вошёл в меня, грубо, но при этом аккуратно, не доставляя никакого дискомфорта, лишь показывая, кто здесь главный. Одна рука его собрала мои распущенные волосы и сжала их в кулак, задирая мою голову, подставляя мою шею для его поцелуев. Я чувствовала каждый его толчок в себя, и мне не было больно, мне не было противно. Мне было хорошо в его руках, и от этого внутри я будто бы начинала гнить заживо. Ненавидела себя, но позволяла этому продолжаться. Да что там, я сама все это начала и уже не понимала цели, для чего всё это было нужно. — Ты такая мокрая, что пиздец, Ев! Твоё тело говорит куда красноречивее, чем ты сама…       Саша продолжал в меня вторгаться. Я держалась то за столешницу, чтобы не упасть, то за его спину. Чувствуя капельки пота, скользящие по его спине. Слушая его сбившиеся дыхание. Он сделал ещё пару поступательных движений и кончил. Он обнял меня за талию и притянул поближе к себе. — Ева, это пиздец! Я не думал, что можно так сильно желать человека, даже когда он полностью в твоих руках…       Саша отстранился от меня, покидая тело, и я почувствовала, как из меня всё течёт. Я смотрела на его почти трезвые глаза. Как мне быть? Как? — Это всё потому, что я не заглядываю тебе в рот, как это делали другие, но стоит мне влюбиться по-настоящему, тогда… Может быть, тогда я потеряю свою ценность в твоих глазах… — я обречённо посмотрела на Шахова. — Я не люблю тебя, Саш. И ты это знаешь и понимаешь. И я не хочу жить с тобой под одной крышей, тем более в качестве твоей жены. Ты заходишь слишком далеко.       Я смотрела на Шахова. Он отошёл к другой столешнице и разлил нам ещё свежего вина из новой бутылки. — Стерпится — слюбится.       Слишком сухо. Слишком властно и равнодушно по отношению ко мне. Я — не его вещь!       Я спрыгнула с островка, чувствуя себя снова грязной и непроходимо тупой. Наваждение постепенно отпускало меня, по одному снимая с меня свой липкий, как репейник, палец. — Нет, Саш. Не стерпится и не слюбится! Я просто не хочу жить с тобой здесь и всё! Да как я могу после всего того, что вы сделали. После всего того, что ты сделал! Ты убил Ярика. Ты и только ты! Я знаю о видео, которое ему прислали за пару минут до смерти! — я отошла как можно дальше, делая глубокий глоток вина. — Его смерть на твоих руках. Как я могу после этого жить с тобой под одной крышей?! Как могу выходить замуж за такого, как ты??? Я так сильно тебя ненавижу и боюсь… Я так больше не могу… — Ев, не нужно так говорить. Я же вижу, что у нас всё не так плохо, как ты хочешь это показать. Всеволоду я нужен, да и тебе тоже, только ты ещё этого не осознала. — Да что ты несёшь?! Кому ты нужен?! Мы прекрасно жили и без тебя все эти годы. Всё пошло не так, как только ты появился на моём пороге. Я не хочу жить с тобой, как ты этого не понимаешь?! Не хочу — и точка. — Ев, ты врёшь себе. Я же вижу, что ты уже успела привязаться.       Я заплакала. Обещала себе, что сегодня никаких слёз, но в его словах была доля правды. Я привыкла к Шахову. К его власти. К его умению вести дела. Потому что с ним я под защитой, но кто защитит меня от него?       Он подошёл ко мне вплотную, обнимая, снова притягивая к себе, как бы наглядно демонстрируя, что, мол, не всё так плохо у нас, как мне кажется. — Тш-ш-ш, не плачь, моя девочка! Я больше тебя не обижу, обещаю. Только ты меня слушайся, и всё у нас будет хорошо. — Я не собака, чтобы тебя слушаться. Отпусти, пожалуйста, Саш. Я хочу уйти… Просто хочу уйти… Может, ты и прав по поводу того, что не всё так однозначно, что ты мне дорог, что я питаю к тебе не только ненависть. Да, это так, и я сама боюсь этого. До ужаса! И я хочу уйти, пока эти больные чувства не проросли в нечто уродливое и неправильное. Я уйду, Саш, хочешь ты этого или нет. Уйду и всё. И ничто мне не помешает, даже сын, которому ты нужен…       Я попыталась выбраться из его объятий, но только почувствовала, как его хватка стала крепче. — Ева, пожалуйста, не начинай. Нам же было сейчас так хорошо, зачем ты это делаешь? Тебе нравятся эти качели? Тебе скучно?!       Я чувствовала, как возмущение в нём набирает обороты и повышает градус в его крови. — Нет. Я же русским языком сказала, что я хочу уйти! Это ты убил Ярика. Ты! Как я могу после этого жить с тобой под одной крышей? Делить ночами постель?!       Я увидела, как гнев сверкнул в глубине его карих глаз! — Прекрасно можешь, Ев. Сама только что продемонстрировала. Тебя никто это делать не заставлял. Ты хочешь меня. Хватит врать самой себе. Тебе хорошо со мной. Моя тьма тебя не задевает, она тебя привлекает, как бы ты сейчас не отпиралась, что это не так. Да, девочка моя, это так! — Шахов схватил меня грубо за волосы, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. — Я не убивал Ярослава! И видео не снимал и, уж тем более, не отсылал его. Макар хотел натравить на меня твоего ненаглядного, но никто и предположить не мог, что всё закончится, не успев и начаться. Летального исхода никто не ожидал! Хватит обвинять меня, Ев, в том, в чём я участия не принимал! Я обещал тебе, что его трогать не буду? Я своё обещание выполнил!       Я аккуратно попыталась разжать его пальцы. — Саш, мне больно! Как я могу быть с тобой, если ты всё время делаешь мне больно?!       Он наконец выпустил мои волосы, а я от нервов выпила почти весь бокал. — Хорошо, Ев, ты можешь идти на все четыре стороны, но имей в виду: Севу я тебе не отдам. Ты можешь идти куда хочешь, но без него. Ты же это понимаешь? — он зло посмотрел мне в глаза. Я знала, что он исполнит свой приговор в действие, стоит мне только выйти за дверь. — Макару я начистил рожу, ещё в день похорон. Он не должен был лезть во всё это, но залез, чтобы повлиять на меня. На наши отношения!       Я не могла больше слушать весь этот бред. Мне хотелось заткнуть его. Ударить его головой об стол, чтобы он замолк, раз и навсегда. Я сжала посильнее в руках бокал и ударила им об край столешницы. Звук разбитого стекла на секунду оглушил меня.       Я стояла босая, чувствуя мелкие осколки под своими ногами. Их противный скрежет. — Иди, Ев! — будто бы продолжал провоцировать меня Шахов. — Ненавижу!       Я кинулась на него со всей имеющейся в данный момент у меня агрессией. Я хотела убить его. Весь мой план тихо слинять, пока он спит, канул в лету. Шахов не должен был дышать. Пока он жив, вероятность остаться без сына равна девяносто девять и девять десятых процента.       Саша сделал шаг назад и наступил на стекло. Он шикнул от боли, отвлекаясь от теперь застывшей меня на свою проткнутую ступню. Лучшего момента нельзя было придумать. Я снова бросилась к нему, крепко сжимая в руках ножку бокала с разбитыми краями.       Всё произошло слишком быстро, чтобы я успела хоть как-то это понять. Я в мгновение ока оказалась перед склонившимся Шаховым. Рука, что сжимала крепко бокал, дёрнулась сама в сторону шеи Саши. Я даже не почувствовала, как надавила на неё, втыкая острые осколки в мягкую человеческую плоть. Дёрнула руку в сторону, чувствуя сопротивление тканей осколку стекла. Кровь брызнула во все стороны. Но далеко я пройтись не успела. Шахов перехватил мою руку, отталкивая от себя.       Он смотрел на меня глазами, полными неверия, что я на такое была способна. Саша осел у моих ног. Продолжая смотреть прямо мне в душу. Я видела, как кровь постепенно покидает его тело. Как он хватался за шею, чтобы ее остановить, и беспомощно смотрел на меня, одними глазами прося помочь.       Я застыла в ужасе, глядя на всю эту картину. Я не знала, что мне нужно делать. Если я ничего не предприму сейчас, он умрет и меня посадят. Если я ему помогу, и он выживет, то меня всё равно посадят. И так, и так я лишусь своего сына. Моего маленького мальчика. Мою радость. Мой смысл жизни.       Я, осознавая, что же, всё-таки, натворила, бросилась за телефоном. Схватив его с подушки стула, на котором сидела, я набрала «112». Попутно хватая рубашку и галстук Шахова.       Он уже совсем сполз на пол. Руки его ослабли, и он не пытался остановить кровотечение. Лицо побелело. Я схватила рубашку, прямо так прижимая к открытой ране. Я не хотела, чтобы он умер. Я, правда, не желала ему смерти. Я всё это сотворила в состоянии аффекта. И мне было безумно страшно от того, что я натворила. — Экстренная служба реагирования. Слушаю вас. Что у вас случилось?       Дальше всё было, как в тумане. Я плакала и просила приехать, как можно быстрее, сознаваясь, что только что совершила попытку убийства.       Я знала, что бежать мне не было никакого смысла. Теперь уже не было… Я всё испортила. То, что мертво, умереть не может… Или я ошиблась, и мне придется жить в этом аду, каждый день осознавая, что я натворила?       Сева… Мой сын… Мой мальчик, я так боялась тебя потерять, что в итоге сама толкнула тебя в руки этого страшного человека… Если он выживет… Если…       Я смотрела на свои залитые кровью руки и понимала, что ещё не поздно завершить начатое до конца. Если не мне, то пусть не будет и ему…