Jesus Christ!

Ян

— Нет, конечно, — Ян фыркает в ответ на вполне резонный вопрос друга о набеге на лагерь бандитов, а после фразы о том, что Индро пойдет туда один, и вовсе закатывает глаза. — Мы пойдем туда вместе. Тихо. Ночью. Но вдвоем. Птачек бросает колкий взгляд на кузнеца, ожидая, что тот не станет спорить. Тот же, увлеченный перевязыванием раны, ничего не отвечает. Как только он заканчивает, Ян невольно касается повязки на своем плече — руки Индро хоть и были натружены годами работы в кузнице, но все еще имели в себе должную степень мягкости, чтобы не навредить еще больше. Пан провожает друга взглядом, произнося вслед тихое «спасибо», и тут же поджимает губы, когда слышит предложение пойти спать. Да, конечно, он сильно вымотался, толком не выспался предыдущей ночью, но меньше всего ему сейчас хотелось засыпать с этим мерзким чувством недосказанности, которое изъедало внутренности, словно трупные черви. Он поднимается следом и идет за Индро к пологу, под которым расположился небольшой тюфяк на примятой соломе. Ян садится на него и долго смотрит на сидящего неподалеку кузнеца. Кажется, он испытывал тот же ворох распирающих эмоций, раз все никак не мог угомонить свои руки. И, когда он снова начинает говорить, брови Птачека медленно ползут вверх. От сердца будто отваливается тяжелый шмат грязи — все-таки фразы, сказанные Индро, оказались выпаленными на эмоциях, и это успокаивало. Вот только он снова заводит все ту же телегу о женитьбе. Сердце снова заходится в ритме галопа, стуча изнутри так сильно, что Ян даже прижимает руку к груди, закрываясь и сутуля все еще обнаженную спину. Казалось, посмотри Индро в его сторону, он обязательно увидит, как ходуном ходят его ребра. Эта тема, от которой, как казалось Яну, уже молоко в кувшинах киснет, ему не нравилась, и не мог он относиться к ней так беспечно, как предлагал Богута, — не станет он терпеть в своем доме девку, совершенно ему незнакомую, пусть она хоть трижды богаче его самого. — Никакой свадьбы не будет, — цедит пан едва ли не сквозь зубы, бросая короткий взгляд в сторону Индро, но тут же отворачиваясь — тот смотрел прямо на него, да так улыбался, будто не было ничего ужасно несправедливого в его словах. — Богуте сказал, и тебе скажу тоже — не собираюсь я свой член в бабу совать по чьему-то наставлению! Он замолкает, когда голос вновь начинает взвинчиваться. Делает шумный вдох носом, выпрямляясь и хоть как-то пытаясь отвлечься и успокоиться, вот только выходит это из рук вон плохо. А Индро все продолжал и продолжал клясться в верности своему пану. Какому-то пану из Пиркштайна, но не ему, не Яну Птачеку — лучшему другу и, возможно, теперь уже и не другу вовсе. — Я не принимаю твою клятву, — вдруг резко отзывается Ян, хмуря брови и вновь чувствуя внутри себя клокочущую ярость. — Мне не нужен оруженосец, не нужен телохранитель. Не нужен друг, который готов жертвовать собой, чтобы потом оставить меня одного. Ты думаешь, что тебе не хватает смелости, но после всего, что было, продолжаешь говорить… такое. Продолжаешь говорить со мной, как слуга! Брови пана снова нахмуриваются, а ноздри едва ли не раздуваются от вдыхаемого воздуха. Чертовы условности, чертовы обычаи, из-за которых так сложно было пересечь ту самую черту, которая не позволяла вести себя так, как хотелось бы. Быть тем, кем хотелось бы. А Ян очень хотел стать для Индржиха кем-то более важным и нужным, чем просто паном. Вынужденным, к тому же. Кем-то даже большим, чем друг… — Ты и правда послушаешься приказа Гануша и потащишь меня под венец? Или это будет по твоему желанию? Эмоции продолжали полярно сменять друг друга, отражаясь на лице пана. Ян чувствовал, как внутри него мечется что-то необъяснимое, неосязаемое. Как больно сжимается сердце от злости на себя, на Индро, на Гануша и всех, кто был причастен к его женитьбе. Как обида выжигает свое клеймо где-то на его внутренностях. Хотелось вцепиться в чужую рубаху и встряхнуть так, чтобы на лице друга отразилось хоть что-то, кроме его вечной снисходительной улыбки! — Кто я для тебя, Индро? — пропуская удар сердца, выпаливает Птачек, сам пугаясь сказанного, но продолжая упрямо смотреть перед собой. — Если я скажу тебе меня поцеловать, ты сделаешь это по приказу? Или потому что захочешь сам?

Индро

Индро ожидал несколько иного. Точнее, совсем иного. Улыбка стекает с его лица, подобно плохому гриму, а взгляд в неверии мечется по лицу Яна, будто каждое сказанное им слово — не иначе, как шутка. Ян звучит так грубо и отчаянно, что Индро сперва даже теряется от подобного напора. Ведь он в своих лучших эмоциях и чувствах долга, верности и чести был так изящно уязвлён. И будто бы даже отвергнут. Глядя на Птачека с полным удивления выражением лица, Индро откладывает в сторону панцирь, следом летит тряпица. — Боже, Ян, да что с тобой?! — повышая голос, отвечает Индржих в сердцах, после чего подрывается со своего места, чтобы переместиться ближе к пану. Одним коленом он упирается в солому по одну сторону от Яна, случайно заставляя подстилку слегка съехать, стопой ноги, согнутой в колене, упирается в землю с другой стороны, чтобы оказаться с Птачеком лицом к лицу. Хватая пана обеими ладонями за лицо, он заставляет его посмотреть своему пажу в глаза, слегка потряхивая, точно намереваясь привести в сознание. — Ты хочешь погубить себя? Хочешь пойти войной против меня, своего дяди… да всего мира, чтобы что? Чтобы доказать, что то, что ты почувствовал ко мне, важнее твоей чести? — Индржих с сожалением кривится, будто что-то очень горькое попало ему на язык. — Я и есть твой слуга, и этого ничто не изменит, слышишь? Иначе никогда не будет, Ян, — голос и взгляд Индро становятся мягче, в них плещутся сожаление и боль. Ладони, которыми он крепко держал лицо Яна, заставляя смотреть себе в глаза, едва заметно движутся по чужим щекам. Большие пальцы с нежностью проводят от скул к уголкам губ, ровно так же, как недавно в Суходле в хмельном бреду. — И да, я потащу тебя под венец. Я приведу и твою невесту туда силой, если это позволит мне оставаться рядом с тобой. Видеть тебя каждый день. Сопровождать тебя даже там, где не позволено твоей будущей жене. Ты ведь сказал, что готов сражаться. А о какой битве тогда шла речь, если не об этой, чёрт возьми?.. Индро приподнимается на колене, что теперь касается чужого бедра, и подтягивает вторую ногу, упираясь в лежанку уже по другую сторону от ног пана, чтобы придвинуться ещё ближе. Он делает это так уверенно, что не оставляет Яну даже возможности улизнуть или воспротивиться. Индро сводит брови, зажмуриваясь, и упирается лбом в чужой лоб, всё так же не отнимая ладоней от лица Птачека. — Я не знаю, кто ты для меня. Потому что не могу выбрать что-то одно, — оставаясь всё так же с закрытыми глазами, Индро чуть подаётся вперёд, чтобы коснуться носом чужого носа, — я… может быть… слишком… стеснителен, чтобы говорить о том, чего сам не до конца понимаю. Но если я всё время буду делать… с… тобой то, что мне хочется — довольно скоро меня отправят болтаться в петле, — он горько усмехается, проводя одной ладонью по волосам пана, после чего медленно спускаясь по коротко остриженному затылку до основания шеи и останавливаясь там. Другая же медленно переходит на плечо Яна, слегка сжимая его. Он отводит голову назад, разжимая веки, чтобы взглянуть Яну в глаза. Ему важно увидеть, что Ян понял его. Что он хотя бы задумался о том, как опасен для них обоих каждый неправильный взгляд. И любая возможность побыть вдвоём — всё равно, что последняя. А после взгляд Индро становится иным. Уверенным и даже грозным. Он опускает глаза на губы Яна, чтобы уже в следующую секунду поцеловать. Поцеловать так, как не приходилось целовать ни девушку, ни женщину. С привкусом отчаяния вперемешку с плохо скрываемым желанием. С напором, с глубиной и силой. Прижимаясь своей грудью к чужой в надежде разделить те чувства, которых на одного было слишком много. И слишком ядовитыми — смертельными — они были, если всё время прятать их внутри…