Jesus Christ!

Ян

Когда Индро подрывается с места, Ян даже слегка вздрагивает — настолько неожиданным оказался для него этот порыв. Он успевает лишь немного отползти вверх по лежанке, когда совсем рядом с его боком оказывается чужая нога, упреждая его от дальнейшей капитуляции. Птачек смотрит на Индро… с опаской. На его лице отражается уже знакомое выражение растерянности, отчаяния и страха. Он смотрит в чужие глаза и замирает, потому что голос Индржиха меняется. Он сам меняется, задетый словами Яна до глубины души. Но почему? Он же так явно, так откровенно говорил о своих желаниях, буквально выворачивая себя и свою душу наизнанку. Он ведь хотел стать с Индро на равных, чтобы не приходилось быть обязанным никому и ничему, кроме них самих и Бога, который, кажется, был глух к чаяниям простых людей. Хотел бы расстроить свадьбу, чтобы не портить жизнь сразу нескольким невинным душам — он ведь знал, что не сможет полюбить свою будущую жену и тут же разлюбить Индро достаточно сильно, чтобы не причинить никому боли. Но Индро всё продолжал настаивать на своём, говоря, что он всё ещё слуга и останется им до конца. И Ян в ответ молчит. Впервые буквально проглатывает язык, чтобы не начать спорить, как он обычно это делал. Просто потому что для себя он уже всё решил, и не следовало другу знать, что за мысли прорастали глубокими корнями в его светлой голове. Пан только хмурится пуще прежнего, смущаясь близости, которую уже не получалось игнорировать. Когда Индро почти седлает его бедра и прижимается ко лбу своим, Ян хватает ртом воздух, будто давится, теряясь от того, как на это реагировать. Он ведь не раз ненароком представлял себе, как они оказываются в подобной ситуации, но в своих фантазиях Ян всегда знал, что делать, а сейчас терялся и не понимал, куда себя деть. Знал только Индро, который одним уверенным жестом выбил из благородной груди Птачека весь оставшийся воздух. Отпечаток его губ всплывает в памяти за секунду. Он ведь так ждал этого, так грезил о том, чтобы поцеловать Индро снова, и вот, когда чужие пальцы крепко сжимали плечо, а воздуха постепенно становилось уже катастрофически мало, Ян обеими руками упирается в чужую грудь и с силой заставляет Индро отстраниться. Ему приходится взять пару секунд, чтобы отдышаться и хотя бы попытаться успокоить гомон в груди и в голове. — Курва, я не хочу, чтобы всё было… вот так, — с отчаянием проговаривает Ян, глядя куда угодно, только не другу в глаза. — Не с мыслями о том, что нас обоих вздёрнут на дереве над Сазавой… Он как-то нервно усмехается, ладонью проводя по лицу и ещё влажным от воды волосам. Взгляд пытается зацепиться хоть за что-то, пока не останавливается на котарди Индро, расстёгнутой лишь наполовину. Из-под неё виднелась рубаха — такая же полураспахнутая на груди, видимо, от жары. Не говоря ни слова, он принимается скрупулёзно расстёгивать оставшиеся пуговицы, после чего стягивает котарди, оставляя Индро в одной рубахе. Как забавно и в то же время глупо получалось — они ведь хотели одного и того же, хотели быть вместе и рядом. Вот только Ян мечтал о свободе - о том, чтобы вырвать своё право голоса, пускай даже вопреки желанию и приказам Гануша, а Индро готов был пожертвовать чем угодно, даже этой самой свободой, лишь бы сопровождать своего пана везде, где только можно. — Я ведь был так рад, когда ты всё-таки не ушёл той ночью, — уже на порядок тише произносит Ян, всё так же избегая чужого взгляда и в кулак сминая край чужой рубахи. — И когда увидел тебя рядом сегодняшним утром… Он больше не говорит ни слова, подтягивая Индро обратно к себе и вновь увлекая в долгий и жаркий поцелуй. Его рука отпускает рубаху и тут же заползает под неё, словно змея, — медленно, но неотвратимо. Пальцы чувствуют под собой рельеф мышц, на которые он давеча глазел с таким удовольствием, заставляя брови сойтись у переносицы. Знакомая нарастающая тяжесть внизу живота постепенно давает о себе знать, но Ян держится, зная, что и в этот раз они ограничатся только взаимными ласками на самой грани. Жар внутри него тем временем разгорается всё сильнее, и Ян прерывается лишь на секунду, чтобы одним уверенным движением сорвать с Индро рубаху. Он даёт себе всего пару секунд, чтобы взглядом очертить его торс, так удачно подсвеченный горящим костром, и, не сдерживаясь, перехватывает друга за шею и бок, чтобы теперь уже его повалить на жёсткую подстилку. Нависая сверху, Ян очень удачно оказывается меж чужих ног, и только теперь с какой-то странной и обречённой усмешкой вглядывается в глаза друга. О, как бы ему хотелось, чтобы Индро действительно делал с ним то, что хотел, когда хотел и где хотел. Теперь это постыдное желание отзывалось внутри так чётко, заставляя дышать чаще и громче. Ладонями упираясь по обе стороны от головы, он коленом резко подбивает чужое бедро, заставляя отвести ногу чуть дальше и шире, чтобы практически лечь сверху. — Хотя бы сейчас давай не будем думать о том, что нас ждёт... — произнося это скорее самому себе, Ян слегка облизывает губы, нависая над лицом Индро почти нос к носу, и снова улыбается, но уже чуть увереннее — не мог он долго злиться на своего оруженосца, как бы на деле ему этого ни хотелось. — Раз уж ты настаиваешь, то я приказываю.

Индро

Индро не сразу понимает, что Ян пытается отстраниться, толкая своего пажа в грудь обеими руками. Как простофиля, он сопротивляется, инстинктивно подаваясь следом за паном. Но Птачек всё же оказывается убедительнее в своем стремлении, и вот Индро уже с непониманием смотрит на пана, чье лицо частично раскрашено ещё мерцающим огнём в кострище. Индржих только с сожалением втягивает ноздрями воздух в ответ на слова о Сазаве. Эта романтизация собственной жизни была буквально выбита у Яна на подкорке, он так хотел видеть и верить во всё лучшее, несмотря на то, где и когда он жил. Его жизнь больше была пропитана романтическими стихами и балладами, пирами, турнирами и неловкими вздохами в тишине покоев. В этом не было ничего дурного — ведь Птачек верил в это! — и напротив, Ян каким-то чудом не утратил добрую наивность, дожив до своих лет. Индро, как бы ему ни хотелось, разделить блаженный настрой Яна не мог. Он знал жизнь с другой стороны. И любая минута счастья была скорее выбита силой у нахалки-судьбы, нежели чем-то само собой разумеющимся. И Индржих не был уверен, что у них с Яном когда-нибудь получится сойтись во мнении на этот счёт. Индро опускает руки, и они находят место на коленях. Индро всё ещё пристально смотрит в лицо Птачека, старательно отводящего взгляд. Но разгадать мысли пана у него всё равно никогда не получалось… Ян внезапно цепляется пальцами за пуговицы, и Индро переводит взгляд следом. Тяжёлое сердце принимается стучать чаще, отчего дыхание становится глубже и стремительнее. Юноша позволяет избавить себя от котарди, и теперь лёгкая рубаха, намокшая в нескольких местах от трудной работы, игриво холодит кожу, намереваясь привести кузнеца в чувство. — Я знаю, — также тихо отвечает Индро на слова Птачека, — как я и сказал: моё место рядом с тобой, — добавляет он тише, с лёгкой улыбкой, отмечая, как сжимают ткань его рубахи пальцы Яна. Ладони самого Индро поднимаются с колен, находя чужую прохладную кожу на границе с грубой тканью панских брэ. Они поднимаются чуть выше и опускаются снова, воскрешая в памяти изгиб чужого тела… такой изящный и такой пленительный, что хотелось провести вверх-вниз снова, снова и снова… Индро втягивает носом побольше воздуха, раздувая грудь, когда Ян возвращает ему поцелуй, будто только сейчас позволяя продолжить начатое. В груди Индро что-то звенит, будто он корова, на которую повесили крошечный колокольчик, звенящий от любого неловкого движения. Его несколько пугает то, какое безграничное удовольствие приносит ему эта близость, притом не кого-либо, как это было совсем недавно, а именно Яна. Широко раскрытыми ладонями Индро медленно и вдумчиво водит по спине пана, будто если очертить её так — он сможет убедиться, что это действительно он. Индро хорошо знал черты Птачека: осанку, взгляд, щегольскую стрижку, ширину плеч и груди, рост, узкие бедра и длинные ноги. Он без труда смог бы узнать пана в толпе. Но трогать всё это самому… Это было всё равно что узнать заново что-то хорошо знакомое. Это чувство пьянило и возбуждало хлеще самого лучшего во всей Богемии вина с королевского стола. Индро это нравилось, и он ни с чем не мог это сравнить. Ему только хотелось испытывать это чувство снова, и он с удовольствием не упускал ни мгновения, чтобы коснуться чужого тела. Индро нужно совсем немного, чтобы возбуждение прокатилось по всему телу, вторя чувству вседозволенности. Рубашка летит в сторону, к куче доспехов, и точек соприкосновения с чужой кожей становится больше. От переизбытка чувств даже начинает кружиться голова, а от настойчивых поцелуев обветренные губы принимаются гореть. После такой длительной меланхолии и фактической ссоры, Ян вновь кажется самим собой. Может быть, даже больше, чем обычно. Индро встречается горячей спиной с прохладой подстилки, и удивительно, что от последней не идёт шипение и пар. Ян оказывается сверху, закрывая собой обзор на грязный край навеса. Над его правым плечом медленно проступают звёзды на тёмном полотне небосвода. Волосы выбиваются из причёски, свисая вниз и делая его уж каким-то слишком разнузданным. Может быть, так казалось после прошлой ночи — было с чем сравнить. Как послушный паж, Индро поддаётся настойчиво гнездящемуся на нём Яну, выжидательно придерживая того за бока, касаясь ребром ладони хорошо знакомых бугорков тазовых косточек. В глазах Яна плещется отблеск костра. И, перехватив его, наконец, Индро вновь чувствует мощный выброс огня в крови. Спину обдаёт жаром, будто он облокотился на угли. Приходится поёрзать бедрами, чтобы поза не доставляла дискомфорта. Индро улыбается Яну в ответ на его слова, улыбка выходит одновременно смущённой и обольстительной. Как - непонятно. Индро чуть приподнимается, сокращая мышцы пресса, но уводит лицо чуть в сторону от раскрытых губ пана. Придерживая одной ладонью чуть выше талии, чтобы не позволить отстраниться, другой Индро тянется вдаль, чтобы зацепить наполненное наполовину ведро с водой и швырнуть его в сторону костра. Языки пламени с шипением пропадают, оставляя после себя дым, лихо подхваченный ночным ветерком. Ни к чему привлекать в темноте внимание. Губы Индро удачно оказываются недалеко от уха Яна, и, готовый вернуться на своё место, он роняет короткий ответ: — Как пожелаете, мой господин, — с улыбкой Индржих укладывает плечи на подстилку и без труда находит чужие губы, чтобы продолжить с того момента, на котором они закончили, прерываясь на игривую болтовню. Ласки длятся будто бы вечность, но по-прежнему кажутся недостаточными. Стараясь быть аккуратным с правым плечом и рукой Яна, чтобы не тревожить раны, Индро, тем не менее, не упускает возможность оглаживать рельеф мышц, бугорками всплывающих от напряжения по обе стороны от позвоночника. Постепенно ладони спускаются всё ниже, осуждая ту границу, которой стали края брэ. Не с первого раза, но Индро удаётся ослабить завязки шосс с одной стороны и просунуть ладонь под засборенную ткань. Раскрытой ладонью Индро крадётся по чужой прохладной коже ягодицы в поисках отметины, что оставила стрела в Тальмберге. Сперва аккуратно и осторожно обводя по краю рубец, Индро увлекается и уже сжимает напрягшуюся мышцу, придавливая чужой таз и подаваясь навстречу своим. Ладонь уже соскальзывает на бедро, гладя его по всей длине обратно до самой границы брэ. Теперь уже Индро решительно настроен ослабить завязку шосс Яна и с другой стороны. Следом он развязывает и свои, испытывая желание избавиться от шоссов, лишавших бедра, лодыжки и ступни чувствительности. Для этого приходится потревожить превосходство пана над собой, спешно, будто на пожар, вылезая из-под Яна и сгибая ноги в коленях, чтобы избавиться от «чулков». Это занимает каких-то несколько секунд, и Индро, упираясь локтем на лежанку, возвращает пану поцелуй, увлекая уже в собственную игру и заставляя крениться назад до тех пор, пока тот не окажется головой на выбившемся из-под подстилки сене. Однако Индро не спешит занять позицию поверх пана. Напротив, оставаясь на одном локте и придерживая за бок другой рукой, наклоняет голову набок и оставляет уверенный горячий поцелуй сперва где-то под ухом, затем ниже и ниже по шее, добираясь до ключиц. Свободная ладонь медленно поднимается выше, пока не оказывается где-то на середине груди Птачека, будто упреждая его от необдуманных действий. Крупно вдыхая и выдыхая, будто только что бежал пару четвертей от разбойников (или за ними), Индро приподнимает голову, чтобы взглянуть в лицо Птачека. В голове нет какой-то конкретной сформировавшейся мысли — зачем. Но это добавляет смелости, и Индро решается на то, что задумал. Он сдвигается сильно ниже, исчезая из поля зрения пана и оставляя его без поцелуев. Ладонь, что всё ещё лежала на чужой груди, тяжелеет и не позволяет Яну подниматься следом. Свободной же рукой Индро хватается за край брэ Яна и тянет их вниз ровно настолько, насколько считает нужным. Шоссы сбиваются, сдвигаясь вместе с брэ вниз, но Индро не собирается их снимать. Было что-то особенное в том, что пан оставался частично одет, и тёмные шоссы делали его ноги ещё тоньше, ещё длиннее — будто острые носочки перетекали прямо в сгустившуюся темноту за гранью их навеса. Индро был не слишком изощрён в способах доставить удовольствие, — тем более мужчине, — но если бы он сам не оказался на месте Яна в своё время с более опытной женщиной и не осознал, насколько было приятно то, что она сделала, то это не врезалось бы ему в память настолько сильно. Он не рассчитывал удивить Яна, но хотел доставить ему столько удовольствия, сколько сможет. Сделать большее, чтобы сгладить впечатление от ночи в Сухдоле, где у них практически не было времени, и в каждом поцелуе и касании были страсть наполовину с отчаянием. Теперь он хотел оставить место только страсти.