Jesus Christ!

Ян

Ян долго смотрит на своего оруженосца с высоты своей лошади. Только спустя пару мгновений замечает, как сильно стиснуты его зубы — конечно, Индро так и будет говорить ровно то, что должен. То, что выучено и высечено в его голове, словно молитва, которой он буднично распевается по поводу и без. Иногда пана откровенно бесила правильность и преданность друга, который вел себя временами, как его вынужденный папаша — не дай бог паныч учудит еще что-то, о чем непременно пожалеет, и кто, если не верный слуга, сможет вправить мозги, съехавшие набекрень, видимо, от сильной бодрой тряски в седле. Он молчит в ответ, глотая обиду и желание вновь вывести Индро на эмоции, ведь только тогда — по скромному мнению самого пана — друг говорил искренне, как в тот день, когда на всю округу проклинал Яна, закованный в колодки. Тогда Птачек неимоверно злился, брызгал ядом, но понимал, что именно такой человек нужен ему рядом. И ведь прошедшей ночью Индро снова сорвался, замученный бесконечным нытьем своего пана, но Ян готов был теперь делать это постоянно, лишь бы в очередной раз стряхнуть с друга пепел его служивого долга. Лишь бы снова увидеть его настоящего, ставящего себя на одну ступень с самим Яном. И, возможно, теперь, учитывая новые обстоятельства их отношений, стоило начать действовать более решительно. И к черту бы эту свадьбу, к которой Ян начинал потихоньку относиться, как к зуду в портках после неудачной половой связи с очередной мыльщицей — уж с этим он справится, не впервой сбегать от надоедливых баб. В полной тишине они так и добираются до дома Божены, где их на пороге уже высматривает обеспокоенная Павлена. Все так же молча, с тяжело сведенными бровями, Ян спешивается с лошади и, оставляя ее на Индро, уходит в одиночку внутрь. В светлой голове пана так резво сновали мысли, что он будто перестал замечать всех вокруг, вызывая легкое недоумение. Пару раз он отвечал что-то непривычно краткое и в целом сделался уж больно тусклым и задумчивым. Он даже не упомнил, как Павлена отвела его на выделенную хлипкую койку, все продолжая тихо причитать, что для шляхты в их хижинке ничего удобнее она предложить не может, на что Ян только коротко усмехнулся — каким бы он ни был благородным паном с собственным замком, он всю жизнь провел в окружении простолюдинов, с коими не брезговал делить игрушки, а потом и чарки с пивом. К тому же, месячная голодная осада Сухдола хорошо осадила его знатный пыл. Кто бы что ни говорил, но перед лицом голода и смерти стираются напрочь все титулы и рамки. Уже утром, продрав глаза только с третьими петухами, Ян оглядывается по сторонам, не обнаруживая в хижинке никого, кроме себя самого. На небольшой печке булькал ароматной похлебкой уже наполовину опустошенный котелок. Пару раз от души зачерпнув оттуда, Ян вышел во двор и сразу поморщился от яркого солнца. — Добрый сон — невиданная роскошь, — раздается рядом мягкий и слегка хрипловатый старушечий голос. — В молодости им жертвуешь, а в старости все никак не дождешься. Птачек едва теряется, не зная, что ответить, но Божена, кажется, и не ждет его ответа, только улыбаясь своей беззубой улыбкой и подернутыми туманом глазами устремляясь куда-то вдаль. — Всегда страшилась, как бы молодчики сон не растеряли, как старики, так нет жи… Прямо под носом. — О чем ты? — Так о чем же! Индржих твой всю ночь глаз не сомкнул, маялся, как душа неприкаянная… Ох, и мыслей тягостных у него — полна голова! Ян округляет глаза и воровато оглядывается — вокруг них никого, Индро тоже не было видно, и от этого в сердце больно колет. — Ох-ох-ох, война ж — страшное дело… Столько душ загубленных - и живых, и мертвых, - а этот же совсем не справляется… А ведь такой ж крепкий еще. — Как? Как ты узнала? — взвинчивается Птачек, опускаясь на корячки прямо перед Боженой. Смотреть в ее невидящие бледные глаза было страшно, будто старуха видела теперь намного больше, чем позволяли эти два блестящих шарика под веками. — Я уж давно сама глаз почти не смыкаю, чужой сон сторожу, — Божена тихо хмыкает и как-то странно отмахивается рукой, на секунду сводя брови. — Я-то слепая старуха, а ты ж куда смотришь? Аль повелось у вас так, что он вздыхает, пока ты бока отлеживаешь, а, юноша? В плечо Яна будто снова влетает стрела под самое древко. Неужели он и правда так глупо и совершенно не по-дружески просмотрел то, что Индро мучается бессонницей? «Иногда», — всплывает в его голове голос Индро. А так ли иногда его одолевают кошмары, не дающие спокойно спать? — Курва… — сквозь зубы ругается Ян, от вины и обиды до искр в глазах стискивая кулаки. — Идиот беспомощный… Вот, кто я! Знал же, чувствовал, что что-то не так! — Полно себя поносить, думай лучше, как помочь. Сгинет иначе вовсе! — Но что мне делать?! Не бить же его по голове палкой! От кошмаров-то лекарства нет, хоть молитвы читай всю ночь! На губах старушки снова растягивается улыбка. Она жестом подзывает Яна к себе, чтобы тот помог ей подняться с лавки, и тут же, прокладывая себе путь по шершавой стенке вытянутой рукой, направляется в хижину. Там она, что-то бормоча себе под нос под вопросительный и взволнованный взгляд Птачека, недолго роется в своих вещах, выуживая оттуда небольшой бутылек, плотно стянутый у горлышка бечевкой. — Бери да накапай ему пару капель в воду перед сном — пахнет скверно, зато спать будет, как младенец, — Божена протягивает флакончик в сторону, где стоял Ян, и тот, подрываясь, осторожно берет его в руки. — Не увлекайся только — это его не исцелит навсегда. Напасть в корне решать надо, а тут только родная душа поможет — горе разделить. Ян едва поджимает губы, разглядывая бутылек. Каким же в действительности отвратительным человеком он был — только корил себя за невнимательность, как тут же наступил на те же вилы, да еще как! Разве ж можно было, лежа в объятиях, не заметить очевидного? — Снова нам жизнь спасаешь… — Да полно уже! Я свое отжила, а вам еще с полвека самим свои души спасать. — Спасибо тебе, — Ян вымученно улыбается, и скрюченные пальцы старушки удивительно крепко сжимаются на его запястье. — Пропадет без тебя, так и знай, — ее голос делается тише и жестче, от чего по загривку проползает табун мурашек. — На своей совести его груз потащишь, коль помочь не сподобишься. В расстроенных и спутанных чувствах Ян вновь выходит на солнце, уже бережно спрятав флакончик в свой кошель. Индро уже вернулся и возился вокруг отдохнувшей лошади. От его вида внутри все сжалось, да с такой силой, будто на шею снова накинули удавку. Еще до того, как успеть подумать, он уверенным шагом подходит ближе и останавливается почти бок о бок, теперь уже въедливо изучая знакомые черты лица. — Когда ты последний раз спал? — Ян хмурится, теперь уже подмечая углубившуюся темноту под глазами и уставший вид друга. — Почему не сказал, что… все так плохо? Ты ведь не спал прошлой ночью, да? И до этого? — он едва ли не мечется, стараясь смотреть прямо в глаза, чтобы Индро не смог увильнуть от ответа. — К черту эту лошадь и лук, ты же в седле не удержишься!

Индро

Ян молчит. Индро украдкой бросает на него несколько озадаченных взглядов, но пан так и не проронил ни слова. Птичка перестала петь… Скалица стояла на залежах руды, и сызмальства Индро с друзьями бегали вокруг шахт, завороженные тем, насколько глубоко во чрево земное уходят тёмные тоннели… Несчастные случаи всегда сопровождали этот опасный промысел. Каждый год уносил не один десяток жизней, но серебро всё же стоило того, чтобы новые и новые люди спускались глубже и глубже во тьму. Немногим из рудокопов удавалось дожить даже до двадцати… Но был в деревне один мужик. Вроде бы его имя было Йиржи, но в деревне все звали его Чёрным: он дольше всех проработал на рудниках и мог рассказать такое, от чего у мальчишек вроде молодого Индро кровь в жилах стыла. От него юноша узнал, зачем, спускаясь в шахты, рудокопы берут с собой клетки с птичками: маленькие пёстрые канарейки пели от заката и до рассвета без устали, но стоило почуять смерть — замолкали. Конечно, Чёрный объяснял их удивительную способность так, будто канарейки настолько малы и проворны, что могут заглянуть за саму ткань бытия и увидеть погибель заранее… Дескать, здесь замешано что-то потустороннее. Но потом пришла наука в лице столичного гостя пана Радцига и разъяснила, что птички просто чуют ядовитый газ, выделяющийся в шахтах, оттого и прекращают петь. И сейчас, идя рядом с Яном, молчаливо восседающим на коне, Индро не мог избавиться от чувства тревоги: раз уж канарейка в золотистом гамбезоне умолкла — быть беде. Тревога только усиливается, когда Ян больше не удостаивает своего слугу даже словом вплоть до тех пор, пока дом не погружается в сонную тишину. Павлена всё-таки уступает пану свою кровать и жёстко одёргивает Индро, пожелавшего вмешаться. «Мама всё равно плохо спит — я займу её кровать. Она хотела поплести в тишине на крылечке — ночью не так жарко, и она может подольше посидеть на воздухе». Противопоставить женщине Индро, как это бывает с ним, ничего не смог и, ещё немного повозившись с доспехами, улёгся на сене под крышей, прихватив с собой пару лучинок и книгу о тонкостях боя на мечах, купленную ещё пару недель назад у писца в Кутна-Горе. Ночь за чтением проходит почти незаметно. Увлечённый витиеватым слогом автора, Индро не заметил, как минула добрая половина ночи. Когда тяжёлая усталость начала одолевать его так, что строчки стали разбегаться, а буквы плясать, он погасил лучинки и уставился в потолок. Сквозь солому просвечивали редкие звёзды, начинающие бледнеть с наступлением рассвета. Веки тяжелели, но страх перед ужасами, которые готовил Индро его редкий сон, был больше. И он не мог заснуть, хотя, признаться, очень хотел. Первые лучи солнца избавили Индро от вынужденной борьбы, и он спустился вниз. В доме все спали, кроме Божены, которая сидела на лавочке у входа и вязала травы в венички для сушки. — Доброго утра, Божена, — вежливо улыбнулся Индро, широко зевая. — Доброго, доброго… Коли поспать удалось, — ответила Божена, не прекращая своего занятия. — Что-то вроде того, — смущённо улыбнулся Индро и зачерпнул воды из бадьи, чтобы умыться, насколько она позволяет. — Может быть, тебе помочь чем-нибудь? Не каждый день мужские руки в вашем доме появляются, надо думать, — поспешил перевести тему Индро. — Что правда, то правда, — улыбнулась Божена. — Хоть мы и к мужскому делу привычные… Всё больше Павлене беречься надо, а меня уже глаза подводят… — Говори, не стесняясь. До той поры, как пан проснётся и надобно нам будет в дорогу отправляться, ещё уйма времени. Божена как-то задумчиво и многозначительно улыбнулась. — Коли так: будь добр, Индро, наколи дров да снеси их в сарай, чтобы дождь не намочил. К часу, когда в доме заслышался голос Яна, Индро не только выполнил просьбу Божены, но и успел взбодрить себя свежесваренным Петушком, пообщался с местным аптекарем и даже заглянул в таверну, чтобы в очередной раз принести свои извинения хозяйке. Но она выгнала его взашей и сказала, что если он явится ещё раз, она пустит его на суп. В сердце радостно дёргает, когда знакомый силуэт показывается поблизости. Отвлекаясь от сбора сумок, Индро поворачивается пану навстречу, скосив губы в полуулыбке, готовый поприветствовать его, но слова обрываются на половине, ударившись о хмурую озабоченность Птачека. — Э-э-э, что?.. — опешил кузнец от потока вопросов. — С чего ты взял? — Индро отводит взгляд, пробегая ладонями по ремешкам на седле. — Я… просто… Я в порядке, правда, — качает головой Индро, — просто, наверное, привык к мягкой постели, вот и ворочаюсь на соломе, — отмахивается кузнец, стараясь придать себе непринуждённый вид. — Давай лучше о другом: ты готов ехать? Ещё полчаса промедления, и до разбойничьего лагеря мы доберёмся только затемно. Едем скорей! От озера веяло прохладой, но мурашки по спине ползли совсем не от этого. Безмятежность озера и красота природы сейчас казались зловещими — будто коварная насмешка судьбы над скоротечностью и хрупкостью человеческой жизни. Застыв перед взрытой землёй и наспех водружёнными крестами авторства неизвестного могильщика, Индро тяжело вздохнул. Он не успел слишком сильно привязаться к людям Птачека. По факту у него и времени толком не было, чтобы получше их узнать. Но каждый из них явно не заслуживал такой смерти — да ещё и, как впоследствии выяснилось, по неумолимой случайности и недопониманию… Индро бросил встревоженный взгляд на Яна, опасаясь увидеть его печаль и сожаление. Ведь он знал этих людей куда дольше, чем Индро. Многое связывало его с ними, памятуя его любовь кутить с подчинёнными. Всякий муж, взявший в руки меч, прекрасно понимал, что дожить до старости, не погибнув от этого же меча, едва ли суждено. Но… — Я… сделал тут кое-что, — нарушив тяжёлую пелену молчания, произнёс Индро, доставая из седельной сумки небольшую деревяшку — широкое, но тонкое поленце с корой, очевидно, отбракованное во время колки дров. На гладкой стороне были выцарапаны имена тех, кто остался навсегда любоваться этим прекрасным видом. Вооружившись плотной бечёвкой, Индро плотно примотал табличку к одному из крестов, стоящему рядом с запачканным кровью и грязью ярко-жёлтым стягом Пиркштайнов. Всё, что оставалось — помолиться, чтобы души погибших отыскали дорогу домой.